Алёна Сергеевна Кузнецова была женщиной серьёзной — положение обязывало. Без малого тридцать лет она отдала муниципальной службе, начав с крохотного кабинета на первом этаже администрации, где принимала население, и дослужившись до заведующей целым отделом. За эти годы через её руки прошли тысячи жалоб, просьб и скандалов, а перед глазами промелькнули такие человеческие истории, что хватило бы на несколько сезонов остросюжетного сериала. Поэтому Алёна Сергеевна искренне полагала, что ничто на свете уже не способно её удивить.

Как же она заблуждалась!

В один совсем не прекрасный момент она очнулась в незнакомом месте. И место это не имело ничего общего с её уютной спальней в элитной многоэтажке, где она совершенно точно легла в кровать накануне, привычно выставив будильник на половину седьмого.

Здесь воняло сыростью, застарелым потом и чем-то кислым, химическим. Тусклая лампочка без абажура раскачивалась под низким потолком, выхватывая из полумрака обшарпанные стены с бурыми потёками и грязный бетонный пол. Типичный бандитский притон — из тех, что Алёна Сергеевна видела разве что в криминальных новостях и всегда переключала канал.

Тело болело так, словно каждый нерв подожгли изнутри. А прямо перед ней стояли двое мужчин — здоровенные, небритые, в засаленной одежде. Лица у обоих были тупые и жестокие, как у дворовых псов, привыкших кусать без предупреждения. В руке одного из них поблёскивал раскалённый паяльник, и Алёна Сергеевна с ужасом поняла, что именно объясняет жгучую боль от ожогов, пульсирующую по всему телу.

Нет. К такому жизнь её точно не готовила. Ни один приём граждан, ни одна комиссия, ни одна проверка из области.

Алёна Сергеевна закричала — страшно и отчаянно, переходя на ультразвук. И в тот же миг что-то обжигающее вспыхнуло у неё в груди и рванулось наружу неведомой силой. Вылетели все окна разом — со звоном и грохотом, осыпав пол битым стеклом. Оба мерзавца отлетели к стенам, точно их отшвырнула невидимая рука.

А потом навалилась усталость — тяжёлая и свинцовая, — сползти на грязный пол Алёне Сергеевне не дали верёвки.

Но сюрреализм происходящего на этом не закончился. Откуда-то раздались множественные хлопки, похожие на выстрелы или запуск хлопушек, и грязную комнату вдруг заполнили люди. Очень странно одетые люди. Мужчины в одинаковых алых мантиях до пола и с палочками в руках — самыми настоящими деревянными палочками, — выставленными перед собой, как оружие.

— Так, и что здесь у нас? — деловито спросил один из них по-английски, окидывая взглядом разгромленное помещение.

Алёна Сергеевна открыла рот, пытаясь сказать хоть слово, но темнота милосердно накрыла её с головой.

В себя женщина пришла во второй раз уже в каком-то подобии больничной палаты. Белёные стены, высокий сводчатый потолок, рассеянный свет из узких окон — всё незнакомое и странное, но хотя бы чистое. Пахло травами и чем-то горьковато-мятным.

К кровати подошёл врач — немолодой мужчина в светло-зелёной хламиде до пола. Цветом она напоминала форму хирургического отделения, но покрой был совершенно диковинный: широкие рукава, высокий воротник и витые застёжки. Ничего подобного за долгие годы общения с бюджетной медициной Алёна Сергеевна точно не встречала.

— Мисс Принц, как вы себя чувствуете? — спросил врач по-английски, участливо склонившись к ней.

Английский Алёна Сергеевна знала неплохо — служебные командировки и курсы при администрации сделали своё дело, — хотя до свободного владения было далеко. Но на простой ответ сил хватило.

— Спасибо... очень плохо, — выдавила она.

Тело по-прежнему горело болью, а разум отказывался складывать происходящее в хоть сколько-нибудь логичную картину. Какая «мисс Принц»? Где она? Что за люди в алых мантиях? Почему от её крика вылетели окна?

— Ничего, не волнуйтесь, сейчас подлечим, — доктор ободряюще кивнул и вдруг достал из рукава тонкую деревянную палочку.

Он взмахнул ею над пациенткой, забормотал что-то мелодичное и совершенно неразборчивое, и Алёну Сергеевну тут же окутала мягкая, тёплая волна. Веки потяжелели. Боль начала отступать, растворяясь где-то на границе сознания. И женщина уснула — впервые за это безумное время спокойно и глубоко.

Ей снилась чужая жизнь. Или, вернее, жизнь, которая каким-то непостижимым образом стала теперь её собственной.

Эйлин Принц — последняя в роду.

Отец, сэр Октавий Принц, погиб во Вторую мировую, когда дочери едва исполнилось три года. Мать продержалась ещё шесть лет и умерла при странных, так и не прояснённых обстоятельствах. Девочку забрала к себе троюродная тётка с отцовской стороны — не столько из родственной любви, сколько ради небольшого фамильного дома Принцев, который она поспешила унаследовать.

Впрочем, ни замков, ни лордства у Принцев не было и в помине. Их далёкий предок прибыл в Британию из Испании в свите Екатерины Арагонской — придворным целителем-зельеваром. Позже остался при дворе Генриха Восьмого, уже после скандального развода короля с первой женой, и за верную службу получил рыцарское звание. Титул давал право именоваться «сэром», но отнюдь не «лордом». Семья была довольно известна в магическом сообществе — старинный род, уважаемое имя, — однако богатства за Принцами не водилось никогда. Достаток — пожалуй. Но и те времена давно канули в Лету. К началу Второй мировой род погряз в долгах и нерешённых проблемах.

Сэр Октавий, впрочем, оказался человеком предусмотрительным. Понимая, что родня будет зариться прежде всего на дом. Он составил магический контракт: те, кто получит недвижимость, обязаны вырастить и выучить его дочь, причём непременно в учебных заведениях из утверждённого им списка. Родовые сейфы в Гринготтсе оставались для тётки недоступны — впрочем, там и не было ничего особенно ценного. Немного золота, артефактное оборудование для зельеварения да фамильные книги. Того скромного наследства, что удалось получить через опеку, едва хватало на образование последней наследницы рода.

А потом родился Северус.

Поначалу всё шло неплохо. Тобиас возвращался с фабрики усталый, но довольный, подбрасывал сына к потолку и даже случалось, приносил жене цветы — мятые астры с рыночного лотка, но Эйлин принимала их с радостью. Однако по мере того как мальчик рос, иллюзия семейного благополучия начала трещать по швам.

Северус не был похож на Тобиаса Снейпа. Абсолютно.

Чёрные, как вороново крыло, волосы. Тёмные, почти непроглядные глаза. Длинный прямой нос и формирующийся римский профиль — жёсткий и породистый, не имевший ничего общего с простоватым веснушчатым лицом рыжего фабричного наладчика. Мальчик всё больше напоминал сэра Октавия — о чём Эйлин при каждом удобном случае напоминала мужу, доставая со дна сундука единственную сохранившуюся колдографию отца. «Вылитый дед, — говорила она. — Порода Принцев».

Тобиас кивал, но верил всё меньше. Смешки приятелей в пабе, косые взгляды соседок через живую изгородь, двусмысленные шуточки за его спиной — всё это копилось, как вода за плотиной, и он начал всё чаще срываться. Сначала на жене — грубым словом, хлопнувшей дверью. Потом на сыне — окриком, от которого мальчик вздрагивал и сжимался.

А когда у Северуса начались стихийные магические выбросы, плотину прорвало окончательно.

В тот день Тобиас орал так, что стёкла в кухонном окне дребезжали. Трёхлетний Северус забился под тяжёлый дубовый стол и сидел там, обхватив колени, — маленький, черноволосый, с огромными испуганными глазами. Да, Тобиас знал, что жена — ведьма. Такое в одном доме не скроешь: котёл в подвале, пучки трав под потолком, склянки с мутными жидкостями на полках. Знал и терпел, потому что Эйлин варила зелья для аптеки Шайверетча, а деньги в доме лишними не бывают. Он было попытался запретить это «непотребство» — но жена спокойно спросила, хватит ли его фабричного жалованья на всё. Тобиас отступил. Практичность в нём всегда побеждала невнятные убеждения.

Но сын-колдун — это было уже слишком.

Все годы замужества Эйлин терпела, стиснув зубы. Терпела грубость, подозрения, скандалы. Терпела, потому что у неё был план, ради которого стоило держаться. Тобиас был бесплоден — хотя сам об этом, разумеется, не знал и знать не желал, — а Эйлин мечтала родить ещё одного ребёнка. Девочку. В арсенале рода Принцев имелись зелья, способные совместить потенциал сквиба и сильной волшебницы, и она трижды проводила ритуал зачатия. Трижды их ждала неудача. То ли родовая магия Принцев противилась тому, чтобы последняя совершеннолетняя наследница рожала от сквиба. То ли дело было в самом Тобиасе — потому что даже его пассии на стороне, о которых Эйлин прекрасно знала, так и не подарили ему ребёнка.

Всё это, разумеется, не способствовало нежным чувствам мистера Снейпа к жене. Впрочем, и сама Эйлин была далеко не ангел. Попытки рукоприкладства она пресекала жёстко — достаточно было одного-единственного случая, после которого Тобиас три дня не мог пошевелить правой рукой, чтобы он усвоил урок навсегда. Но за это пришлось заплатить обещанием: никакой магии при муже. Ни единого заклинания в его присутствии.

И Эйлин платила. Платила временем, которого вечно не хватало. Платила тем, что маленький Северус бегал по улицам Коукворта в обносках, потому что каждый лишний кнат шёл в отложенную стопку — на Хогвартс. Родовой сейф в Гринготтсе давно показал дно, а гордость чистокровной волшебницы не позволяла ей и помыслить о том, чтобы сын учился на попечительские средства, как маглорождённый. Нет. Она — Принц. И её сын будет учиться как Принц.

К тому моменту, когда Северус получил письмо из Хогвартса, Эйлин собрала достаточно, чтобы оплатить обучение до пятого курса. Собрала и отправила сына — с облегчением, гордостью и тихой надеждой, что у него всё сложится иначе.

Но едва мальчик перешёл на второй курс, в Коукворте начались проблемы. Фабрика, кормившая полгорода, стала сокращать рабочих, и Тобиас Снейп оказался в числе первых, кого выставили за ворота. С этого момента всё покатилось по наклонной. Мистер Снейп, не нашедший другой работы, связался с портовой контрабандой. На все вопросы жены огрызался: деньги в дом несу — и молчи, женщина. Не лезь не в своё дело. Иди на кухню.

Так, они прожили ещё несколько лет — в тяжёлом, хрупком равновесии. Эйлин копила на шестой и седьмой курс, варила зелья допоздна, считала каждый пенни. К тому времени, когда Северус уехал на пятый курс, нужная сумма, наконец, была собрана.

А через два месяца на пороге их дома в Тупике Прядильщиков появился констебль.

Он был молод, растерян и явно тяготился тем, что ему предстояло сообщить. Мял в руках форменную фуражку, смотрел куда-то мимо лица Эйлин и говорил казёнными фразами, точно читал по бумажке. Тобиас Снейп найден мёртвым. Ножевое ранение. Предположительно — драка. Тело обнаружено в портовых доках Тисспорта.

