Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается Тедрику и моей маме …чем длиннее ряд предков, тем больше в семейной истории убийств и грабежей, ибо в старину эти два вида развлечений, сочетавших здоровый моцион с верным средством поправить расстроенное состояние, являлись одновременно и благородным промыслом, и полезным отдыхом… Чарльз Диккенс. Жизнь и приключения Мартина Чезлвита [1]

В начале 1950-х годов мой двоюродный дед Саркис гостил в Батуми у друга Сако. Тот разоткровенничался: сил уже нет, а член горкома и хочу наследника. Так как молодой Саркис хотел стать главой как минимум райкома, то пообещал по возвращении в родной Капан сделать ребенка и постараться, чтобы сына. Через год, заставив жену тайно родить в селе, Саркис взял младенца и отправился с ним в Грузию, где жена Сако прикидывалась, что рожает не козлиный пух. Через шесть лет Сако умер от рака печени, его жена, не выдержав одиночного материнства, исчезла, а Саркис, став главой капанского райкома, усыновил собственного сына: Титико Сакович Майсурадзе превратился в Тиграна Саркисовича Туманяна.

Примерно так же и с этой книгой: началось с того, что я рассказывал историю своей семьи взрослым друзьям; те авторитетно настояли, чтобы я зафиксировал все письменно; я записал истории, подождал кучу лет, пока умрут некоторые родственники, а чтобы не нажить врагов среди других, поменял имена и детали и вынужден констатировать, что все персонажи вымышлены и любые совпадения случайны, хотя это и не вполне так.

Введение Чем я хуже собаки

Полностью меня зовут Гарегин Гургенович Геворгян – и это огромная несправедливость. С отчеством подлость в том, что, когда родился мой отец, у дедушки Гарегина и бабушки Сатеник был сын, который носил популярное армянское имя Геворг. Тогда Гарегин-папи[2] задумал дать второму сыну такое имя, какое не знает никто, – он был начальником районного отдела культуры, поэтому слыл человеком творческим. И есть такая армянская шутка, что любой новорожденный выписывается из роддома Арменом или Арменуи (что не так уж и глупо, если знать, что имена эти значат «армянин» и «армянка»), а уже потом родители переоформляют свидетельство о рождении. Позже, c дочкой Арменуи, Гарегин-папи решил зря за голову не браться, а вот над именем моего будущего отца думал долго: Сати-тати[3] говорит, что еще трехмесячным мой отец был Арменом, пока деда не озарило, что Горгом ничем не хуже. В загсе выяснилось, что в городе уже есть один мальчик Горгом и по случайному совпадению он сын начальника паспортного стола, который, как любой правильный армянин, получивший чуть-чуть власти, решил, что имя это отныне монополизировано и принадлежит ему и больше Горгомов быть не должно. Гарегину-папи не оставалось ничего лучше, как взять что-то похожее на Горгома, – так он остановился на обычном имени Гурген, которым и назвал моего отца, рассудив, что тот сам потом поборется за право именоваться Горгомом. Бороться, однако, не пришлось, потому что сын начальника вскоре умер от свинки.

Так и росли Горгом-папа[4] , Геворг-хопарь[5] и Арменуи-кхокурь[6] – каждый с мыслью, что назовет своего первого сына Гарегином. Сначала у дяди Геворга родилась дочка, но Гарегиньей он ее назвать постеснялся, поэтому она Фаина теперь. Потом сын родился у тети Арменуи и она, конечно, тут же назвала его Гарегином, но мои отец и дядя две ночи переубеждали ее, что нельзя это имя отдать под Петросянов (фамилия мужа тети), и в конце концов она сдалась, назвав сына Давидом – в честь Давид-Бека, освободителя Капана, памятник ему стоит на центральной площади.

А потом родился я – первый сын по мужской линии, Гарегин Гургенович. Следом пошли мой двоюродный брат Горгом (в честь младшего брата дяди, моего отца) Геворгович, потом – мой родной брат Геворг (в честь брата моего отца, моего дяди) Гургенович. В начале 1994 года родился еще один мой родной брат – и тут наступил кризис имен, потому что все Гарегины, Горгомы и Геворги использованы, всем оказана честь, все хотели дочку, а тут такое. Опять в свидетельство поставили «Армен» и пошли по домам придумывать имя. Из ступора всех выводит трагический случай: на войне погиб сын уже упомянутого Титико, Сейран, – и в память о нем его имя получил наш с Геворгом-ахперем[7] брат.

Род по отцовской линии – Мелик-Хачатряны – считался княжеским по тому праву, что мой прапрапрадед Геворг был наместником семи сел. Он так много повоевал, что стал Геворг-беком, и это настолько вскружило ему голову, что он отмежевался от Мелик-Хачатрянов и пустил новую ветвь Мелик-Геворгянов. С прапрадеда Гарегина пошла традиция сохранять в роду имена Геворг и Гарегин, а княжеская приставка «Мелик» отпала от страха, вызванного приходом советской власти.

