— Ты мыслишь человеческими пороками, Александр, — ровно произнес я. Меня всегда утомляла эта людская привычка проецировать свою гниль на всё, чего они не понимают. — Вы веками придумывали сказки про кровавые утопии или бунтующие машины, уничтожающие человечество, просто потому, что сами только и умеете, что угнетать и уничтожать.
Я посмотрел ему прямо в глаза, и он неуютно поежился.
— Забудь про «поровну». Равенство — это искусственная попытка усреднить эффективность. Я не политик, чтобы гнать вас в светлое будущее из-под палки. Насилие нерентабельно.
Я сделал паузу, позволяя ему обдумать мои слова.
— Я строю систему. Экосистему, если хочешь. А в идеальном механизме нет понятий «награда» или «наказание». Есть только термодинамика. Тот, кто учится, кто строит и создает — генерирует энергию. И система автоматически направляет ему ресурсы, лучшее обеспечение и возможности, просто потому, что это повышает её общий КПД.
— А те, кто не хочет? — тихо спросил Император.
— А тот, кто хочет лежать на печи — пусть лежит, — холодно отозвался я. — Я не буду бить его кнутом. Я просто исключу его из уравнения. Он не производит пользы, значит, на него не тратится энергия. Он становится инертной массой. Никакой злобы или мести, Александр. Просто если шестеренка отказывается крутиться, на нее перестают расходовать масло. Вот и вся логика. Никакой морали. Только чистая причинно-следственная связь.
Александр молчал долго. Переваривал. А потом медленно кивнул, и в этом кивке было первое, ещё робкое понимание пугающе нечеловеческой логики, с которой ему теперь предстояло жить.
— Кажется, я начинаю видеть, Лорд.
— Начинаешь, — согласился я. — Ну что же, это уже кое-что.
Я снова взял остывшую чашку и глянул в окно, на разгорающийся рассвет. Где-то там, за этими стенами, просыпалась страна, которую мне предстояло перекроить. А мне всего-то и хотелось, чтобы, когда я закончу, меня наконец оставили в покое среди моих роз.
Хотя бы ненадолго.
С подоконника донеслось сытое урчание. Мурзифель разлёгся там ещё на рассвете, растёкшись по тёплому камню чёрной кляксой, и дремал вполглаза, но уши его чутко поворачивались на голоса. Древний Пожиратель Миров, застрявший в теле обычного кота, снова слушал чужой разговор, не размыкая век.
«Соба-а-ачатся», — лениво протянул он мне в голову. Телепатия его расходилась на всех в комнате разом. — «Все эти двуногие только и знают, что грызться за место у кормушки. Хотя…» — кот сладко потянулся, выпустив когти, — «за кормушку и я погрызусь, чего уж. Кстати, Хозяин, ты им скажи, чтоб на своём сборище колбаски хорошей заказали. Той, копчёной. Полезный народец, что ни говори. Сосиски вот выдумали. За одно это можно простить им всю их суету.»
Александр напрягся. Он до сих пор вздрагивал, когда голос кота раздавался прямо у него в черепе.
Я не ответил коту. Но ленивое его бурчание, как ни странно, легло удачно и подтолкнуло к мысли, что давно во мне зрела.
Совет, который я созвал, был нужен. Я собирал его не для забавы, а чтобы разом просеять всю верхушку страны через одно сито. Отделить тех, кто ещё на что-то годен, от тех, кто давно превратился в балласт. Дело полезное, и я доведу его до конца. Но сидеть там, вникая в каждую склоку за должность, — на это у меня попросту не было ни времени, ни желания. Политика работа медленная и грязная, а меня ждали дела иного порядка. Ведь настоящая ценность этой земли была совершенно в другом.