Эйлин выслушала молча, не изменившись в лице. Поблагодарила. Закрыла дверь.

И только потом, прислонившись спиной к холодной стене прихожей, позволила себе подумать. Коукворт находился в окрестностях Дарема, а Тисспорт — на побережье, в доброй сотне миль. Какая драка? С кем? Тобиас был грубияном, но не дураком — в портовые доки чужого города он мог попасть только по делу. По тому самому делу, о котором велел жене молчать и не лезть.

Эйлин сразу поняла: здесь дело нечисто. Но что с этим делать — не знала совершенно.

Но пока её никто не трогал.

Эйлин по-прежнему работала в аптеке мистера Шайверетча, но теперь, оставшись без мужа, наконец, позволила себе то, о чём мечтала годами: подключила камин к каминной сети. Зелёное пламя вспыхивало каждое утро в очаге на Тупике Прядильщиков — и через мгновение Эйлин уже стояла в тесной подсобке аптеки, стряхивая сажу с мантии. Ни автобусов, ни мокрых улиц, ни случайных встреч. Дом на Тупике Прядильщиков был надёжно укрыт рунными цепочками и охранными заклинаниями, которые Эйлин кропотливо обновляла каждую неделю. В маггловский Коукворт она выходила только за продуктами и старалась делать это как можно реже. А когда в магическом квартале на Яшмовой площади разворачивался субботний рынок, закупалась там — подальше от чужих глаз.

Долго лежать в больнице не пришлось. Уже на следующее утро в палату заглянул знакомый целитель — тот самый немолодой мужчина в светло-зелёной хламиде, который встретил её в первый день. На этот раз он выглядел куда веселее: бодро пролистал пергамент с результатами диагностики и с явным удовольствием сообщил, что миссис Снейп полностью здорова.

Алёна Сергеевна и сама это чувствовала. Ещё вчера, окончательно придя в себя, она с удивлением отметила, что боль ушла без следа — ни шрамов, ни стянутой кожи на месте ожогов, словно их не было вовсе. А сегодня к хорошему самочувствию добавилось кое-что новое: мягкое, живое тепло в животе и странное ощущение, будто окружающий мир стал ярче. Краски сделались насыщеннее, контуры — чётче, даже тусклый больничный свет казался теперь золотистым. Магия Эйлин Принц, придавленная годами вынужденного брака и вечной экономии на себе, словно расправляла крылья в исцелённом теле.

Задерживаться Алёна Сергеевна не стала. Поблагодарила целителей — сдержанно, но искренне, — подписала пергамент о выписке и узнала, что плату за лечение и зелья уже списали с её личного счёта в Гринготтсе. Сумма, надо полагать, была ощутимой, но ругаться она не стала. Не сейчас. Подхватила со стула поношенное пальто Эйлин, шагнула в больничный камин, бросила в пламя щепотку летучего пороха и чётко произнесла адрес.

Зелёное пламя взметнулось — и через мгновение она стояла в тесной гостиной дома в Тупике Прядильщиков.

Дом встретил её чистотой и запустением. Тикали часы на каминной полке. Пахло застоявшимся воздухом, пылью и едва уловимо — сушёной лавандой из пучка, давно забытого на крючке у двери. Всё было аккуратно прибрано: кружевные салфетки на подлокотниках старого кресла, вязаная скатерть на обеденном столе, ряд склянок на полке над плитой. Дом женщины, которая привыкла поддерживать порядок даже тогда, когда всё остальное в жизни летит под откос.

Место было для Алёны Сергеевны одновременно знакомым и чужим. Память Эйлин подсказывала, что в этих стенах прожито без малого семнадцать лет — каждый угол, каждая скрипучая ступенька были ей известны. Но прожила эти годы не совсем она. Или всё-таки она? Женщина опустилась в продавленное кресло у камина и некоторое время честно пыталась разобраться: она попаданка в чужом теле? Или родилась в нём и просто на фоне стресса вспомнила прошлую жизнь, другую страну, другое время? Граница между двумя наборами воспоминаний была размытой, и чем больше она думала об этом, тем меньше понимала.

В конце концов, Алёна Сергеевна поступила так, как поступила бы на её месте любая практичная женщина с тридцатилетним стажем на муниципальной службе. Она, подобно Скарлетт О’Хара, решила подумать об этом завтра. Потому что сегодня были дела поважнее.

Положение молодой вдовы Тобиаса Снейпа оставалось серьёзным. Да, от непосредственной расправы её отбили авроры — но сама проблема никуда не делась. Эйлин Снейп по-прежнему была, выражаясь языком, хорошо знакомым Алёне Сергеевне по прежней жизни, «поставлена на счётчик» неизвестным криминальным боссом. А по опыту общения с жалобами граждан и материалами прокурорских проверок она твёрдо знала одно: подобные типы просто так не отстают. Переехать в другой город? Найдут. Спрятаться за магией? Ненадолго — раз уже нашли один раз, найдут и второй. Вопрос должен быть решён, и желательно в её пользу.

Алёна Сергеевна поднялась из кресла, прошла на кухню, поставила чайник на плиту и, пока вода закипала, начала рассуждать — методично, как привыкла на службе, раскладывая задачу на составные части.

Итак, главный вопрос: зачем Тобиас пошёл на обман своего криминального хозяина? От ответа зависел дальнейший план действий. Зачем ему понадобились деньги сверх и без того немалого заработка? И почему он так отчаянно шифровался? Жене он не говорил ни слова. Сына за своего давно не считал. Значит, копил не для семьи. Тогда для чего?

Чайник закипел. Алёна Сергеевна машинально залила кипяток в старый фаянсовый чайник, бросила щепотку заварки — и тут её осенило.

Развод. Он копил на развод.

В Британии семидесятых это удовольствие стоило целое состояние. Даже при лояльном отношении жены мистер Снейп при разводе лишился бы дома — как ни крути, а несовершеннолетний Северус по документам сын Тобиаса. А значит, ему нужны были деньги не просто на адвоката, а на собственное жильё. Причём в хорошем районе — подальше от Тупика Прядильщиков и его дурной славы.

Алёна Сергеевна отхлебнула чаю и прищурилась, перебирая воспоминания Эйлин. Кто там был последней любовницей Тобиаса? Кэтрин. Точно — Кэтрин Доусон, продавщица из магазина одежды на Хай-стрит. Память Эйлин услужливо подбросила образ: пышная, бледно-рыжая, с тусклыми водянистыми глазами и вечно приоткрытым ртом, придававшим ей выражение перманентного удивления. Полная противоположность худощавой, черноволосой, остроносой Эйлин. Что Тобиас в ней нашёл — вопрос риторический, а Алёна Сергеевна была не из тех женщин, что спорят о вкусах.

Зато она была из тех, что умеют считать деньги, особенно свои. И если Тобиас действительно копил на дом и развод, то где-то эти деньги лежали. А найти их — не просто не помешает. Возможно, именно это и поможет решить проблему с криминальным боссом раз и навсегда.

Алёна Сергеевна допила чай, поставила чашку в раковину и позволила себе скупую, чисто чиновничью улыбку. Задача формулировалась предельно ясно. Оставалось приступить к исполнению.

Пассия покойного мужа проживала на другом берегу реки — в одном из тех одинаковых муниципальных домиков, что выстроились вдоль улицы ровным рядом, как солдаты на плацу: красный кирпич, низкая крыша, крохотный палисадник за невысокой оградой. Днём Кэтрин Доусон совершенно точно была на работе — магазин на Хай-стрит открывался в девять и закрывался не раньше шести.

Именно с её дома Алёна Сергеевна решила начать.

Логика была проста и, как всякая хорошая логика, беспощадна. Девица Доусон была, мягко говоря, недалёкого ума и верила своему любовнику на слово. Если Тобиас копил деньги, то прятал их подальше от жены — а его простодушная подруга вряд ли стала бы рыться по углам в поисках чужих заначек. Сама Алёна Сергеевна, разумеется, никогда не хранила бы наличные в чужом доме. Но то она — с тридцатилетним опытом работы в системе, где каждый третий посетитель приходил решать проблемы именно из-за пропавших денег. А бывший фабричный рабочий, всю жизнь прятавший заначки под половицей, мыслил иначе. К слову сказать, в их собственном доме в Тупике Прядильщиков Эйлин могла бы найти тайники мужа с закрытыми глазами — память услужливо подсказывала каждую скрипучую доску и каждый подозрительный стык в кладке. А уж если учесть, что в арсенале этой дамы имелась пара весьма специфических поисковых заклинаний для выявления скрытых полостей и тайников. То шансы мистера Снейпа спрятать от жены хоть пенни стремились к нулю.

Первая часть плана была выполнена успешно: новый дом, пособие, работа. Теперь настало время приступать ко второй части Марлезонского балета.

Ещё во время первого визита в Министерство магии Алёна Сергеевна не только вернула девичью фамилию, но и — по старой привычке — внимательно огляделась. Прошлась по коридорам, заглянула в пару приёмных, непринуждённо поболтала с секретарём на этаже. И, разумеется, взяла на заметку нужных людей из числа старых знакомых Эйлин Принц.

Главной находкой оказалась миссис Доротея Блишвик, урождённая Хопкирк. Дора служила в Отделе неправомерного использования магии несовершеннолетними — должность, которая была негласно закреплена за семейством Хопкирков уже не одно десятилетие и передавалась, как фамильное серебро, от тётушки к племяннице. Но куда важнее было другое: когда-то, в хогвартские годы, Дора Хопкирк была ближайшей подругой Эйлин.

Дружба их казалась на первый взгляд маловероятной — слизеринка и хаффлпаффка, — но девочки нашли общий язык ещё на первом курсе. Обе любили посплетничать на переменах, устроившись в укромной нише у лестницы на третьем этаже, и почти каждые выходные ходили вместе в Хогсмид — за сливочным пивом в «Три метлы» и сахарными перьями в «Сладкое королевство». Для магического мира это было очень близкое знакомство. И Алёна Сергеевна намеревалась использовать его на полную катушку.

Едва обустроившись в новом доме на Хетеркрофт-роуд и разобрав последний чемодан, женщина отправила сову бывшей подруге с предложением встретиться — непринуждённо, за чашечкой чая, как в старые добрые времена. Местом встречи она выбрала кафе «Белый единорог» на Косой аллее — модное заведение из разряда «для приличных ведьм», с белоснежными скатертями, фарфоровыми чашками и негромкой музыкой волшебной арфы в углу. Именно такое место, где две дамы могут спокойно поговорить, не привлекая лишнего внимания, и при этом произвести друг на друга нужное впечатление.

Дора ответила с энтузиазмом. Открытка, надушенная лавандой, прилетела в тот же вечер совиной почтой.

В назначенный день Эйлин пришла заранее. Заняла заказанный столик у окна, выходившего на брусчатку Косой аллеи, заказала чайник жасминового чая и стала ждать, рассеянно наблюдая за прохожими сквозь витрину. Ровно в назначенное время дверь кафе распахнулась, и вошла Дора.