Часть 1 Семья матери Глава 1 Горностаям чужды заботы простых людей В середине 1950-х годов мать моей матери, Вартик-тати, жила со своими мамой и младшей сестрой в деревне Арачадзор (в переводе – «первое ущелье»), которая была в составе области городка Ленгрупа (типа «ленинские горы», в пяти километрах от Капана). По югу Армении было известно, что именно в Арачадзоре живут самые глупые женщины в мире, – виной тому были молибденовые месторождения, действующие со времен Второй мировой, и постоянный северный ветер, который пригоняет туда ядовитые пары, пагубно влияющие почему-то только на женские головы. Поэтому мой будущий дед Эдвард, сам будучи из Ленгрупы, не питал надежд найти себе здесь жену. Эдвард-папи редко появлялся в Арачадзоре, он приезжал сюда иногда на выходные к похожему на Гитлера старшему брату Размику (родители их умерли молодыми, и следила за ними выпивающая тетя, у которой своих детей было то ли двенадцать, то ли тринадцать). Развлекались два брата тем, что измывались над арачадзорками: например, ловили девушку и забрасывали ее математическими вопросами про самолеты из точек А и Б. Больше всего они смеялись не потому, что те не знали решения, а потому, что интересовались, что такое самолет. Так у них укрепилось пренебрежительное отношение к женщинам, но был и обратный эффект – в Эдварда влюбились все деревенские девочки. А когда статный и умный Эдвард в двадцать пять лет пошел работать сразу на руководящую должность в угледобывающую шахту в Ленгрупе, так и вовсе с ума посходили. Несколько раз Эдварда-папи похищали местные отцы, чтобы женить на своих дочерях. Поначалу они, конечно, в отчаянии сулили в приданое тонны муки и куболитры тутовой водки, но чаще дело заканчивалось ударом куском молибденита по голове за большим кустарником. В итоге у моего будущего деда было несколько сотрясений мозга, вместо носового хряща ему вставили какую-то железяку, несколько раз угрожали убить, а один раз даже стреляли, но пуля прошла насквозь, не задев ничего важного. Был случай, когда его вовсе увезли далеко за Арачадзор в заброшенную церковь, где морили голодом. Когда его вызволил Размик, повязанные молодые мучители признались, что Эдварда они заперли, чтобы проучить, а то не получается конкурировать с ним. После этого случая Эдвард-папи сосредоточился на работе в Ленгрупе. Когда ему исполнилось двадцать семь, начальство наградило его комнатой в коммуналке, и это событие дед приехал отмечать в Арачадзор. Гуляли мужской компанией, потому что Размик испугался, что с девушками дело может плохо закончиться. И как-то ночью Эдвард-папи вышел в нужник. Не опуская физиологических подробностей, Вартик-тати рассказывает, что гоняла тогда ночью шакалов от курятника и увидела, как некто при лунном свете зигзагами перебегает через мост, долго смотрит себе под ноги, расстегивает брюки и падает в кусты. И пошла посмотреть, что там такое произошло. Нашла она любимца деревни на карачках с голой задницей и упершимся головой в землю. Вартик-тати испугалась и побежала обратно, но ее настиг Эдвард-папи. Он нес пьяный бред и звал выпить. Думая, что Вартуш слабоумная, дед предложил загадку: он отпустит ее, если она даст правильный ответ на один вопрос. Дед снял обувь и сказал: «Считай, что каждый башмак – это погон пуль от пулемета, который тебе нужно доставить однополчанину, а ему там нужно отстреливаться. Но весят они, как ты понимаешь, много – скажем, десять килограммов каждый погон. И за один переход через реку тебе нужно донести двадцать килограммов пуль. Как ты это сделаешь?» И с этими словами он положил ботинки перед бабушкой, а сам встал на другом конце моста, чтобы той некуда было отступать. А Вартик-тати взяла башмаки и, жонглируя ими в воздухе так, чтобы в одно мгновение в руках был всегда один, перешла через мост, поставила один ботинок деду на голову, другой выкинула в речку и убежала в дом. Эдвард-папи был покорен. И на следующий день вместе с братом он украл Вартуш и уехал с ней на ослах в горы – в заброшенную церковь. Там дед, прежде чем лечь с Вартик-тати в постель, пожелал еще раз удостовериться в ее сообразительности. Он усадил ее гадать на кофейной гуще. И выяснил, что она отменно варит кофе, но в бредни не верит. Так у него не осталось никаких сомнений. Через день после кражи мама Вартик-тати, прабабушка Нвард, взяв в руки кусок молибденовой породы, пошла требовать дочку назад. Но Размик вежливо объяснил, что это будет позором на обе семьи. Он вручил ей 30 рублей на покупку туфель и платья, в которых Вартуш вынесут в Арачадзор. Вернувшись в село, Нвард столкнулась с другой проблемой: ее семью прокляло все село. На рынке ей не продавали муку, а водитель единственного автобуса, едущего до Ленгрупы, отказывался трогаться с места, пока она не выйдет. Вечером произошло несчастье: одна из отвергнутых ранее дедом девушек всадила себе нож в сердце. Ее разъяренный отец, струсив трогать владения Размика, переломал забор на участке дома Нвард, вытоптал посевы в огороде, украл ее куриц, петуха положил в центре курятника с головой в заднем отверстии, а козу растерзал на части – тушу за вымя повесил на дерево, а голову насадил на калитку. Участковый закрыл на это глаза, милостиво оправдав эту бойню трагической смертью дочери. Свадьбу отложили на девятый день траура. Но вскоре еще одна девушка прыгнула в горящий тонир (это такая дырка в земле, где жарят лаваш), и торжества перенесли на неопределенный срок. С