– Да что уж, – махнул он обреченно, не поверив ее словам. – Идемте, раз такое дело.
В прямом смысле «прямо на коленке», сидя на стуле за кулисами, пока шло налаживание аппаратуры, Глафира придумала и написала сценарий нового, уникального представления, скомпоновав его из разных номеров, которые у них были отработаны, включив и те, которые не вошли в утвержденную программу, и пару номеров из старой студенческой работы. Быстро пробежалась с ребятами по сценарию, переговорила с техниками по свету, звуку, по минусовке, еще раз повторили с артистами последовательность выхода, прогнали сценарий. Попросили Степана Васильевича поставить в глубине сцены лавки и стулья. И…
Глафира вышла первой и, пока шла к микрофону, укрепленному на стойке на краю, в центре сцены, всем телом улавливала тяжелое неодобрение, накатывающее на нее волнами из зала.
Она встала перед микрофоном, взялась за него двумя руками, словно ища опоры, и произнесла вступительное слово:
– Мы не будем давать концерт. – Выдержала паузу, переждав, пока затихнет пробежавший по рядам шепоток, и продолжила: – Сегодня не будет никаких аплодисментов, потому что все, что мы представим, это не игра и не выступление артистов, это дань нашего глубокого уважения и поклон до земли всем вам за ваш неизвестный, великий, каждодневный подвиг. Мы посвящаем наше выступление светлой памяти вашего погибшего товарища Федора Красавина. И вам.
Глафира замолчала, тихо заиграло фоновое сопровождение, а из правой кулисы медленным шагом, с гитарой на ремне, перекинутом через плечо, шел к микрофону, как центральной точке всего сегодняшнего выступления, Паша Рогов, запевая своим потрясающим мощным голосом: «Маятник качнется – сердце замирает».
Пел он, не подражая Градскому, но эффект его исполнения был не менее потрясающим и проникновенным, чем у автора.
Глафира медленно, не поворачиваясь спиной к зрителям, отступала назад – в сгущающуюся темноту. Специально создали такой эффект – сзади темно, лишь угадываются силуэты – а у края сцены неяркий свет, выхватывающий фигуру выступающего.
Паша закончил песню и в наступившей абсолютной тишине, пока еще звенели струны последним взятым аккордом, из-за его спины вышла к стойке с микрофоном Алла и, как Глаша до нее, взялась за него двумя руками и начала читать «Реквием» Роберта Рождественского.
А Павел медленно, так же, как Глафира до него, не поворачиваясь спиной к зрителям, отступал назад, удаляясь в глубь сцены, словно растворялся в темноте. Алла закончила читать и из левой кулисы, с микрофонной гарнитурой, с гитарой, как и Паша перед ним, вышел Славик Махов, ударив по струнам пальцами, и зазвучал «Камикадзе» Розенбаума.
Он шел к центру сцены, к точке, обозначенной стойкой с микрофоном, а Алла медленно спиной удалялась назад – еще одна тающая в темноте фигура.
У Славы не столь сильный голос, как у Павла, но очень необычный тембр: чуть хрипловатый, глубокий. Этой песне Розенбаума он подходил как никакой другой. Он пел очень классно, Глафиру словно током прошибало от этих строчек, пропеваемых эмоционально, искренне, с нажимом.