Миссис Блишвик выглядела великолепно. Пышная, розовощёкая, весьма привлекательная блондинка на вид лет двадцати с небольшим — из тех женщин, что с возрастом не увядают, а расцветают, обретая ту уверенную, щедрую красоту, которую не дашь двадцатилетней девчонке. Облегающее платье длиной чуть ниже колен, мягкого сливочного оттенка, выгодно подчёркивало округлую фигуру. Светлые волосы были уложены в модную высокую причёску, а на шее поблёскивала тонкая золотая цепочка с кулоном в виде крошечной пчелы — фамильный символ Хопкирков, как услужливо подсказала память Эйлин.

Впрочем, и сама Эйлин Принц в этот день выглядела так, что мужчины за соседними столиками то и дело бросали в её сторону заинтересованные взгляды, а юноша-официант, принёсший чайник, покраснел до ушей. Алёна Сергеевна, готовясь к встрече, обдуманно выбрала образ, который мысленно окрестила «стиль Мортиши Адамс» — и с точёной фигурой, тёмными волосами и бледной кожей Эйлин он заходил безупречно. Хватит одеваться серой мышкой, довольно прятать себя в бесформенные платья, лишь бы не разжигать ревность Тобиаса. Мистера Снейпа больше нет. А Эйлин Принц — есть.

Чёрное платье сидело как влитое: строгое, элегантное, с глубоким вырезом, выгодно подчёркивавшим бюст. Под тканью угадывался кружевной корсет — его ажурная отделка едва заметно проглядывала в области декольте, добавляя образу ровно столько дерзости, сколько позволяли рамки приличия. И ни граном больше.

— Эйлин, дорогая, ты прекрасно выглядишь! — воскликнула Дора, подходя к столику. Она окинула подругу оценивающим и явно одобрительным взглядом, после чего добавила с деланым сочувствием: — Слышала, ты недавно овдовела?

— О да, — Алёна Сергеевна чуть откинулась на спинку стула и усмехнулась, небрежным жестом коснувшись ворота платья так, чтобы кружевная отделка стала чуть заметнее. — Полгода как. Но, сама видишь, до сих пор в глубоком трауре.

Дора прыснула, прикрыв рот ладонью, и опустилась на стул напротив. Лёд был сломан.

Дальше потекла обычная женская болтовня — правда, предусмотрительно отгороженная от зала чарами приватности. Тонкий купол мерцающего заклинания окутал столик невидимой завесой, и для остальных посетителей кафе две элегантные дамы у окна просто мило беседовали, время от времени смеясь и подливая друг другу чаю.

А говорили они, как и положено подругам, не видевшимся больше десяти лет, — обо всём сразу. Дора рассказывала о муже: Артуром Блишвиком, начальником оперативной группы аврората, она явно гордилась, хотя и жаловалась, что видит его реже, чем хотелось бы. Двое детей — сын-подросток, учился на втором курсе Слизерина, и дочь, пока ещё ждала письмо из Хогвартса. Дом в Кенсингтоне — магическая его часть, разумеется. Словом, жизнь у Доры Блишвик сложилась именно так, как и должна была сложиться у хорошенькой хаффлпаффки из уважаемой семьи, — ровно, благополучно и с правильным мужем.

Эйлин, в свою очередь, рассказала о себе — честно, но подав всё в нужном ракурсе. Последняя из рода Принц? Именно так. Северус — чистокровный наследник? Разумеется. А то, что ради выживания пришлось выйти за маггла, — так в магическом сообществе подобное скорее ставили в заслугу: не сломалась, не побиралась, нашла выход. Дора сочувственно кивала и подливала подруге чаю.

А потом Алёна Сергеевна, выждав нужный момент — аккурат после второго пирожного, когда Дора была сыта, благодушна и максимально расположена к откровенности, — аккуратно перевела разговор.

— Знаешь, Дора, — она понизила голос и слегка подалась вперёд, — я ведь до сих пор не могу толком прийти в себя после всей этой истории с Тобиасом. Эти маггловские бандиты... Авроры тогда меня спасли, и я бесконечно благодарна. Но сама проблема ведь никуда не делась. Они считают, что муж остался должен, и боюсь, однажды они придут снова. А я даже не знаю, к кому в аврорате с этим обратиться.

Встреча у поверенного состоялась через день. Алёна Сергеевна даже успела проконсультироваться до заключения договора с Блишвиками — в прежней жизни она твёрдо усвоила правило: никогда не подписывай ничего, не посоветовавшись с юристом.

На письмо своей клиентки мистер Эббот откликнулся незамедлительно. Уже на следующее утро Эйлин стояла перед дверью его конторы — неприметной, но солидной, расположенной в тихом переулке неподалёку от Косой аллеи. Табличка на двери гласила: «Эббот и сыновья. Магическое право, наследственные дела, сопровождение контрактов». Внутри пахло старым пергаментом, воском для печатей и той особой, успокаивающей атмосферой надёжности, которая свойственна конторам, работающим не первое столетие.

Сам мистер Эббот оказался мужчиной средних лет — подтянутым, аккуратно одетым, с внимательными серыми глазами и манерой говорить негромко, но так, что клиент невольно прислушивался к каждому слову. Эйлин Принц с подобными делами прежде не сталкивалась, однако для мистера Эббота это была рутина: подобные проблемы он решал по нескольку раз в неделю.

— Вы удивитесь, мисс Принц, — заметил он, неторопливо раскладывая на столе чистые бланки контрактов, — насколько тесно соприкасаются магический и обычный миры. Особенно в том, что касается теневой стороны общества. В маггловском криминале крутится немало авторитетов с Лютного переулка. Так что ваше решение обратиться к аврорам — весьма разумное и продуманное.

Он осведомился, кого именно Эйлин наняла, и, услышав имя Артура Блишвика, одобрительно кивнул. Репутация начальника оперативной группы аврората сомнений не вызывала. Мистер Эббот составил договор, Эйлин оплатила десять галеонов за его подготовку и юридическое сопровождение сделки. На следующий день все три стороны — Эйлин, Артур Блишвик и поверенный — встретились в той же конторе. Пергамент был подписан, магическая печать и взаимные клятвы скрепили обязательства. Дело закрутилось.

Вот после этого можно было наконец перевести дух.

Весна набирала силу. За окнами дома на Хетеркрофт-роуд зацвела сирень, а по утрам в палисадник наведывался соседский рыжий кот, устраиваясь на нагретых солнцем ступеньках крыльца с видом полноправного хозяина. Часть работы мистер Шайверетч разрешал делать на дому, и Алёна Сергеевна была этому несказанно рада. Задний дворик, укрытый от любопытных глаз высокой живой изгородью, она приспособила под небольшую лабораторию под открытым небом. Переносной котёл, складной столик, аккуратные ряды склянок на полке, прибитой к забору. Варить зелья на свежем воздухе, под пение дроздов и шелест молодой листвы оказалось на удивление приятно.

Пользуясь навыками и записями Эйлин — толстой тетрадью в кожаном переплёте, исписанной мелким убористым почерком, — Алёна Сергеевна сварила несколько косметических зелий: восстанавливающее для волос, смягчающее для кожи и лёгкое тонизирующее, придававшее лицу свежесть и ровный цвет. Результат превзошёл ожидания. Из зеркала в ванной на неё смотрела красивая, изящная женщина лет двадцати семи — с гладкой бледной кожей, блестящими чёрными волосами, которые наконец-то перестали напоминать пакли, и тёмными выразительными глазами. Практически на десять лет моложе истинного возраста Эйлин. Вот оно, лучшее доказательство того, что волшебники живут дольше обычных людей. И, что немаловажно, стареют куда медленнее.

Алёна Сергеевна повернулась перед зеркалом, критически осматривая себя в профиль, и осталась вполне довольна. «Мортиша Адамс» из кафе на Косой аллее никуда не делась — просто стала ещё чуть более ухоженной версией самой себя.

Параллельно с заботой о внешности мисс Принц занялась тем, что считала куда более важным. По вечерам, устроившись в кресле у камина с чашкой чая и тетрадкой на коленях, она принялась методично восстанавливать в памяти содержание книг Роулинг. Записывала всё, что помнила, — даты, имена, события, — стараясь выстроить хронологию как можно точнее.

О Северусе Снейпе в каноне было удручающе мало. Обрывки воспоминаний в Омуте памяти, несколько сцен глазами Гарри Поттера — и те преимущественно неприятные, — да финальное откровение, перевернувшее всё с ног на голову. Впрочем, Алёна Сергеевна рассудила, что скудость информации — это, вероятно, даже к лучшему. Меньше знаешь — меньше соблазна подгонять живого человека под книжный шаблон.

Один вопрос, впрочем, она закрыла для себя сразу и бесповоротно. Погиб ли Снейп в финале этой безумной эпопеи? Алёна Сергеевна фыркнула, перечитывая собственные записи. Ну не мог маг, чьей профессией всю жизнь были яды и противоядия, чья специализация и работа — если память Эйлин не подводила — была посвящена именно сильно кровоточащим ранам и способам их исцеления, взять и умереть от укуса змеи. Это было бы всё равно, что утонуть, будучи чемпионом по плаванию. Скорее всего, Снейп сам спровоцировал эту ситуацию, чтобы под шумок исчезнуть. Мальчик, в конце концов, вырос среди слизеринцев. Двойной агент. Мастер зелий. Такие люди не умирают — они уходят со сцены, когда считают нужным.

Другое дело, что Алёна Сергеевна — теперь уже Эйлин Принц, мать этого самого мальчика — не собиралась допускать и половины того, через что ему пришлось пройти в каноне. Ни Пожирателей Смерти, ни двойной жизни, ни многолетнего одиночества под видом жестокого профессора. Для этого нужно было одно: уговорить Северуса покинуть Хогвартс досрочно и уехать учиться в Турин.

Алёна Сергеевна отхлебнула остывший чай и задумчиво посмотрела в огонь. Уговорить. Легко сказать. Ребёнок не только унаследовал от сэра Октавия точёный римский профиль и чёрные глаза — характер у него тоже был дедовский. Сама Эйлин отца помнила смутно — обрывки образов, тёплые руки, запах табака и зелий. Но тётка в своё время на общалась с сэром Октавием достаточно и охотно делилась впечатлениями: упрямый, гордый, язвительный, не терпящий, когда им пытаются управлять. И если внук пошёл в деда хотя бы наполовину — а судя по всему, он пошёл в него целиком, — то предстоящая задача обещала быть непростой.

Мистер Эббот встретил её в приёмной и проводил в кабинет. Здесь Эйлин ожидала весьма колоритная компания.

За массивным дубовым столом поверенного, как и полагалось, сидел сам мистер Эббот — собранный, невозмутимый, с аккуратной стопкой пергаментов перед собой. По правую руку от него расположился Артур Блишвик. Вне стен кафе и светских посиделок муж Доры выглядел совсем иначе: крупный, широкоплечий, с цепким взглядом человека, привыкшего оценивать угрозы раньше, чем они успевают материализоваться. На нём была неброская, но явно дорогая мантия тёмно-синего цвета, а палочка лежала на столе перед ним — открыто, на виду, как недвусмысленное напоминание всем присутствующим.

А по другую сторону стола, в глубоком кожаном кресле для посетителей, сидел человек, при одном взгляде на которого становилось ясно, что история с долгом Тобиаса Снейпа — не мелкая уличная разборка местной шпаны.