гор, чтобы разобраться с обидчиками, спустился Размик и нагрянул в дом несчастного отца, уничтожившего хозяйство Нвард. Нашел он его в подвале дома, где тот, уже налакавшись, облил себя тутовым самогоном и грозился поджечь, если Размик сейчас же не уберется. Несколько неосторожных реплик – и горемычному отцу пришлось сдержать слово, после чего его с ожогами переправили в Капан. Всех его кур Размик перетащил в дом Нвард. В Ленгрупу за туфлями и платьем отправили младшую сестру Вартик-тати, Цолавард [8] . Там ее обманули: при покупке туфель продавец дорисовал цифру «два» на ценнике в девять рублей – и та отдала все деньги. Когда Цолавард вернулась в Арачадзор, то даже не очень умная прабабушка Нвард попрекала ее за тупоумие, но сообразила, что платье для Вартик-тати можно сшить из тюля – бежевых (но к тому времени уже сильно выцветших на солнце) занавесок. Еще месяц Эдвард и Вартуш играли в церкви в настольные игры, вырезали шахматные фигуры из молибденита и занимались сексом до изнеможения – кто выигрывал партию, мог быть снизу. В это время Размик пытался утихомирить население деревни. Водителя автобуса впервые за пятнадцать лет сменил другой; из соседнего села пригнали корову, верхом на которой сидел местный известный художник, державший над головой портрет суженых. Внезапно все поменялось: тех, кто страдает, стали ненавидеть, а за тринадцатилетней глупой Цолавард выстроилась очередь женихов из соседнего Антарашата. Так за две недели Размик вселил в жителей Арачадзора всю наполняющую его радость по случаю женитьбы брата. Но по дороге в церковь он встретил изможденного Эдварда, несшего на руках обернутую в занавеску Вартуш, которую непрестанно рвало. Сменяя друг друга, они понесли ее в Арачадзор. Там прабабушка Нвард, осмотрев дочь, провозгласила ее беременной. Родня обеих семей сыграла небольшую подпольную свадьбу, сразу после которой молодожены переехали в комнату Эдварда в ленгруповском общежитии. Глава 2 Не перепрыгивай трусы По приезде в Ленгрупу Вартик-тати, беременная Белой-мамой, начала раскрывать для себя бытовые повадки и характер мужа. Комната, куда они вселились, была закутком три на три метра. Справа стол из ДСП, а слева стол из красного дерева – на правом столе дедушка спал, а на левом стояли шахматы. Зарабатывал Эдвард-папи тогда на шахте 130 рублей, но с появлением жены захотел больше. Прошел обследование, которое выявило у него силикоз, – и ему сделали 70 рублей надбавки за инвалидность. Первое это начисление дед отдал соседке по коммуналке, чтобы та купила кастрюли в магазине: Эдвард действительно влюбился, и это у него выражалось в проявлениях ревности, по причине которой Вартик-тати из дома никуда не выходила. Так, взаперти, 15 августа 1959 года она родила мою маму Белу. Эдвард-папи задумался о новом жилье и решил, что надо поговорить с начальником шахты. Связав ножки и клюв живой курице и положив ее в чемодан от аккордеона, Эдвард-папи пошел к начальнику, о котором было известно, что его жена умерла от рака, но весь город считал, что убежала за каким-то грузином; еще у него был сын, учащийся ереванского строительного института. Дед приехал на встречу к концу рабочего дня, начальник принял его, прямо в кабинете они распили банку самогона, но тут среди ночи позвонили из Еревана с прискорбной новостью: сын начальника умер на демонтаже памятника Сталину при падении обломка металлического листа книги, которую вождь держал в руке. Начальник срочно выезжает в столицу, Эдвард едет с ним, чемодан с курицей на заднем сиденье. Приехали в город под утро, опознали труп, стали оформлять бумаги на перевозку. Тело пообещали выдать на следующий день, и начальник с Эдвардом поехали на место смерти сына – к двадцатиметровому памятнику, стоящему на тридцатиметровом постаменте, внутри которого находился музей министерства обороны. Начальник хотел плюнуть в лицо Сталину, и тогда Эдварду пришла в голову идея: метнуть в лоб вождю еле живую курицу, предварительно ее оплевав. Использовав стойку из строительных лесов как шест, они запустили птицу вверх. Но курица – чудом вылетевшая из скопления перетяжек – подлетела на пару метров и застряла в выступе постамента. Пока начальник задыхался в истерике от смеха и слез, их заметил милицейский патруль, который задержал хулиганов и упек на трое суток в изолятор. В камере Эдвард и начальник стали друзьями – и тот пообещал помочь с квартирой сразу по возвращении в Капан. Им грозил суд, выдворение из окружных советов и куча всего еще. Но, приняв во внимание смягчающие обстоятельства, связанные со смертью сына, их отпустили. Более того, сердобольный милиционер сказал потом, что отпустил бы их вообще, если бы курица долетела до Сталина, потому что до вождя никому дела нет, но она угодила в постамент, а это уже – здание музея. В Капане Эдварду-папи предоставили двухкомнатную квартиру. А начальник, не в силах пережить смерть сына, ушел в религию. Однажды он позвал Эдварда-папи в гости и показал кресты, которые поставил на заднем дворике своей дачи, где похоронен не только его сын, но и любимая жена. Здесь же он и признался, что сам распускал слухи о ее побеге с грузином, потому что рак – болезнь позорная и уж лучше пусть все думают, что он рогоносец. После этого признания он взял с моего деда обещание похоронить его между сыном и женой, где он заблаговременно вырыл яму. Через два года начальник подарил Эдварду свой старый зеленый «Москвич–410» и гараж в