— Товарищ, — стыдливо промолвил покойник профессорского вида. — Вы, пожалуйста, пишите быстрее, я уже третьи сутки здесь маюсь… — Вы, вероятно, профессор? — высказал предположение Лютиков. Благообразное лицо его собеседника стало смущенным. — Я — литературный критик Ставридин, — сухо сказал он. — А вы здесь в каком качестве? Прозаик, драматург или поэзией увлекались? — Я — поэт, — признался Лютиков. — А где взять анкету, не подскажете? — В конторке, — сказал Ставридин. Вздохнув, он заметил: — Хорошо вам, у вас Муза… — А где же ваша покровительница? Ставридин вздохнул еще печальнее и выразительно развел руками: — Критиков музы не обслуживают, — недовольно сказал он. — И я скажу, что это в корне неправильно. Но кто с нами советуется, нас и на Земле не особо любили. Какое отношение может быть к человеку, который постоянно тычет вас носом в ваши собственные недостатки и говорит: а король-то голый! Но ведь мы из благих побуждений. Ведь исключительно из благих! Писателей стало много, а нас, критиков, не прибавилось! Но почему-то ни у кого даже мысли не возникает, что нас надо беречь, напротив, все так и норовят высказаться о нас неблагоприятно… Эх, люди! — Чья бы корова мычала! — грубо оборвала Ставридина подошедшая душа крепкого сорокапятилетнего мужчины, чье лицо показалось Лютикову странно знакомым. — Из благих намерений вы нас критикуете, как же! А ведь слабо самому за роман взяться или за эпическую поэму? Кишка тонка, самому попробовать! А других, значит, критиковать можно! Ах, вы наши Белинские! Добролюбовы вы наши! Скройся с глаз моих, гнида, думаешь, я не знаю, кто на меня в Госкомиздате внутреннюю рецензию кропал? Тоже скажешь, что из благих побуждений дерьмом меня поливал? Ставридин принялся визгливо оправдываться, душа на него наседала, яростно размахивая руками, и Лютиков наконец узнал ее. Это был Максютин, прозаик из Мухоногинска, с которым Лютиков познакомился на семинаре молодых писателей года три назад. По неизвестным причинам все молодые писатели, участвовавшие в этом семинаре, были в возрасте от сорока до пятидесяти пяти лет. Но семинар получился хороший. Талонов на водку еще не было, а настроение у всех участников семинара было приподнятым — не каждый год удается выбраться в хорошей компании от семьи и начальников отдохнуть. Народ на семинаре собирался самый разнообразный, правда, по каким-то причинам больше всего среди начинающих писателей было медиков, литераторов, которые подобно Лютикову работали на заводе или другом промышленном производстве, было крайне мало, и по этой причине держались они скованнее других. Все, за исключением Максютина. Максютин Лютикова не узнал. В компаниях на семинаре Лютиков не выделялся, там блистали фигуры вроде Дмитрия Пригова с его эпической поэмой «Махроть всея Руси». Что говорить, неистовая и заметная была фигура, декламирующая: Когда бывает воспаришь.
К Сорокину там полетишь Иль к Кабакову полетишь Иль к Мухоморам полетишь К Орлову полетишь: Мой друг, смотри какая тишь Какая тишь и благодать А глядь — из них одна махроть Лезет Блядь… {1} Мог ли Лютиков со своими лирическими стихами тягаться с такими столпами российской словесности? Да его строки никакого сравнения не выдерживали с теми же приговскими упражнениями: Она же личиком блеснула И губки язычком лизнула. Крысиным личиком, как Литит Прильнула ко мне и говорит: Что, б…, сука П… гнойный Г… недокушанное Вынь х… изо рта А то картавишь что-то… {2} Между тем в спор критиков и литераторов начали ввязываться новые фигуры, лай уже поднялся совсем неимоверный и слышно было: «А кто на меня в восемьдесят втором донос в КГБ писал? Пушкин писал? Ты, сука, писал!». Мученику компетентных органов фальцетом вторила чья-то худая и небритая душа с кавказским носом и кавказским же акцентом: «Из-за вас, козлов, Бродскому в Штаты уехать пришлось! Я бы сам уехал, да Родину люблю!» «Какую Родину, ара? — возражали ему. — Ты еще о березках среднерусской полосы заикнись! Где ты их нашел в своих кавказских юрах, березки наши?» Кто-то уже кого-то довольно невежливо толкал и горячился: «А кто у меня Алку увел? Она тогда со мной в ресторан пришла, а ты, гад, увел ее! Добро бы по-честному, так нет — через окно мужского туалета убежали!» Неизвестно, чем бы закончился этот спор, но тут споривших накрыла странная тень. Подняв глаза, все увидели грозного мужика в золотистом одеянии, который, по-орлиному редко взмахивая крыльями, плыл над землей, зорко поглядывая вниз. Выкрики в собравшейся толпе сразу стихли, да и сама толпа как-то незаметно рассосалась. Заодно она унесла куда-то Максютина и Ставридина. Лютиков облегченно вздохнул и принялся, сидя на траве, заполнять анкету. Вопросы в анкете были нетрудными, и в целом сама анкета напоминала ту, что обычно заполняется при поступлении на работу в режимные предприятия. Точно так же в ней интересовались судимостями, национальностью и отношением к конфессиям, партиям и наличием родственников в Аду. Уже по этому вопросу Лютиков понял, что он попал в Рай. И ему сразу стало легче. Муза Нинель появилась, когда Лютиков подписывал анкету. Выхватив сдвоенный листок из рук своего протеже, Муза, одобрительно кивая, пробежала ее, хмыкнула чему-то своему и скрылась за дверью. Через некоторое время она вышла, держа в руках золотистую авторучку и блокнот. — Держи, — сказала она. — Вечная ручка-самописка и бесконечный блокнот. Это теперь твое имущество, дружочек, так что обращайся с ним бережно. Потерять, правда, ты его не потеряешь, но вот списать у тебя могут. Здесь народ тертый, опомниться не успеешь, как твои стихи кто-нибудь спишет и за свои выдаст. Лютиков засмеялся. — Ну что еще?— спросила недовольно Муза. — Пошли! — Ручку отдать надо, — виновато сказал Лютиков. — Жалко человека, третий день уже в очереди стоит. Нинель выхватила у него ручку критика Ставридина и швырнула ее на землю.