Джентльмен явно восточного происхождения был высок, худощав и безупречно одет — костюм-тройка из тёмной шерсти, явно пошитый на заказ, белоснежная сорочка, шёлковый галстук с дискретным узором. Смуглое лицо с крупным ястребиным носом и тяжёлыми веками выражало ленивое, скучающее спокойствие — то самое, которое бывает у людей, привыкших, что мир подстраивается под них, а не наоборот. На безымянном пальце поблёскивал массивный перстень с тёмным камнем.

Рядом с боссом, навытяжку, словно нашкодивший денщик при генерале, стоял его помощник — и являл собой полную противоположность патрону. Невысокий, неопрятно одетый тип с острым крысиным лицом, бегающими глазками и дёргаными, суетливыми движениями. Алёна Сергеевна мгновенно определила породу: мелкий жулик, прибившийся к большой рыбе. Таких она навидалась и в прежней жизни, правда исключительно в КПЗ. Вечные порученцы, готовые бежать, куда скажут, и продать кого угодно при первой возможности.

— Мисс Принц, благодарю, что нашли время. Прошу, присаживайтесь, — мистер Эббот любезно указал на стул с резной спинкой, стоявший у торца стола.

Эйлин сухо кивнула, села и положила руки на колени, и приняла позу, соответствующую леди из хорошей семьи: спина прямая, взгляд спокойный. Ни тени волнения на лице.

— Мисс Принц, позвольте представить: мистер Имран Куреши и его британский помощник — мистер Барнабас Флетчер. Более известный, — тут мистер Эббот позволил себе едва заметную паузу, — как Барнабас Крыса.

Женщина перевела взгляд на незнакомцев. Посмотрела на Куреши — прямо, без вызова, но и без малейшего подобострастия. Затем скользнула глазами по Флетчеру, задержалась на мгновение — ровно столько, чтобы тот поёжился, — и вернулась к поверенному.

— Рада знакомству, джентльмены, — произнесла она холодно.

Крыса Флетчер тут же наклонился к уху босса и торопливо забормотал, переводя слова поверенного. Куреши слушал, не меняясь в лице.

Тем временем мистер Эббот продолжил, раскрывая верхний пергамент:

— Расследование, проведённое мистером Блишвиком, установило, что ваш покойный супруг состоял на службе у мистера Куреши. В ходе их, скажем так, делового сотрудничества возникли определённые разногласия, которые, к сожалению, вылились в ряд... недоразумений.

Недоразумений. Алёна Сергеевна мысленно усмехнулась. Ничего себе недоразумения — убили одного человека и едва не запытали насмерть другого. Но лицо Эйлин Принц осталось непроницаемым. Бывший муниципальный чиновник умела понимать обтекаемые формулировки и переводить их на человеческий язык. Этому женщина научилась не в институте, а на бесчисленных совещаниях. Где слово «оптимизация» означало радикальное сокращение бюджета, «реструктуризация» — увольнения. А «недоразумение» могло означать всё что угодно, вплоть до уголовного дела и судебного разбирательства.

А ещё Алёна Сергеевна мысленно похвалила себя за верное решение обратиться к Блишвику. Глядя на невозмутимого Куреши в его безупречном костюме, она отчётливо понимала: справиться с этим в одиночку у неё не было ни единого шанса. Перед ней сидел не уличный головорез — а человек, управлявший целой системой интегрированной в местное общество.

И ещё одна мысль мелькнула в голове, непрошеная, но любопытная. Вот, значит, откуда берётся этническая организованная преступность. А она-то в прежней жизни наивно полагала, что это примета России первой четверти двадцать первого века. Оказывается, это явление вовсю процветало в Британии семидесятых — просто под другим названием и с иными акцентами. Впрочем, суть оставалась неизменной: деньги, власть и диаспоры, готовые убивать ради того и другого.

Тем временем мистер Эббот, выдержав профессиональную паузу, продолжил — ровным, бесстрастным тоном, каким зачитывают условия сделки юристы, каким зачитывают условия сделки юристы, привыкшие, что за каждым словом — чьи-то деньги, чья-то судьба, а порой и чья-то жизнь.

— Мистер Куреши признаёт вину своих людей в произошедшем инциденте. В качестве компенсации за безвременную кончину вашего супруга, мистера Тобиаса Снейпа, он выплачивает мисс Принц восемнадцать тысяч фунтов стерлингов. — Поверенный перевернул страницу пергамента. — А также восемь тысяч фунтов стерлингов за моральный и материальный ущерб, причинённый лично мисс Принц.

Двадцать шесть тысяч. Алёна Сергеевна привычно сложила числа в уме и едва удержала лицо. Это было... щедро. Подозрительно щедро. За Тобиаса, которого эти же люди зарезали в доках Тисспорта, и за саму Эйлин, которую жгли паяльником в заброшенном доме. С каких пор криминальные боссы платят вдовам компенсации, да ещё и с надбавкой за моральный ущерб?

Она подняла взгляд от подола платья, который внимательно разглядывала — и тут же получила ответ на свой вопрос.

Мистер Куреши смотрел на неё. Не на поверенного, не на Блишвика — на неё. И смотрел с тем совершенно определённым, откровенно мужским интересом, который невозможно спутать ни с чем. Тёмные глаза под тяжёлыми веками скользили по её лицу и фигуре — неторопливо, с ленивым удовольствием ценителя, привыкшего выбирать лучшее.

Алёна Сергеевна мысленно отдала должное поверенному. Умница Эббот. Контракт был составлен так, что каждый пункт работал на защиту клиентки. Отдельной строкой шло обязательство мистера Куреши и всех лиц, действующих от его имени и по поручению, не предпринимать впредь никаких действий — прямых или косвенных — в отношении мисс Принц, её имущества и членов её семьи. Нарушение каралось магическим откатом, крупной неустойкой и автоматическим уведомлением аврората. Формулировки были безупречны: ни лазейки, ни двусмысленности, ни единой щели, в которую можно было бы протиснуть нежелательное «дополнительное соглашение». Или двусмысленные толкования.

Женщина немного успокоилась. С таким контрактом домогательства мистера Куреши ей точно не грозили. Любая попытка продолжить знакомство за рамками подписанного обошлась бы ему дороже, чем весь долг покойного Тобиаса.

Трижды перечитав документ от первой строки до последней, проверив его на скрытые условия — благо память Эйлин хранила несколько полезных диагностических чар для работы с магическими текстами, — Алёна Сергеевна, наконец, удовлетворённо кивнула поверенному и передала пергамент обратно.

— Условия приемлемы, мистер Эббот. Можно подписывать.

Для подписания магических контрактов требовался особый инструмент — кровавое перо. Тонкий, изящный артефакт, похожий на обычное гусиное перо, но с остриём из зачарованного серебра: при письме оно безболезненно надрезало кожу владельца и использовало его кровь вместо чернил. Подпись, сделанная таким пером, была нерушима — магия крови скрепляла контракт надёжнее любой нотариальной печати.

Мистер Шайверетч, узнав о предстоящей сделке, настоятельно рекомендовал Эйлин приобрести собственный артефакт. «Своё перо — всегда при себе, — сказал старик, погрозив сухим пальцем. — И ни в коем случае не пользуйся чужим. Твоя кровь на чужом пере — это твоя кровь в чужих руках. А кровь мага — не чернила, юная леди».

Совету работодателя Эйлин последовала неукоснительно. Теперь она спокойно достала из внутреннего кармана жакета узкий кожаный футляр, извлекла из него собственное кровавое перо — новенькое, с рукоятью из тёмного дерева и тускло мерцающим серебряным остриём — и положила его на стол перед собой.

Мистер Эббот придвинул пергамент. Блишвик чуть подался вперёд. Куреши наблюдал за приготовлениями из своего кресла с непроницаемым выражением лица. Даже Крыса Флетчер перестал ёрзать и притих.

Эйлин Принц взяла перо и поставила подпись — тонкая алая нить написанных букв впиталась в пергамент и коротко вспыхнула. Следом расписался Куреши, не спеша, со спокойствием уверенного в себе человека, для которого подобные контракты — обычное дело, как утренний чай. Потом Блишвик — размашисто, по-аврорски. Последним перо взял мистер Эббот, и его подпись легла на пергамент ровно и аккуратно, как по линейке.

Магия скрепила договор. По кабинету прокатилась короткая тёплая волна, буквы на пергаменте налились золотом — и погасли. Готово.

Дальше всё пошло быстро. Деньги были пересчитаны и переданы, копии контракта розданы сторонам. Колоритная компашка заторопилась на выход. Куреши поднялся, одёрнул пиджак и кивнул Эйлин — коротко, без улыбки, но вполне по-человечески. Крыса Флетчер, шмыгнув носом, бросил что-то вроде «ну, бывайте» и первым нырнул в камин. Босс шагнул следом. Зелёное пламя дважды полыхнуло — и в приёмной стало тихо.

Блишвик тоже откланялся — обменялся с Эбботом крепким рукопожатием, кивнул Эйлин и исчез в камине.

Алена Сергеевна уже потянулась за сумочкой, собираясь уходить, когда поверенный негромко окликнул её:

— Мисс Принц, задержитесь на минуту, если не возражаете.

Он прикрыл дверь кабинета и вернулся к столу. Сел, сцепил пальцы — и вдруг посмотрел на неё совсем другим взглядом. Не как юрист на клиентку, а как деловой человек — на потенциального партнёра.

— Я слышал, вы продаёте дом в Коукворте?

Алёна Сергеевна даже слегка опешила. Дом был выставлен через маггловское агентство, в городке, о котором большинство англичан слышали лишь потому, что мимо него проходила железная дорога. Откуда магический поверенный из столицы знает о недвижимости на задворках Северной Англии?

— Да, — ответила она осторожно. — Это так.

— Видите ли, мисс Принц, — мистер Эббот чуть откинулся в кресле, — я работаю не только в нашем мире. У меня есть лицензия адвоката в маггловском праве. Всё легально и оформлено, как положено. Так уж сложилось — два мира, две практики. Эффективно.

Эйлин кивнула, пока не понимая, к чему он ведёт, но чутьё подсказывало: Эббот не тот человек, который болтает просто так.

— Одна растущая сеть супермаркетов присматривает место для нового магазина в Коукворте. Вы ведь знаете, что это фактически пригород Дарема? Хорошая транспортная доступность, шоссе рядом...

Женщина снова кивнула. И, кажется, начала понимать.

— Я видел кадастровую карту, — продолжил поверенный, чуть подавшись вперёд. — Ваш дом стоит в конце улицы, а за ним — большой пустырь до самого шоссе. Мой клиент хочет выкупить все участки на Тупике Прядильщиков. Под снос и строительство. Вы ведь не станете возражать?

Возражать? Алёна Сергеевна чуть не рассмеялась вслух. Снести этот проклятый дом, пропахший скандалами, подгоревшей яичницей и загубленными годами? Да она бы сама приплатила за удовольствие. Но на лице Эйлин Принц отразилась лишь лёгкая задумчивость. Опыт прошлой жизни научили её главному: хочешь получить хорошую цену — не показывай, как сильно тебе это нужно.