придачу. Он часто бывал у Эдварда и Вартуш дома и, напившись, называл себя крестным моей матери. Позже начальник перекинулся с религиозной агитацией на детей работников шахты и на одном из субботников, куда человек двести пришли с семьями, созвал всех в туннель и с ходу принялся читать молитвы. Толпа в панике разбежалась, чуть не растоптав друг друга. В 1968 году начальник опять съездил в Ереван – на этот раз на торжественное открытие памятника Матери Армении, установленного на постаменте, где раньше стоял Сталин. По возвращении он слег и умер – Эдвард-папи его похоронил там, где и обещал. Правда, пришлось убрать кресты с надгробий, чтобы не провоцировать соседей. Их дед положил в гроб с кульком серебряных крестов, предназначенных для крещения детей работников шахты. Сам участок пришлось засеять травой, так что долгое время (до конца 80-х, пока их не обнаружил мой отец) никто не знал, что на этом месте кто-то вообще похоронен. Глава 3 Как бы это и лежать, и пойти Овик-кхери [9] – старший брат моей мамы, хотя весь дальнейший рассказ о ней я буду писать, исходя из идеи, что она была единственным ребенком своих родителей, – считал, что ему лично, как армянину, обязан весь мир, потому что его соотечественники только и делали, что страдали веками от гнета и преследований со стороны остального человечества. Почему именно ему за боль предыдущих поколений должно было воздаться, дядя объяснить не мог, но от претензий ко вселенной не отказывался. Еще в конце 70-х, сразу по окончании школы, Ованеса призвали в армию и он поехал служить под Мурманск. Там он чувствовал себя жертвой и страдал, что никто не ценит его как представителя самой обиженной нации. Когда стало казаться, что эту дурь сослуживцы насильственным способом все-таки выбьют из него, дядя Ованес познакомился с Ахмедом. Тот защищал его от нападок в обмен на папиросы. Невесты у дяди, разумеется, не было, и Ахмед предложил ему писать его двенадцатилетней сестре Фариде. Он также предупредил, что она не бог весть какой красоты, поэтому надеяться особо не на что, а переписку стоит затеять, чтобы авторитет среди парней поднять. Два года Овик-кхери поддерживал видимость отношений, изливая ей, что мир устроен так несправедливо к армянам. Она вроде отвечала с пониманием, и после дембеля он поехал ее навестить. Однако оказалось, что старший брат Рахва увез Фариду в Череповец, где подыскал ей хорошую школу. Фотографией Фариды ее братья не стали травмировать моего дядю, так что в Череповец он поехал с бумажкой с адресом. В городе Ованес заблудился, и его, окоченевшего, на улице подобрала девушка по имени Галя и спасла от верной смерти. Так и не повидав Фариду, Овик-кхери вернулся в Капан с Галей и объявил, что она его невеста. Весть быстро дошла до братьев Фариды, но виду они (Ахмед, Мусрум и Рахва – держатели небольшого виноградника в окрестностях Капана) не показали, потому что жили на армянской территории и старались не выкобениваться. Галя и ребенок умерли при родах, Ованес захандрил. Будучи страдающей натурой, он тем не менее понимал, что мировой долг перед армянами сложно получить на родине, поэтому уехал из Капана в Ленинград в декабре 1982 года, забрав у Белы-мамы часть подаренных по случаю моего рождения денег. Там его принял у себя приятель Эдварда-папи. Он пообещал, что возьмет Ованеса к себе на хорошую работу, а сам задумал выдать за него свою некрасивую дочь (тоже Галю). Помолвка произошла два месяца спустя, и бабушке с дедом пришлось продать гараж, чтобы оплатить свадьбу. По приезде молодоженов в Капан они узнали, что вторая Галя беременна, а новый тесть подарил Ованесу французский длинный кожаный бордовый плащ и устроил к себе на стройку бригадиром – так Ованес возомнил, что жизнь удалась навсегда. Он принялся праздновать каждый день. Вскоре он начал изменять второй Гале и однажды увидел свое шмотье на улице, озверевших родителей первой жены, жену, которая подала на развод, и бледного себя в зеркале. Деду с бабушкой пришлось продать еще и машину, что на какое-то время обеспечило Овику-кхери беззаботное настроение. Из Питера уезжать он не собирался. Там он познакомился с некоей украинской шпаклевщицей, и она позвала Ованеса жить в колонне ремонтируемой царской конюшни в Петергофе. Такое предложение дядя принял как должное, уже привыкнув, что судьба ему благоволит и воздает. Каждое лето конца 1980-х мы – я, Геворг-ахперь, Горгом-папа и Бела-мама – проводили в Москве, но в августе ездили навещать Овика-кхери в Ленинград. И пока мать с отцом уединялись в номере «Астории», дядя использовал меня с братом для знакомств. Облаченный в свой вечный плащ, он садился в тенечке, а нас посылал щупать симпатичных девушек. Если девушка обращала на нас внимание, то тут же появлялся Овик-кхери, тысячу раз извинялся и принимался рассказывать недоумевающим девицам страшные истории про горькую жизнь отца-одиночки, да к тому же армянина. По возвращении в гостиницу Ованес звонил в номер, чтобы наши родители спустились. Отдавал дядя нас обратно громко, по-армянски и как будто своим друзьям, чтобы девушка рядом ни о чем не догадалась и, все еще находясь под впечатлением, послушно поднялась за ним. Примерно когда Ленинград переименовали в Петербург, Овик-кхери, так никого по-серьезному и не охмурив страданиями, вернулся в Капан – и поехал к турецким приятелям заливать раны. Там дядя, как сам потом рассказывал Беле-маме, в какой-то момент, сидя с братьями за