К удивлению Приама, в лагере ощущался не триумф, а печаль, подобная той, что царила у него во дворце. Он уловил обрывки грустных песен и прерывистый собачий лай. Большинство воинов удалились на ночь или, как нетрудно было понять по соответствующим звукам, напивались в укрытиях. Стражник признался, что Агамемнон щедро раздавал вино из последней доставки продовольствия из Ахеи, дабы поддержать боевой дух ахейцев. Всякий раз, когда мимо ковылял какой-нибудь кутила, часовой делал вид, что ругает Приама с Идеем, как ленивых рабов. Когда они добрались до места, Приам был бледен и его трясло от усталости, страха и напряженного ожидания. Он поблагодарил стражника, уверил его, что тот получит свою награду, и велел Идею ждать снаружи. Прерывисто дыша и вознеся безмолвную молитву богам, он шагнул в мое укрытие. * * * Поступь его была тиха, как у птахи. Прежде чем я успел обнаружить присутствие Приама, он преодолел разделявшее нас расстояние и упал на колени перед моей кушеткой, на которой я лежал и рассеянно пощипывал струны лиры. От его внезапного появления – болезненного цвета лица, безумных глаз и стоящих дыбом, словно лепестки одуванчика, белых волос – у меня перехватило дыхание. На несколько мгновений я остолбенел и не признал в нем царя Трои. Я тряхнул головой, потом еще раз, чтобы она прояснилась, спустил ноги на пол и даже ухитрился поднять руку в знак приветствия. Мои компаньоны – колесничий Автомедон и конюх Алцимус – накрывали поздний ужин, стараясь вывести меня из состояния апатии. Они уставились на Приама в не меньшем удивлении, чем я сам, но прежде, чем они успели потребовать от него объяснений, он обхватил руками мои колени и разразился тирадой, которую явно отрепетировал заранее. – Ахиллес, посмотри на меня и вспомни собственного седобородого отца. Мы с ним должны быть примерно одного возраста. Мы устали от постоянных тревог… Я потянулся к его костлявым плечам, намереваясь поднять с колен, но он отпрянул. Я сделал знак Автомедону и Алцимусу, чтобы они оставались там, где находились. Я смог бы справиться с престарелым убийцей и без их помощи, если у него имелись такие намерения. Когда он продолжил свою речь, голос его дрожал: – Царь Фтии удачливее меня. Он каждый день страшится получить дурную весть о своем сыне, и когда она не приходит, у него еще остается надежда. У меня надежды уже нет. Все мои самые смелые сыновья мертвы. Гектор, самый храбрый из них, моя самая большая надежда, мертв. Сжалься надо мной, над отцом, целующим руку, убившую его детей. Он нащупал мою руку, и я позволил ему взять ее. Его губы, легкие и сухие, царапнули мою кожу. Его борода щекотала. – Ты осмелился прийти сюда? Ты храбрее всех своих сыновей, – сказал я. – Разве твой отец не сделал бы того же для тебя? Или Гектор для своего сына? Ахиллес, благородный Ахиллес, молю тебя, отдай мне моего мальчика. Теперь, когда он объявил, зачем пришел, он забыл о своих лукавых доводах и разрыдался. Слезы потоком катились по его щекам. Его грудь вздымалась. Он хватал ртом воздух.
Автомедон и Алцимус опустили головы. Я тоже опустил. Казалось, на мои плечи навалился груз. Мысленным взором я увидел Пелея, оплакивающего меня в своем дворце. Увидел свою мать на смертном одре, услышал ее предсмертный хрип. Увидел Патрокла, моего бедного пронзенного Патрокла, и застонал от горя, столь же безутешного, как в тот миг, когда мне сообщили о его гибели. Перед моими глазами пролетело бесчисленное количество других лиц – множества друзей, которых я лишился на этой безжалостной Троянской равнине. Я увидел Патрокла. Патрокла, Патрокла. В настоящее меня вернуло ощущение того, что Приам сжимает мои ноги. Он повис на мне, будто не столько умоляя, сколько стараясь удержаться и не упасть. Я взял его руки. – Если бы только наши слезы могли вернуть их к жизни, они бы уже сидели рядом. Я временами в самом деле думал, что мое горе или моя злость сможет вернуть его, но все, что я делаю, не приносит результата. – От этого осознания, от чувства пустоты внутри у меня все заныло. Конечно, я всегда понимал, хотя в той же степени не хотел в это верить. – Они живут в нашей памяти, пока живы мы сами. А это ведь означает, что мы должны о себе заботиться? Встаньте и сядьте рядом со мной, ваше величество. – Нет, – отрезал Приам. – Ты думаешь, я смогу спокойно сидеть, пока мой сын лежит облепленный мухами? – Придя в себя, он чуть ссутулился и сдался, приняв мою помощь. Его суставы скрипели и хрустели, когда я помогал ему встать на ноги. Усадив его на кушетку, я укрыл его трясущиеся ноги покрывалом. – Я вас ненадолго оставлю, наедине с вашими мыслями. Автомедон, Алцимус и я вышли из укрытия на свежий ночной воздух, где нас дожидался Приамов гонец с целой повозкой выкупа. Одного взгляда на поклажу было достаточно, чтобы убедиться в том, что Патрокл получит достойную замену телу Гектора. Я выбрал среди вещей в повозке лучшие мантию и тунику, чтобы обернуть ими Оплот Трои. Приам не должен увидеть его истерзанный труп до тех пор, пока не отъедет подальше. Когда я попросил Брисеиду и Ифис омыть и натереть тело, они заулыбались почти блаженно, хотя работа была ужасной. Когда все было готово, я водрузил завернутый в саван труп на носилки, а мои друзья помогли погрузить их на повозку. Даже приторная пикантность ароматных масел, ладана и мирры не могла заглушить смрада разложения. Вернувшись в укрытие, я пригласил Приама разделить со мной трапезу. Сегодня наше горе примирило нас, и мы могли начать с ним смиряться. Но завтра троянский царь и я снова должны стать врагами. Он едва притронулся к холодной баранине, хлебу и вину, которое я сам налил ему. Приам бросил несколько крошек на пол в качестве подношения и тихо проговорил: – Солнечный Бог Земли, позови дух Гектора есть и пить с тобой вечно. Его подергивающееся лицо выдавало нетерпение взглянуть на сына, увидеть то, что невозможно будет забыть. Время от времени наши взгляды встречались, и мы вздыхали. Наконец я сказал: – В иной ситуации мы могли бы стать друзьями: вы, Гектор и я.