— А что по цене? — спросила она ровно, только чуть сжав руки на коленях, чтобы не выдать себя.

— Мой клиент предлагает по пятнадцать тысяч за домовладение с землёй, — мистер Эббот помолчал, наблюдая за ней. — Но ваш участок больше остальных. Так что... семнадцать тысяч фунтов вас устроит?

На две тысячи больше, чем она просила через агентство. Без показов и долгого ожидания, и заниженных предложений от перекупщиков. Алёна Сергеевна выдержала паузу — не слишком короткую, не слишком длинную, ровно такую, какая полагается приличной женщине, когда ей предлагают выгодную сделку.

В последнее время Эйлин Принц определённо везло — и Алёна Сергеевна, привыкшая за долгую жизнь к тому, что удача приходит полосами, старалась использовать светлую полосу по максимуму.

Контракт о ненападении с людьми Куреши был подписан и работал. Дом в Коукворте удалось продать быстро и без проволочек — мистер Эббот составил безупречный контракт, покупатель оказался деловым и надёжным. Мистер Джонатан Фоули, владелец растущей сети супермаркетов и, как выяснилось, выпускник Рэйвенкло. Проворачивал сделки в обычном мире, потому что в магическом не хватало места для его финансовых инвестиций. Всё прошло чинно и респектабельно: подписали контракт, обменялись рукопожатиями, деньги — уже в галеонах — перевели в сейф Принцев в тот же день.

Алёна Сергеевна, заглянув в Гринготтс справиться о переводе, заодно попросила у гоблина-операциониста полную выписку по счёту. Пробежала глазами столбцы цифр — и осталась вполне довольна. Зарабатывала она в последние месяцы очень неплохо. Зелья для аптеки Шайверетча приносили стабильный доход, а к ним добавился новый, куда более перспективный источник.

Дело в том, что, воодушевлённая благополучным разрешением проблем и наконец-то имея время подумать о чём-то, кроме выживания, Эйлин взялась за создание собственной линейки косметических зелий. Восстанавливающие для волос, питательные для кожи, тонизирующие, омолаживающие. Все зелья она опробовала на себе, и это превратило измождённую вдову Снейп в ту самую элегантную «Мортишу», от которой краснели официанты. Результат говорил сам за себя, и старик Шайверетч, оценив образцы намётанным глазом профессионального аптекаря, настоятельно посоветовал подать заявку на патент. Что Эйлин и сделала — и заявку предварительно одобрили в гильдии. До полноценного запуска было ещё далеко, но начало обнадёживало.

Обновилась и повседневная жизнь. Для работы с котлом и ингредиентами Алёна Сергеевна приобрела практичное джинсовое платье в пол — из плотного натурального денима, какие носили свободолюбивые маггловские девицы на музыкальных фестивалях. После обработки защитными зельями и вышитыми по подолу и манжетам рунными цепочками оно превратилось в прекрасную, а главное, удобную замену бесформенной рабочей мантии. Ни пятен от зелий, ни прожогов, ни въевшегося запаха полыни. Мистер Шайверетч, увидев обновку, только крякнул одобрительно и заметил, что в его молодости ведьмы так не одевались, а зря.

Словом, всё складывалось прекрасно. Непривычно, подозрительно прекрасно.

И именно поэтому Эйлин не могла отделаться от ноющего, тревожного ощущения где-то под рёбрами — того самого, которое не объяснишь логикой и не пропишешь в отчёте. Знаменитая женская интуиция? Возможно. Или, что вернее, опыт человека, прожившего две жизни и точно знающего: если всё идёт слишком хорошо — значит, скоро пойдёт плохо. С какой стороны ждать неприятностей, она пока не представляла. Но то, что они придут, чувствовала с той же необъяснимой уверенностью, с какой чувствуют приближение грозы — по духоте и звенящей тишине.

Впрочем, тревожиться на пустом месте было некогда. Впереди ждало дело куда более важное: приезд сына.

Северус заканчивал пятый курс, последние экзамены были назначены на конец июня. Хогвартс-экспресс прибывал на вокзал Кингс-Кросс двадцать четвёртого числа. Эйлин готовилась к встрече обстоятельно: обустроила для сына комнату в новом доме на Хетеркрофт-роуд — выкрасила стены в спокойный светло-зелёный, поставила книжный шкаф и письменный стол у окна, выходившего в сад. Купила новую одежду — нормальную, подобранную по размеру, а не обноски с благотворительного развала. Собрала все необходимые сведения о Туринской академии: проспекты, условия приёма, расценки.

Оставалось самое сложное — сам Северус.

За весну Эйлин написала сыну несколько подробных писем, рассказывая об изменениях в своей жизни: переезд, новый дом, возвращение девичьей фамилии. Тот отвечал односложно. «Понял». «Хорошо». «Как скажешь». На вопросы о том, как у него дела в школе, неизменно писал одно и то же: «Всё нормально».

Алёна Сергеевна ничего нового в этом не видела. Подростки вообще редко рассказывают о своих проблемах родителям — особенно мальчики, особенно гордые мальчики с дедовским характером. А то, что у Северуса проблемы были, читалось между строк яснее ясного: по этим самым односложным ответам, по редким письмам, по тщательно отмеренной сухости каждого слова. Так пишут люди, которые привыкли справляться сами. Или — давно перестали верить, что кому-то до них есть дело.

Исправлять это по переписке не имело смысла. Алёна Сергеевна и не пыталась — по опыту знала, что бумага терпит, а подросток — нет. Вот приедет — тогда она его усадит, нальёт чаю, посмотрит в глаза и поговорит. По-настоящему. Так как Эйлин Принц, вечно занятая выживанием, не говорила с ним, пожалуй, никогда.

А пока оставалось только ждать.

Проблемы пришли откуда Алёна Сергеевна совсем не ждала — а ведь должна была. Надо было предположить, что сын-подросток — это всегда проблемы. В любой жизни, в любой вселенной, в любом столетии. Законы природы не отменяет даже магия.

Утром двадцать четвёртого июня Эйлин, как обычно, шагнула из камина в подсобку аптеки Шайверетча и приступила к работе. До прибытия Хогвартс-экспресса оставалось больше восьми часов — поезд приходил на Кингс-Кросс в шесть пополудни, — и она рассчитывала спокойно доварить партию восстанавливающих зелий, закрыть смену и отправиться на вокзал с запасом времени.

Около двух часов дня в окно аптеки требовательно постучалась сова. Не школьная — серая почтовая, со служебной печатью министерства Магии на лапке. Письмо оказалось от Артура Блишвика, и было оно коротким, как аврорский рапорт: Северус Снейп задержан патрульным нарядом в Хогвартс-экспрессе. Драка в поезде. Содержится в изоляторе аврората до прибытия законного представителя.

Изолятор. В просторечии — обезьянник.

Эйлин медленно сложила письмо, положила на прилавок и несколько секунд молча смотрела в стену. Мистер Шайверетч, почуявший неладное, благоразумно не стал задавать вопросов и тихо отошёл к дальним полкам.

Первым чувством, которое испытала Алёна Сергеевна, было не волнение и не страх за сына. Это было раздражение — острое, едкое, направленное в первую очередь на саму себя. Ну конечно. Подросток, последний день в школе, поезд, набитый такими же подростками. Могла бы и догадаться. Что может быть естественнее мальчишеской драки? В прошлой жизни её собственный младший в девятом классе точно так же приехал из летнего лагеря с фингалом и порванной курткой. И ничего — вырос в приличного человека. Но тогда хотя бы обошлось без полиции и обезьянника.

Алёна Сергеевна тяжело вздохнула, стянула джинсовый фартук — купленный комплектом к рабочему платью и уже успевший стать привычным, как вторая кожа, — и повесила его на крючок у двери.

— Мистер Шайверетч, — обратилась она к хозяину, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — У меня, кажется, непредвиденные обстоятельства.

Она молча протянула ему письмо. Старик взял пергамент, поднёс к глазам, прочёл — и на морщинистом лице медленно проступила улыбка. Абрахам Шайверетч прожил на свете очень долго. Он пережил нацистские лагеря — номер на левом предплечье он не прятал и не стыдился. Пережил послевоенную разруху, вороватых чиновников, три поколения учеников и четыре смены министров магии. Подростковая драка в поезде у человека с такой биографией ничего, кроме мягкой усмешки, вызвать не могла.

— Иди, Эйлин, — он вернул письмо и легонько махнул рукой в сторону камина. — Ты сейчас там нужнее, чем здесь. Дежурную партию я доварю сам.

— Спасибо вам, — Эйлин улыбнулась ему с искренней теплотой. К этому сухонькому старику с цепкими глазами и неизменной лупой на шнурке она давно относилась как к отцу, которого почти не помнила. И знала, что он платит ей тем же — хоть никогда не сказал бы об этом вслух.

Она бросила в камин щепотку летучего пороха и чётко произнесла: «Министерство магии».

Атриум Министерства встретил её привычным гулом. Высоченный потолок, облицованный тёмно-зелёной плиткой, ряды каминов вдоль стен, вспыхивающих зелёным пламенем каждые несколько секунд, толпа волшебников, снующих в разных направлениях, — всё это напоминало вокзал в час пик. Посреди зала журчал фонтан — золочёные фигуры мага, ведьмы, кентавра, гоблина и домовика, застывшие в позах невозможного единения. Алёна Сергеевна бросила на скульптурную группу скептический взгляд бывшего чиновника и мысленно хмыкнула: пропаганда — она и в магическом мире пропаганда.

На стойке регистрации клерк проверил палочку, записал имя в журнал и указал направление. Эйлин поблагодарила и шагнула в лифт — тесную, дребезжащую кабину, набитую летающими служебными записками, которые кружили над головами пассажиров, как бумажные голуби. На нужном этаже двери разъехались, выпустив её в длинный казённый коридор с низким потолком и мерцающими факелами на стенах.

Голоса она услышала ещё до того, как свернула за угол. Молодые, звонкие, возмущённые — характерный шум, который издаёт группа подростков, лишённых свободы и считающих это вопиющей несправедливостью.

Дежурное отделение аврората оказалось просторной комнатой, залитой резким светом магических светильников. В глубине — тяжёлая дверь, ведущая к камерам предварительного заключения для настоящих преступников: туда охрана никого не пускала, кроме следователей и адвокатов. Это Алёна Сергеевна знала из памяти Эйлин. Но обезьянник — совсем другое дело. Несколько клеток за простой железной решёткой прямо в дежурной части, на виду у всех. Обычно здесь коротали время мелкие воришки с Лютного, карманники и жрицы любви после очередного рейда. А сегодня за решёткой сидели студенты двух самых буйных факультетов школы чародейства и волшебства Хогвартс.

Зрелище было, прямо скажем, колоритное.

В одной клетке — группа слизеринцев. Мрачные, взъерошенные, кто с разбитой губой, кто с наливающимся синяком под глазом, но держащиеся с угрюмым достоинством: сидели на лавке вдоль стены, скрестив руки на груди, и молчали. В другой — гриффиндорцы, куда более шумные и, судя по всему, ничуть не раскаивающиеся.

А перед решёткой слизеринской клетки кривлялись двое подростков.