столом, увидел на несколько мгновений Фариду в дверном проеме, но из-за алкоголя, затуманившего глаза, так и не смог ее разглядеть, запомнил только, что она толстая (тут же оправдывал ее, говоря, что это из-за тутовки она расползлась в его воображении). А на следующий день, по возвращении в Капан, дядя попал в сочувствующие объятия соседки Ануш, стервы, лучшей жарщицы семечек. Через год было объявлено о помолвке, а первого октября 1991 года они сыграли свадьбу. Отношения с турками у Ованеса оставались хорошими, Фариду они ему не показывали и прислали на свадьбу несколько бочек вина. Через месяц, первого ноября, Вартик-тати, выпрыгнув из автобуса, сломала правую ногу, которую впоследствии пришлось ампутировать. Дядя и бабушка, взяв у Горгома-папы деньги, поехали в Ленинград за протезом. Там, на входе в НИИ протезирования имени Альбрехта, они столкнулись в приемной с Ахмедом, поддерживающим под локоть хромающую Фариду с марлевой повязкой на лице. Ожидая решения врачей, Овик-кхери успел перекинуться с ней парой слов, после чего твердо решил, что по возвращении в Капан подаст на развод и женится на ней, будь та хоть страшна как смерть. Однако Ануш забеременела, и дяде, проклинающему судьбу за эти испытания, пришлось забыть о своих планах. Примерно в это же время окончательно разваливается Советский Союз – и у семьи Фариды появляются проблемы. Приехав к их винограднику, Ованес находит его разграбленным, а братьев – избитыми. Перевязывая им раны, дядя обещает помочь им перебраться в Турцию. И на следующий день рано утром Овик-кхери приезжает на грузовике к винограднику турков. Сборы проходят в суматошной обстановке: зайдя к ним, дядя обнаруживает, что братья заперли Фариду в одной из бочек на случай, если на границе их решат перестрелять. Быстро побросав вещи в машину, Ованес, а также три брата и сестра в грузовом отсеке выдвинулись в сторону Арарата. На границе комендантский час, и проехать невозможно. И вот: полдень, орлы кружат, солнце печет, а огромный ЗИЛ на предельной для себя скорости 80 км/ч врезается в ограждение и несется около минуты по пустырю в сторону Арарата, потом делает разворот на 180 градусов, из машины высыпаются несколько бочек и человек. Бочки разбиваются – одна оказывается с вином, в другой одежда, но братья катят в сторону Арарата одну уцелевшую. Так дядя никогда в жизни не увидел лица Фариды. В тот же день, вернувшись в Капан, Ованес застал беременную Ануш в постели с любовником, что стало для него отличным поводом, чтобы свалить из Капана еще раз. Он переехал жить в огромный сарай в Малаховку на дачу Геворга-хопара, который, мня себя армянским князем, взял шефство над Ованесом, чтобы показать в диаспоре, что заботится об обделенных. В этом же сарае жила бригада шпаклевщиц, которыми брат моего отца хороводил на стройках. Ованес сначала просто жил там, а потом начал спать с этими женщинами, которые от отчаяния посчитали невероятно сексуальным его страдающий вид. Овик-кхери мечтал стать бодибилдером, выкуривал десять пачек сигарет в день, разводил черепах, собирал копейки на пляже, мечтая купить новый плащ, часами напролет играл в пинг-понг в подвале, вырезал и собирал статьи Юрия Голышака из газеты «Спорт-Экспресс», учился танцевать румбу с Сати-тати и запоминал «Афоризмы житейской мудрости» наизусть. Позднее Овика-кхери подвела неосмотрительность в сексе – и Геворг-хопарь попросил его уехать, а то мало того, что от самого Ованеса нет пользы, так еще и тлетворно влияет на остальных. Одна из шпаклевщиц увезла его с собой в Киев, а через неделю неожиданно выиграла в лотерею кучу денег. Они обменяли весь выигрыш на валюту и улетели жить к немецкой шпаклевщице во Франкфурт-на-Майне – в город, который Шопенгауэр считал самым спокойным местом на планете. Оттуда Овик-кхери написал Вартик-тати, что ему как армянину наконец-то все возместили. А благодарность за доброту он направил в сторону Фариды – помог ее братьям найти работу сантехниками во Франкфурте, и теперь они его содержат, потому что сам он женился на этой турчанке. Еще он попросил забыть о себе и оставить в покое. В общем, дальше я буду рассказывать о своей маме как о единственном ребенке в семье. Глава 4 Зернистая, пористая, с волокнистым строением Всеобщее восхищение Белой-мамой (назвали в честь венгерской певицы – любовницы Размика) началось, когда та еще не родилась. Беременная Вартик-тати гуляла в парке Ленгрупы, когда появились двое парней лет пяти-семи, схватили ее за живот и давай орать: «Моя! Моя!» И до того, говорит Вартик-тати, доорались, что один другому порвал ноздрю леденцом. Этими ребятами были Горгом-папа и Геворг-хопарь, у которого шрам остался на всю жизнь. Дядя припоминает, что это была игра, когда они с братом искали еще одну беременную женщину в пару к Сати-тати, беременную в то же время тетей Арменуи, чтобы каждому из них было кого защищать. Когда Бела-мама родилась, ее поместили на сохранение к другому новорожденному мальчику, который орал словно пел. А когда Вартуш приехала с новорожденной домой, то соседский мальчик, которому было полгода, в этот же день начал ходить, но так до конца жизни и не заговорил. Позже практически каждый вечер родители соседских детей приходили просить обратно подаренные их отпрысками Беле-маме велосипеды, кукол, соски и одежду. Был один смелый мальчик, который дарил ей камни и просил их беречь (но Вартик-тати выкидывала их в речку, которая текла под окнами квартиры). Однажды он постучался к ним, чтобы попросить камни назад: они ему понадобились, чтобы сломать головы мальчикам-конкурентам. Один из соседей пожаловался на Белу-маму, что из-за нее двор сошел с ума (в частности, его сын отказывался есть, пока она ему не помашет ручкой), – с тех пор Эдвард и Вартуш гуляли с ней по ночам, а соседским детям рассказывали, что дочь переехала в другой город. Позже Белу-маму на время увезли пожить в Арачадзор, но и там она притягивала внимание. Хозяйство прабабушки Нвард увеличивалось за счет подарков местной детворы – курицы и яйца, мотыги и лопаты. Вартик-тати говорит, что в один день она страшно перепугалась, когда, приехав в деревню, увидела четырехлетнюю развеселую Белу верхом на осле, погоняемом сельскими мальчишками. На мою мать, которую приревновали арачадзорские девочки, пытались выливать то ослиное дерьмо, то мазут, то рассол. И всякий раз на помощь приходил деревенский парень по имени Ваче, становящийся перед всем, что летело в ее сторону. В Арачадзоре же Размик часто брал Белу-маму и двух своих дочерей в лес за длинными прутьями («чех»), к которым подвязывали лобио. Дочек своих Размик всегда грузил этим чехом, а моей матери давал всего два прутика, чтобы она подгоняла девочек со спины, отбивая ритм старой армянской песни про чистые горные реки (из оперы «Ануш») у них на затылках. Вскоре Бела-мама пошла в обычную школу – и сразу во второй класс. Это стало досадной новостью для Ваче: убедив своих родителей, что должен ходить в городскую школу, он, восьмилетний, был принят только в первый класс, а во второй, что вдвойне обидно, зачислили Гамлета – того, который орал, словно пел. На всех занятиях мама сидела за первой партой с Офелией, Гамлет сидел сразу за ними, а Ваче сидел за дверью. На уроках английского Гамлет пересаживался за мамину парту, а Офелия перебиралась назад, что бесило Ваче. Он пил чернила, съел целую стену мела в физкультурном зале, прыгал через лестничный пролет – и все это считал доказательствами любви к Беле. Он был туповат и курил, а вот Гамлет, наоборот, был милым и всегда находил, из чего сделать цветы (в ход шли газеты, тетради, мусор на улице), чтобы подарить их ей. Классе в третьем Ваче и Гамлет подружились и поднадоели Беле и Офелии. Мать Офелии, которая была заведующей Центрального универсама, отдала дочку в музыкальное училище по классу канона (струнный инструмент, похож на арфу в горизонтальном положении). Три раза в неделю Бела-мама ходила туда вместе с Офелией и ждала в холле три часа, пока сначала шел урок сольфеджио, а потом канон у Сероба Хачатуряна. Так продолжалось около года, и однажды преподаватель заинтересовался девочкой, которая сидит и ждет часами. Хачатурян проверил ее слух и выяснил, что он у нее абсолютный. В тот же день Сероб поговорил с Эдвардом и Вартуш – и было решено, что за занятия семья Белы платить не будет, но канон ей купить надо. Бела-мама до сих пор помнит, что ее инструмент, купленный в Ереване, стоил 183 рубля, а канон Офелии – все 320. Но самый дорогой канон (415 рублей) был у Эмилии – третьей девочки, младшей сестры Гамлета, которую Сероб по большому блату взял в свой класс. Сероб вложил в них всю душу, сделал из них трио и назвал его «Сероби Кини» (что в переводе – «Женщины Сероба»): мать, Эмилия и Офелия играли в зале капанского музыкального училища, будучи еще в седьмом-восьмом классах школы. В девятом классе они выиграли республиканский музыкальный конкурс и их отправили в Ленинград. Там их музыкальная карьера и закончилась. Во-первых, их выступление было вне конкурсной программы, а во-вторых, в день концерта мать коротко постриглась, чем прогневала Сероба. Он запретил ей играть сольный номер («Танец Анитры»), тогда она специально сорвала коллективное выступление, демонстративно порвав струны уже на третьей секунде. По возвращении в Капан Сероб упал с инфарктом и скончался через несколько дней. Офелия была влюблена в Гамлета, Эмилия – в Ваче, а моя мать любила Демиса Руссоса. Бела-мама учила английский – и все ради того, чтобы познакомиться с этим греческим певцом. Тогда она решила завязать с музыкой и поступить в Институт иностранных языков имени Брюсова в Ереване. Она продала канон, а Эдвард-папи добавил – и мать купила себе джинсы Lee (220 рублей – третья в городе), кофту Joseph (80 рублей – вторая) и наняла репетитора по английскому (100 рублей в месяц – первая). Она утром выходила из дома в юбке до колен, в школе ее дважды загибала наверх, а по возвращении домой вновь опускала. Беле-маме многое прощалось, потому что она хорошо училась и была старостой класса, школу окончила с отличием, английский так вообще сама преподавала, когда их учитель болел. У нее был план: стать переводчицей, работать как проклятой, а там уж должно повезти встретить Демиса. В летний день 1974 года, когда пятнадцатилетние Бела-мама, Офелия, Гамлет и примкнувшие к ним Ваче и Эмилия праздновали окончание школы, произошел дурацкий инцидент. Кто-то на улице крикнул в спину моей матери оскорбительный комментарий по поводу ее короткой юбки. Спокойный до этого Гамлет достал нож и бросился на обидчика. Тут же среагировал Ваче, метнувшийся наперерез. Он получил ножевой удар в мошонку, а Гамлет – шесть лет тюрьмы. Обидчиком был приехавший на каникулы из Еревана Геворг-хопарь. Он никак не пострадал, как и мой будущий отец, шатающийся в пьяном виде рядом по мостовой. На следующий день в суде Горгом-папа познакомится с Белой-мамой.