Один — долговязый, лохматый, в круглых очках, сползающих на нос. Форменная мантия порвана на плече, галстук с красными полосками съехал набок, но на лице — широченная самодовольная ухмылка. Второй — чуть ниже, с копной чёрных кудрявых волос и аристократически красивым лицом, которое сейчас было искажено гримасой, старательно имитирующей обезьяну. Оба корчили рожи, стучали по прутьям и хохотали.

Алёна Сергеевна остановилась на пороге и прищурилась. Описания из книг Роулинг совпали с реальностью почти буквально. Лохматый в очках — Джеймс Поттер. Кудрявый красавчик — Сириус Блэк. Ну разумеется. Кто же ещё.

Она медленно обвела взглядом всё помещение. Народу в дежурной части было предостаточно: авроры за столами заполняли протоколы, нарочито не обращая внимания на подростковый бедлам. У стены, рядом с кофейным столиком, стояли несколько волшебников и ведьм в дорогих мантиях — родители, прибывшие забирать чад. Лица у них были соответствующие: у кого — холодная ярость, у кого — усталое «опять».

Проводить её вызвался молодой стажёр-аврор — долговязый, веснушчатый парень, который при виде мисс Принц заметно смутился и всю дорогу до кафетерия старательно смотрел строго перед собой.

В министерском кафетерии было немноголюдно. Небольшой зал с низким потолком, простые деревянные столики, стойка с зачарованным кофейником, который наполнял чашки сам, стоило только поднести их к носику. Кофе и вправду оказался превосходным — густой, ароматный, с шоколадной горчинкой. Алёна Сергеевна устроилась за угловым столиком у стены, сделала первый глоток и прикрыла глаза. Блаженные полминуты тишины.

Тишина, впрочем, продлилась недолго.

— Здравствуйте, — раздался рядом негромкий голос. — Простите, что беспокою... Корнелия Вейнрайт, к вашим услугам.

Эйлин открыла глаза. Перед ней стояла та самая ведьма, что теребила перчатки — худощавая женщина лет сорока с мягким, чуть округлым лицом, аккуратно уложенными каштановыми волосами и тем особым выражением хорошо воспитанной неуверенности, которое бывает у людей, не привыкших заговаривать с незнакомцами первыми. Дорогая мантия палевого цвета, золотой кулон на шее, тонкие пальцы, теребящие перчатки. Чистокровная леди, из хорошей, но не самой известной семьи — это Алёна Сергеевна определила моментально. Порода читалась в каждом жесте.

Оставалось понять, что этой даме от неё понадобилось.

— Очень приятно. Эйлин Принц, — ответила она наконец, решив, что от неё не убудет. И указала на свободный стул напротив.

Миссис Вейнрайт благодарно села, заказала себе чашку лёгким постукиванием палочки по столику — чайник тут же подлетел и услужливо наполнил фарфор — и пояснила:

— Мой сын сидит сейчас в одной камере с вашим.

Алёна Сергеевна чуть не расхохоталась. Формулировка звучала так, словно речь шла не о школьниках после драки, а о рецидивистах в следственном изоляторе. «Познакомилась с матерью сокамерника сына за кофе в министерстве» — это определённо следовало записать в мемуары, если она когда-нибудь решит их написать.

Но смеяться она не стала. Вместо этого улыбнулась и завела непринуждённую светскую беседу — ни о чём и обо всём сразу. Погода, цены на ингредиенты, новая коллекция мантий у мадам Малкин. Миссис Вейнрайт поддерживала разговор охотно, хотя было заметно, что главного она пока не сказала. Алёна Сергеевна не торопила. Опыт подсказывал: такие люди сами дозревают, нужно просто дать им время.

И верно — через несколько минут Корнелия, наконец, решилась. Поставила чашку, выпрямила спину и произнесла, чуть понизив голос:

— Простите, мисс Принц, я хотела вам сказать... Наши мальчики не виноваты. Их целенаправленно спровоцировали на этот инцидент.

Эйлин поставила чашку на блюдце — резко, так что звякнул фарфор. Лицо её стало жёстким.

— Миссис Вейнрайт, — начала она холодно, — наши сыновья учатся вместе на Слизерине. Не так ли?

Собеседница нерешительно кивнула, явно не ожидая такого тона.

— Им по шестнадцать лет. Пятый курс. Пять лет в школе, где межфакультетские стычки — такая же часть расписания, как трансфигурация. — Эйлин чуть подалась вперёд и посмотрела Корнелии прямо в глаза. — К этому возрасту они были обязаны научиться распознавать провокацию. Не кидаться в драку с радостью и энтузиазмом, а просчитывать последствия хотя бы на один ход вперёд. Это, простите, базовое умение для слизеринца и просто думающего мага. Какие же они змеи, если купились на нехитрую провокацию гриффиндорцев, как первокурсники?

Миссис Вейнрайт моргнула. Потом ещё раз. На лице её отразилась растерянность человека, впервые столкнувшегося с тем, что сочувствие — не единственная возможная реакция матери. Она явно пришла за солидарностью, за общим возмущением, за привычным «бедные наши дети, во всём виноваты эти ужасные гриффиндорцы». А получила холодный отлуп.

Алёна Сергеевна отпила кофе и мысленно покачала головой. Если обывательницы в магическом мире настолько привыкли искать виноватых на стороне. Вместо того чтобы воспитывать в детях самостоятельность и критическое мышление, — то становилась понятна та удивительная лёгкость, с которой Дамблдор манипулировал целым обществом. Послушное стадо, готовое идти за любым, кто укажет врага и пообещает всё что угодно. Гражданская война, как и разруха, начинается в головах. В который раз она утвердилась в мысли: делать им с Северусом в этой стране было решительно нечего.

В этот момент к столику подлетел бумажный журавлик — маленький, аккуратно сложенный из пергамента — и опустился прямо перед Эйлин, деловито расправив крылья. Женщина развернула записку. Почерком Блишвика — крупным и размашистым было написано: «Северуса выпустили. Можешь забирать».

Мисс Принц допила кофе, промокнула губы салфеткой и поднялась.

— Миссис Вейнрайт, благодарю, но мне пора. Северуса уже выпустили. Было приятно познакомиться, — она вежливо кивнула и добавила чуть мягче: — Подумайте над тем, что я сказала. Это правда в ваших интересах.

Корнелия Вейнрайт задумчиво кивнула. Возможно, Алёна Сергеевна посеяла зерно, которое когда-нибудь прорастёт. А возможно, и нет. Но попытаться стоило.

Эйлин развернулась и быстрым шагом направилась к выходу из кафетерия.

В дежурной части за время её отсутствия многое изменилось. Обезьянник опустел — решётчатые двери стояли нараспашку, на лавках внутри остались только забытый шарф гриффиндорских цветов и чья-то смятая шоколадная обёртка. Большинство родителей тоже разошлись, забрав своих чад. Авроры за столами вернулись к обычной работе, и в дежурной части повисла та усталая, слегка гудящая тишина, которая наступает после долгого, бестолкового и шумного дня.

У стены, рядом со стойкой дежурного, топтались трое оставшихся слизеринцев.

Алёна Сергеевна увидела сына сразу.

Северус Снейп — нет, Северус Принц, поправила она себя — стоял чуть в стороне от двоих однокурсников, привалившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Высокий для своих шестнадцати, худой, нескладный, с тем угловатым телосложением, которое бывает у мальчишек, вытянувшихся за лето быстрее, чем успели набрать ширину в плечах. Чёрные волосы — слишком длинные, падающие на лицо неопрятными прядями — отчаянно нуждались в стрижке. Школьная мантия была порвана на рукаве, галстук в слизеринских цветах съехал набок. Под левым глазом наливался фиолетовым роскошный синяк, нижняя губа была разбита и припухла. Но из-под чёрной чёлки, из-под сведённых к переносице тёмных бровей сверкали непокорные и злые глаза — с тем вызывающим огнём, который бывает у людей, решивших, что весь мир против них.

К лифтам мать и сын подошли молча. Бесшумные двери раздвинулись, бесшумно закрылись, кабина поднялась к атриуму с тем мягким покачиванием, которое всегда вызывало у Алёны Сергеевны лёгкое головокружение. Северус так и не сказал ни слова. Стоял рядом, ссутулившись, глядя в пол.

В атриуме Эйлин подошла к ближайшему свободному камину, бросила в пламя щепотку летучего пороха и чётко произнесла: «Дом Эйлин, Ипсвич». Зелёный огонь взметнулся, расправляясь, как лепестки. Алёна Сергеевна крепко взяла сына за руку — пальцы у мальчика оказались холодными — и шагнула в пламя первой, увлекая его за собой.

Выбросило их в небольшой гостиной нового дома.

Северус устоял на ногах с трудом — споткнулся, едва не выронил сумку — и нерешительно остался стоять у камина, оглядываясь по сторонам с откровенным, плохо скрываемым удивлением. Видимо, ожидал увидеть что-то знакомое: продавленный диван, дешёвые обои в цветочек, въевшийся запах пива и фабричной копоти, — словом, привычный пейзаж дома на Тупике Прядильщиков. А вместо этого его встретила светлая, чистая, аккуратно обставленная гостиная.

Кремовые стены. Белёный потолок. У камина — два удобных кресла, обитых тканью в неброскую полоску, между ними низкий чайный столик. На каминной полке — простые часы и пара керамических ваз с букетиками сухих трав. У окна, выходившего в сад, — рабочий уголок: письменный стол, лампа, аккуратные стопки пергаментов. Книжный шкаф вдоль стены, полки забиты подержанными, но любовно расставленными томами. В воздухе пахло свежим хлебом и лавандой.

Подросток смотрел на всё это, и на его лице медленно проступала растерянность ребёнка, которого внезапно перенесли в чужую, излишне позитивную сказку.

Эйлин взглянула на сына — оборванного, разбитого, с синяком под глазом и грязными разводами на лице — и тяжело вздохнула. Снова. Ну что тут скажешь? Хорош.

— Так, малыш, — произнесла она спокойно, тоном, который не предусматривал возражений. — Сначала ты идёшь в душ. Снимаешь всю эту грязную одежду, оставляешь её в корзине, моешься как следует. Потом мы обедаем. И только потом — разговариваем. Понятно?

Северус молча кивнул. Чувство вины, очевидно, ещё не отпустило его, и протестовать он не стал. Алёне Сергеевне ничего не оставалось, как самой показать сыну его комнату и достать из шкафа комплект чистой одежды — простую хлопковую рубашку, лёгкие домашние брюки, нижнее бельё, мягкие носки. Всё новое, купленное специально к его приезду.

Северус принял стопку молча, не глядя матери в глаза.

Алёна Сергеевна, наблюдая за ним краем глаза, испытывала странное, щемящее чувство. Из обрывочных воспоминаний прежней Эйлин она знала: о бытовой стороне жизни сына настоящая мать заботилась мало. Не потому, что не любила, — а потому, что не могла. Всё её время съедала работа в аптеке, ритуалы, попытки родить второго ребёнка, бесконечная экономия каждого кната. Время для сына находилось — но в основном на учёбу и объяснение того, что должен знать чистокровный наследник: история рода, фамильные заклинания, азы зельеварения, традиции. А вот чтобы вот так — приготовить чистую одежду, достать из шкафа полотенце, проверить, есть ли в ванной мыло, — на это сил уже не хватало.