Часть 2 Семья отца Глава 5 When the blood burns, how prodigal the soul / Lends the tongue vows [10] По рассказам Геворга-хопара, за которым в дальнейшем закрепится кличка Гондон, у моего прапрадеда Гарегина были и родовое поместье, и голубая кровь. Он владел семью селами. Три из них – Шикагох («Выжженная земля»), Тцав («Вязь») и Сирашен («Горная долина»), остальные были опустошены во время геноцида 1913–1915 годов, а жил Геворг в огромном двухэтажном доме в Шикагохе. В конце XIX века прапрадеда Гарегина смертельно ранили в локальной битве и его место должен был занять прадед Геворг. Но тому было девять лет, поэтому селами заправлял некто Карс, сын друга прапрадеда Гарегина. Долгое время Карс собирал дань, отчитывался перед турками, и прадеду Геворгу это не нравилось. Ситуация осложнялась тем, что прадед Геворг в подростковом возрасте влюбился в девушку своего друга Карса – звали ее Арекназан, и была она единственной дочерью священника. И вот однажды Карс пришел к прадеду Геворгу в растрепанных чувствах и рассказал, что Арекназан, которой тогда было шестнадцать лет, беременна. Друзья решили, что на следующий день вечером вместе сходят к родителям девушки просить руку их дочери, потому что днем нужно встретиться с турецкими подданными на границе по финансовым вопросам. На следующий день они вдвоем, оставив войско в Шикагохе, отправились на лошадях к границе. По дороге Карс показал Геворгу кортик в виде креста, который ему в знак любви подарила Арекназан. На обратном пути Геворг убил Карса, а, примчавшись вечером в Шикагох, рассказал всем, что на них напали турки. Он перепровозгласил себя князем и мобилизовал войско, чтобы отвоевывать тело Карса. А еще он явился к Арекназан, чтобы попросить ее, если он вернется из похода живым, стать его женой. Геворг знал о беременности Арекназан, но виду не подал, а та решила, что сможет сделать вид, что забеременела от Геворга, поэтому согласилась. Так в 1910 году родился Григорий (назвали его так в честь отца Арекназан), сын Карса. В детстве он увлекся Шекспиром, и, по рассказам дяди, ради него прадед Геворг организовал в Шикагохе что-то типа придворного театра, в котором малолетний Григорий, руководя слугами, ставил «Короля Лира» и «Гамлета». Однажды к ним в гости из Александрополя (который до этого назывался Гюмри, а после будет называться Ленинаканом) приехали друзья прадеда Геворга, некие Тер-Хачатряны – отец Джанибек и его сын Гурген, тоже творческий мальчик, любивший патриотические стихи. Он сдружился с Григорием, и в 1922 году они вместе поставили такого «Короля Лира», что впечатленный их работой прадед Геворг отправил мальчиков в Ереван, чтобы их взяли в знаменитый тогда театр имени Сундукяна. К сожалению, Григория руководитель театра Калантар забраковал из-за возраста, а вот в Гургене он увидел «шекспировского актера» и взял в труппу – с одним, правда, условием: поскольку княжеская приставка «Тер» не нужна в рабочем театре, тот должен поменять фамилию. Так Гурген сделал себе фамилию из отчества и стал Джанибекяном. Григорий, конечно, расстроился, что его не взяли, но на прощание Гурген ему пообещал работать в театре за двоих и поднять планку игры пьес Шекспира до невиданных высот [11] . Когда разочарованный Григорий вернулся обратно в Капан, то узнал, что крестьяне сожгли отцовского коня. У Геворга был жеребец с пигментацией, которую прадед замазывал меловой водой, чтобы тот выглядел белее. И вот коммунисты заменили мел на известь да еще добавили к раствору пороха. И когда прадед вывел коня за ворота на солнце, тот скинул его с себя, долго прыгал, а потом вспыхнул и сгорел. В 1926 году Арекназан родила прадеду Геворгу сына, которого нарекли Гарегином, а в 1929-м – дочь Назик (имя в честь мамы Карса). В 1933 году крестьяне записали на Геворга убийство беременной крестьянки, которая якобы носила его ребенка и могла опорочить его честь. Прадеда раскулачили, объявили врагом народа и сослали в Сибирь. Перед ссылкой он рассказал Арекназан, что под стеной их дома зарыты два клада – один с оружием, другой с золотом. На клад с золотом умудренная прабабушка нарисовала карту, а сам клад перепрятала, а вот в кладе с оружием (в частности, два маузера и патроны), который нашел Григорий, оказался и кортик, который она когда-то подарила Карсу. Арекназан долго была в шоке, увидев его на поясе у Григория, когда тот пришел показать ей найденные пистолеты, – так она поняла, что Геворг убил Карса. Арекназан и ее дети (плюс Каро – сын двоюродной сестры прадеда Геворга) стали изгоями, их лишили имущества и поселили в подвальном помещении в здании напротив их теперь уже бывшего дома. Их не приняли в колхоз. Прабабушка убирала дерьмо в свинарнике и прислуживала тем, кто некогда прислуживал ей, а малолетний Гарегин-папи продавал холодную воду (это имело символический смысл, просто побираться считалось ниже человеческого