И судя по тому, как Северус сейчас принимал из её рук сложенную стопку белья — осторожно, словно боялся, что её сейчас отнимут, — для него такая простая забота была непривычна. Да. Разговор им предстоит долгий. Очень долгий.

— Ванная здесь, — Алёна Сергеевна открыла дверь рядом с комнатой сына.

Северус заглянул внутрь — и его брови чуть приподнялись. Белый кафель на полу и стенах, начищенный до блеска. Новая ванна с никелированными кранами. На полочке аккуратным рядком — мыло, шампунь, мочалка. Над раковиной — зеркало в простой деревянной раме. Полотенца — белые, мягкие и пушистые — висели на крючках, ожидая своего часа.

Ничего общего с тесной, вечно сыроватой ванной на Тупике Прядильщиков, где плесень упрямо проступала в углах окрашенных масляной краской стен, сколько её ни оттирай.

— Только, пожалуйста, — добавила Алёна Сергеевна, чуть подняв палец, — не колдуй здесь. Стирать одежду я буду в маггловской машинке — у нас она пока одна, и я хочу, чтобы она работала максимально долго. Магия и бытовая техника, как ты знаешь, плохо уживаются.

Сынуля молча кивнул, перешагнул порог ванной и решительно закрыл за собой дверь.

Алёна Сергеевна несколько секунд постояла перед закрытой дверью прислушиваясь. Потом услышала, как полилась вода — и тихо выдохнула.

Можно было пойти накрывать на стол.

Обед Алёна Сергеевна приготовила ещё ранним утром, до ухода в аптеку, — заранее зная, что сегодня времени на готовку не будет. И как выяснилось, не ошиблась, хоть и не в том, что предполагала.

Меню по её собственным стандартам было простым: запечённый с травами цыплёнок, отварной картофель с укропом, свежий хлеб, чай и мёд в простой керамической плошке. Никакой вычурности, просто сытный обед. Обычная домашняя еда, которую ставят на стол не ради впечатления, а чтобы накормить ребёнка после долгой и нелёгкой дороги.

Когда Северус вышел из ванной, он выглядел как самый обычный подросток. Чистая домашняя одежда сидела на нём чуть свободно — рубашка оказалась немного велика, мать угадала на вырост, — мокрые тёмные волосы прилипли ко лбу, а на ногах хлопали новые мягкие тапочки, в которых мальчик передвигался с непривычной осторожностью, словно ступал по тонкому льду. Вид у него был вполне домашний и безобидный. Впечатление портили только наливающийся фингал под глазом и припухшая, разбитая губа.

— Садись сюда, — Эйлин указала на табурет у окна, где свет падал ровнее.

Северус послушно сел, опустив плечи. Алёна Сергеевна достала с полки баночку заживляющей мази — собственного приготовления, чуть пахнущую арникой и мятой, — обмакнула кончик пальца и принялась бережно обрабатывать сначала глаз, потом разбитую губу. Мальчик при первом её прикосновении ощутимо вздрогнул и попытался отстраниться — инстинктивно, как зверёк, не привыкший, что к нему прикасаются. Потом замер, опустил глаза и больше не шевелился. Только дышал чуть чаще обычного.

Алёна Сергеевна украдкой разглядывала сына поверх своей чашки и неспешно думала, с чего начать. Но всё решилось само собой.

Когда с едой было покончено, и она разлила в две чашки крепкий, тёмный чай, поставила между ними блюдце с домашним печеньем — простым, овсяным, ничего особенного, — Северус не выдержал первым.

— Мам... — голос прозвучал глухо, ломко, как и положено мальчишескому голосу в пятнадцать лет. — А откуда у тебя этот дом?

Эйлин удивлённо приподняла бровь.

— Ты не читал мои письма?

По выражению, проступившему на лице сына — мгновенный укол вины, тут же спрятанный за привычно настороженным взглядом, — она поняла, что попала в точку.

— Как-то... не до того было, — пробормотал Северус, упорно изучая узор на скатерти.

— Хорошо, — Эйлин отставила свою чашку и сложила руки на столе. — Тогда рассказывай ты. Чем таким был занят, что умудрился пропустить даже смерть Тобиаса?

Сынуля начал мяться. Заёрзал на стуле, потянулся к печенью, отдёрнул руку, снова уткнулся взглядом в скатерть. А потом полилось то, что Алёна Сергеевна в своей прежней жизни слышала тысячу раз — от собственных детей, от племянников, от чужих подростков, приходивших в кабинет с матерями. Знакомые отговорки. «Всё нормально». «У меня всё под контролем». «Сам разберусь». «Я уже взрослый». Произнесённые с разной степенью раздражения, обиды и упрямства, но по сути всегда об одном и том же.

Женщина слушала не перебивая. Кивала в нужных местах. Делала вид, что верит. Дала ему выговориться до конца.

А потом, когда поток отговорок иссяк, мягко произнесла:

— Северус. Покажи мне то, что ты так старательно прячешь.

Мальчик дёрнулся, словно от удара. Поднял на мать большие, чёрные, испуганные глаза. И застыл. Замер так, как замирает кролик перед ударом, когда уже понятно, что бежать поздно, а сопротивляться бессмысленно.

Но Алёну Сергеевну этим было не провести. Симптомы детской травмы она читала на лице сидевшего перед ней мальчика так же легко, как когда-то читала отчёты районных отделов социальной защиты. И знала твёрдо — по опыту, работе и двум собственным детям: подросток получает травму тогда, когда долго находится в условиях, которые не может контролировать. Когда его бьют — не обязательно кулаками, чаще словом или презрением, — а он не может ни ответить, ни убежать, ни защититься. И в какой-то момент тело начинает реагировать само, до всякой мысли: на любую нестандартную ситуацию выстреливает либо агрессией, либо оцепенением. Без вариантов.

Её сын, судя по всему, чувствовал себя беспомощным достаточно долго. Настолько долго, что инстинкт самосохранения работал у него теперь раньше разума.

Вот и сейчас — в ответ на её мягкую просьбу — он застыл, ощетинился и приготовился к худшему.

Алёна Сергеевна тихо вздохнула. Поставила чашку. И посмотрела на сына — спокойно, без угрозы, жалости или давления. Просто смотрела. Так как смотрят на человека, которого никто, по сути, никогда по-настоящему не замечал.

Потом женщина мягко накрыла ладонью руку сына, лежавшую на скатерти. Пальцы у Северуса были тонкие, длинные, как у пианиста — или у будущего зельевара — и совершенно ледяные. Мать не отдёрнулась и не отпустила. Просто держала его руку в своей — тепло и спокойно.

Она посмотрела сыну прямо в глаза. О том, что мальчик может попытаться прочесть её мысли, Эйлин не беспокоилась. По здравому размышлению она понимала, что до канонного легилимента — того самого, перед которым однажды дрогнет даже Тёмный Лорд, — Северусу предстоят ещё годы, годы и годы упорной работы. Сейчас перед ней сидел шестнадцатилетний мальчик. Очень одинокий. Очень уставший. И очень напуганный.

— Северус, — голос её прозвучал тихо, но выразительно. — Здесь никого нет, кроме нас двоих. Это наш дом. Всё, что будет сказано в этих стенах, останется между нами — клянусь магией рода.

Воздух на мгновение дрогнул — магия приняла клятву. Северус моргнул, узнавая последствия слов матери и не веря происходящему.

— Мы с тобой последние Принцы, — продолжила она, не выпуская его руки. — Больше нет никого. Ни тёток, ни братьев, ни кузенов — никого. Только мы. И я должна знать, что случилось. И кто это сделал. Только тогда я смогу тебе помочь. И отомстить.

При последнем слове сын вскинулся. Глаза у него расширились, в них мелькнул неподдельный ужас.

— Не надо, мама, это... это...

Дальше он не смог выдавить ни слова. Губы его шевелились беззвучно — а голос словно отрезало, как ножом. Не «не хочу говорить». Не «не могу подобрать слов». Нечто другое. Что-то, чему Алёна Сергеевна, мать троих детей в двух жизнях, не нашла бы внятного объяснения — если бы не помнила определённые страницы определённых книг.

Кусочки мозаики сложились в одно мгновение, с холодным щелчком.

— Дамблдор, — прошипела она сквозь зубы, и собственный голос показался ей чужим. — Этот старый мерзавец посмел взять с тебя клятву о молчании?

Северус смог только кивнуть. Один раз. Коротко, как загнанный зверь.

В кухне на секунду повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы в гостиной на каминной полке. Алёна Сергеевна медленно выдохнула. Внутри неё клокотало нечто тёмное, чему в её прежней, муниципально-кабинетной жизни просто не находилось выхода: холодная, отчётливая ярость, ясная, как стекло. Та самая ярость, что приходит к матерям, когда они узнают, кто и как обидел их ребёнка.

Но Северусу сейчас нужно было не материнское бешенство. Подростку требовалась помощь.

Эйлин выпрямилась. Голос её обрёл то же спокойствие, которое бывает у воды перед самым ледоставом.

— Северус. Покажи мне. Не как маме — а как Регенту рода. На это никакие клятвы не распространяются.

Сын помедлил. Молчание затянулось на бесконечно долгие десять секунд. Потом юноша медленно поднялся со стула. Так же медленно, словно каждое движение давалось ему через силу, стянул через голову свободную домашнюю рубашку. Положил её на спинку стула. И, помедлив ещё мгновение, повернулся к матери спиной.

В голове у Эйлин стали выстраиваться результаты: диагностические чары разворачивались перед её глазами в понятные символы, как карта, на которой появлялись все повреждения пациента.

Не сказав сыну ни слова о выводах, Алёна Сергеевна сходила в свою маленькую домашнюю кладовку за кухней, крохотную, но идеально устроенную каморку с полками от пола до потолка, и вернулась с ящичком из тёмного дерева. Внутри ровными рядами поблёскивали пробирки и флаконы прозрачного стекла с аккуратными этикетками: реактивы для антиликантропного теста.

Незачем тревожить мальчика раньше времени. Возможно, она зря беспокоится. А возможно, увы и нет.

Одно было ясно уже сейчас, без всяких зелий. По полнолуниям Северус не обращался, иначе из Хогвартса его выставили бы немедленно, тем более при всей нетерпимости профессоров к слизеринцам. Это папаша Ремуса Люпина имел какие-то взаимовыгодные делишки с Дамблдором, позволявшие держать в школе сына оборотня. А у Эйлин Принц подобных полезных для директора знакомств не водилось — и слава Мерлину.

— Капни сюда кровью, — она указала на три расставленные на столе флакона. — В каждый в каждый не больше одной капли. Не бойся, иголка зачарованная, боли почти не почувствуешь.

Северус без возражений протянул руку. Тонкая магическая игла кольнула подушечку пальца, три капли тёмной крови по очереди упали в три прозрачных раствора. Эйлин внимательно всмотрелась в реакцию каждого зелья.

Первый флакон чуть помутнел — норма. Второй дал слабый зеленоватый отблеск — тоже в пределах нормы. Третья осталась прозрачной. Чистой.

Алёна Сергеевна позволила себе тихо, с облегчением выдохнуть.

— Ну, что я могу тебе сказать, — произнесла она, отставляя пробирки на стол. — Хорошие новости. Никаких долгов жизни на тебе нет. И никто чужой, никакая тёмная сущность за тобой не тянется. Ну и ликантропия тебе не грозит.

Северус, до этого мгновения стоявший напряжённый, как туго натянутая струна, вдруг весь обмяк. Плечи опустились, на лбу проступила испарина. Он, кажется, и сам не подозревал, насколько долго ждал именно этих слов.

— Дальше, — Эйлин перешла на более деловой тон, тот самый, каким врачи рассказывают пациенту, что да, перелом есть, но нестрашный. — Оборотень тебя не покусал, это очевидно. Когтями зацепил — да, но не клыками. Однако без последствий такое воздействие не остаётся. Хорошая новость в том, что болезни тебе теперь практически не страшны. В том числе магические. Драконьей оспой ты, например, скорее всего, никогда не заболеешь, иммунитет от соприкосновения с когтями ликантропа работает в плюс.

— Это же... хорошо? — впервые за весь разговор сын подал голос — осторожный, неуверенный, словно проверял, можно ли вообще задавать вопросы.

— И да, и нет, — честно ответила Эйлин. — Может быть, и обратная сторона. Кое-какие побочные эффекты по полнолуниям: повышенная раздражительность, бессонница, перепады настроения. Ничего страшного, со временем разберёмся, проверим зельями. Кстати... — она чуть прищурилась, — клятва, которую с тебя взял Дамблдор, запрещала только сообщать окружающим, что Ремус Люпин — оборотень?

Северус так выпучил глаза, что Алёна Сергеевна не удержалась и невольно улыбнулась, впервые за весь этот тяжёлый день. Улыбка вышла усталой, но искренней.

— Как... как ты узнала?! — выдохнул он почти беззвучно.

— Ох, Северус, — она покачала головой. — Неужели ты всерьёз полагаешь, что человек с говорящей фамилией Люпин становится оборотнем по чистой случайности?

Сын смотрел на неё с искренним недоумением — и в этом недоумении Алёна Сергеевна с щемящей нежностью видела неопытного подростка, её ребёнка. Какой же он ещё совсем мальчик, при всей своей деланной угрюмости и интеллекте.

— Lupus, — мягко напомнила она. — На латыни — «волк». Та самая латынь, которую вы в Хогвартсе учили пять лет. Ремус — основатель Рима, выкормленный, по преданию, волчицей. Имя плюс фамилия — это уже не совпадение. Это признаки родовой магии, написанные крупными буквами практически на лбу. Просто никто не привык читать.

— И последнее, — Эйлин выпрямилась, и в её голосе зазвенел металл, не оставлявший места для возражений. — В Хогвартс ты больше не вернёшься. Нечего тебе там делать.

Северус замер с флаконом реактива в руке, не успев поставить его на стол. На лице мелькнула целая гамма выражений — от мгновенного протеста до растерянности и осторожной, недоверчивой надежды. Тот, кто хоть раз видел, как у подростка одновременно борются «хочу возразить родителю» и «не верю своему счастью», узнал бы эту мимику безошибочно.

Не дав сыну собраться с мыслями, Алёна Сергеевна решительно вышла из кухни. В гостиной с письменного стола у окна взяла приготовленную ещё с весны стопку красочных проспектов — толстых, на хорошей бумаге, с витиеватым латинским шрифтом и фотографиями старинных аркад внутреннего двора, и вернулась обратно. Положила пачку перед сыном.

— Вот. Туринская академия зельеварения. Выбирай любой курс, какой тебе по душе. — Она присела напротив и пододвинула верхний проспект ближе к мальчику. — Если в ближайшую неделю твои результаты СОВ не пришлют совой, я просто заберу их сама в Министерстве. Это совершенно стандартная ситуация: документы запрашивает законный опекун, не предъявляя ничего, кроме собственной палочки. Я всё заранее узнала.

Северус нерешительно протянул руку к стопке проспектов и коснулся самого верхнего кончиками пальцев. Так, словно боялся, что красивая глянцевая обложка с видом на флорентийский купол сейчас рассыплется иллюзией. Поднял на мать недоверчивый взгляд:

— Это правда? Мне... мне правда не обязательно возвращаться в школу?

— Совершенно верно, — твёрдо ответила Алёна Сергеевна.

Она всё это время готовилась к долгому, изматывающему спору с подростком. Подбирала аргументы. Прикидывала контрдоводы. Заранее составила в голове список причин, почему Турин лучше Хогвартса, — на случай, если Северус заупрямится, как и подобает гордому шестнадцатилетнему мальчишке. А оказалось — никакого спора и не нужно. Реакция сына была красноречивее любых её доводов.

А потом юношу прорвало.

То, что копилось весь учебный год, а может, дольше: за каждой репликой, за каждым письмом «у меня всё нормально», за каждой одинокой ночью в спальне Слизерина, — хлынуло потоком. Сбивчиво, торопливо, перескакивая с одного на другое.

О гриффиндорцах, Поттере и Блэке, об их свите и их шуточках, о подножках и сглазах в коридорах. Здесь, по крайней мере, всё было понятно: открытая вражда и прямая конфронтация, с которой Северус худо-бедно научился справляться — и в одиночку, а иногда с поддержкой редких однокурсников.

Куда сложнее обстояло дело со своими.

Со слизеринцами всё было... неоднозначно. Старшие игнорировали. Ровесники присматривались. Кто-то держал нейтралитет, кто-то осторожно искал, как можно использовать талантливого, бедного и обозлённого мальчишку без покровителей. За факультетскими стенами шла своя война, тихая — но не менее жестокая, чем с гриффиндорцами. И Северус, по сути, оказался зажат между двух огней: чужих, что давили в лоб, и своих, что давили исподволь.

Алёна Сергеевна слушала молча, не перебивая, только подливала ему чаю и подкладывала печенье с мёдом. Иногда задавала короткий, точный вопрос — и снова кивала, давая выговориться до конца.

Сама Эйлин училась в Хогвартсе ещё при директоре Армандо Диппете. Лишь последний, пятый её курс совпал с тем, как Дамблдор занял кресло директора, — а сразу после СОВ она уехала в Турин и в дальнейшие хогвартские расклады уже не вникала. Тогда факультетская политика была иной — более открытой, без бесконечных полутонов и подковёрных игр.

А вот теперь, слушая сына, Алёна Сергеевна оценивала изменения с чиновничьей прагматичностью. И с каждой минутой всё больше утверждалась в принятом решении. Хогвартс времён Дамблдора был не тем местом, где должен оставаться её мальчик.

Когда сын, наконец, замолчал, за окнами давно стояла ночь. По стеклу шуршал тихий английский дождь, в соседних домах одно за другим гасли окна. Хетеркрофт-роуд погружалась в ту мягкую провинциальную темноту, какую в перенаселённом Лондоне давно забыли, а здесь, в Ипсвиче, она ещё радовала своим тёплым, домашним укладом.

Алёна Сергеевна посмотрела на сына, и материнское сердце сжалось. Лицо у Северуса было совершенно серое от усталости, под глазами залегли тёмные круги, а плечи опустились так низко, словно вынули позвоночник. Шестнадцать лет, целые годы травли за плечами — и впервые за всё время кто-то выслушал его до конца, не перебив и не отмахнувшись.

— На сегодня хватит, — сказала женщина тихо и поставила перед ним маленький флакон тёмного стекла. — Это зелье сна без сновидений, я сама его сварила, можешь не сомневаться. Выпей и иди спать, остальное обговорим завтра на свежую голову.

Северус откупорил флакон, осторожно поднёс его к носу и втянул ноздрями знакомый травяной запах — въевшаяся в кровь привычка будущего зельевара, — а потом залпом выпил всё до капли.

Эйлин проводила сына в его новую комнату, где постель ещё с утра была застелена чистым бельём, а на подушке лежала аккуратно сложенная льняная пижама. Северус сел было на край кровати, чтобы стянуть домашние тапочки, но зелье оказалось быстрее — мальчик мягко завалился набок прямо в том, в чём был, и через секунду уже спал. Алёна Сергеевна тихо подошла, накинула на него лоскутный плед, который держала на спинке стула как раз для таких случаев, и какое-то время просто стояла рядом, не в силах оторвать взгляд от спящего сына. Во сне с лица Северуса сошло всё, что превращало его в угрюмого, ершистого подростка. Недоверчивый прищур, упрямая складка у губ, та постоянная готовность к удару, что глубоко въелась за последнее время. И остался просто худой длинноногий мальчик с прилипшими ко лбу влажными прядями, совсем-совсем ребёнок, каким он и должен быть в шестнадцать лет. Эйлин осторожно прикрыла за собой дверь и отправилась наводить порядок на кухне.

Она мыла посуду вручную не торопясь: горячая вода, простые повторяющиеся движения, мягкий звон фарфора — всё это действовало на женщину лучше любых успокоительных зелий и давало мыслям, наконец, улечься. Закончив с кухней и выключив свет, она прошла в спальню и легла, но сон, на который женщина так рассчитывала, всё не шёл.

Эйлин лежала на спине, глядя в темнеющий потолок, и в голове у неё медленно, кадр за кадром прокручивался весь долгий вечерний разговор. И вот что показалось ей странным: о своей рыжеволосой зазнобе — той самой Лили, — сын не обмолвился ни единым словом. Ни мимоходом, ни сквозь зубы, никак. Что это было — свежая, ещё не зажившая рана, к которой страшно прикоснуться? Или, быть может, нечто куда более тревожное: та самая пустота, что приходит на смену любви, когда внутри всё уже выгорело до пепла и говорить больше не о чем?

В прежней жизни ей не раз доводилось сталкиваться с работой школьных психологов и социальных педагогов — и по службе, и через коллег, а то и через знакомых, у которых случалась беда с подростком. И она знала совершенно точно: после такого публичного унижения, какое описывал сын, дети в школе не остаются. Никогда ни единого случая на её памяти. Кто-то переводится в другой класс или в другое учебное заведение, кто-то уходит в колледж, кого-то — в особо тяжёлых случаях — отправляют доучиваться к родственникам в другой город, но из эпицентра позора уходят все, без исключений, словно подчиняясь неписаному, но непреложному закону и рекомендации психолога.

Она прикрыла глаза, и перед ней живо встала знакомая картина: двор обычной российской школы после сдачи экзаменов. Тёплый майский полдень, выпускники высыпают на воздух весёлой шумной стаей, и вдруг кто-то один из них на виду у всех — у одноклассников, учителей и случайных прохожих — оказывается без брюк в одном нижнем белье. И это все по вине хулиганов, подросток стоит, опустив руки, ещё не понимая, что произошло. И тут же короткое замешательство окружающих подростков сменяется хохотом, в руках появляются десятки телефонов. К вечеру видео уже расходится по сети, а к утру его пересылают друг другу в каждом школьном чате. А где-то совсем рядом, в полушаге от хохочущей толпы, стоит та самая девочка, в которую он был тихо и безнадёжно влюблён, — не то чтобы смеётся вместе со всеми, нет, она лишь прикрывает ладонью рот, но всё-таки улыбается, и этого вполне достаточно.