достоинства), но все его кувшины разбивал вдребезги злорадствующий пролетариат. Григорию тогда было 23 года, и он был единственным, кто зарабатывал. Используя фотооборудование, купленное еще прадедом Геворгом, он снимал торжественные колхозные мероприятия. Денег давали за это мало, да еще и не помогали с заменой деталей, так что приходилось терпеть и выкручиваться. Григорий вынужденно пропустил открытие спартакиады и вручение селу трактора от райкома, за что криворукие дурачки, работающие в сельском фотоклубе и не сумевшие должным образом отснять эти события для районной газеты, получив выговор в колхозе, его побили и разбили фотоаппаратуру. Еще они пригрозили, что будет хуже, если он не сделает фотографии по случаю приезда представителей райкома с важной проверкой. На следующий день Григорий смог уговорить райком стоять неподвижно перед его самодельной камерой-обскурой в течение примерно часа. Геворг-хопарь рассказывает об этом так: «Твой оскорбленный, но смелый дед, вынужденный перебиваться сомнительными съемками, мог гордиться, что на целый час прервал работу неумолимого механизма беспощадной и, понимаешь ли, в чем дело, безудержной сталинской машины смерти, вершившей разрушительные операции». К сожалению, снимки вышли кривые, потому что веселые райкомовцы все равно двигались. Колхозники, как и обещали, сломали Григорию пальцы. И пока Арекназан отвлекалась на уход за ним, малолетние Гарегин-папи и Каро, зарядив маузеры, поперлись в порыве мести убивать председателя колхоза. Они вышли на дорогу, идущую от нашего бывшего родового поместья, и напротив них оказался председатель с пьяной делегацией. Каро и мой дед обогнули их по кустам, вышли обратно на дорогу, прицелились председателю в затылок, но Каро выстрелил первым. Пуля разорвалась в стволе, раздробила Каро руку, а осколки угодили ему в глаза. Было темно, и пьяные коммунисты даже не обратили на это внимания. Когда они ушли и дорога опустела, то Каро, до этого сдерживающий боль, взял у моего деда второй пистолет и пустил себе пулю в живот. Его тело Гарегин-папи оттащил далеко от Шикагоха и той же ночью похоронил вместе с маузерами в горах. Григорию и Арекназан он сказал правду, но те были чересчур уставшими, чтобы горевать. Глава 6 Плохие люди, как правило, лучше хороших В день, когда Григорий фотографировал капанскую делегацию, произошло еще одно немаловажное событие. Двадцатипятилетний судья, прибывший с представителями райкома, влюбился в Арекназан, хотя ей к тому моменту было уже около сорока лет, на вид все шестьдесят, и она была матерью троих детей. Он был дагестанцем, звали его Ариф (что на армянском значит «лох»), и все лицо его было покрыто глубокими оспинами. Желая добиться расположения моей прабабушки и понимая, что имеет дело с пусть и бывшей, но княгиней, Ариф сначала действовал благоразумно. И когда в 1933 году Арекназан ему сказала, что он молодой и глупый, то он пропал из виду на пять лет, а в 1938 году приехал опять и первым делом обратил внимание прабабушки на свою бороду и на то, что он теперь занимает большую должность в Ленгрупе. Он предложил Григорию и Арекназан написать письмо, в котором бы они отреклись от прадеда Геворга, потому что это единственная возможность для нашей семьи быть принятыми в колхоз, но дело дошло до конфликта, и Григорий высморкался в подготовленные судьей бумаги. Арифа разозлило, что его попытки позаботиться о семье врага народа не воспринимаются с уважением, и он послал Григория, которого считал главным препятствием к телу Арекназан, в армию, более того – служить его отправили в Баку. Там он попал в стройбат, где у него появился приятель азербайджанец, научивший его управляться с кинокамерой. Григорий задержался на службе, чтобы повысить квалификацию киномеханика, и этого, к сожалению, хватило, чтобы в 1941 году его забрали на фронт. Уже через месяц он попал в плен и его отправили в Дахау. В 1945 году его освободили американцы, но он до 1949 года оставался в Берлине, где показывал кино в Доме офицеров. Потом Григорий вернулся в Азербайджан, где женился на бакинской армянке, за что вся армянская семья не общалась с ним до конца жизни. А тогда, в конце 1930-х, Ариф снова притащился с покаянным письмом, и, когда в него высморкалась уже Арекназан, дагестанский судья, руководствуясь мотивами настоящего кавказца, заявил, что поможет нашей семье насильно. Используя свои связи, он помог в 1940 году Гарегину-папи поступить на факультет кино в Ереване. Попав туда, мой дед вскоре понял, что из него сделали дурака: мало того что в отсутствие оборудования киномеханика и кинопроизводство преподавались как биографии киношников, так самое обидное – из-за войны перестали выдавать пайки, которые дед мог бы посылать матери. На втором курсе Гарегин-папи перевелся в физкультурный институт в Капане, где на каждого выдавали аж два пайка, а Ариф добился исключения Гарегина-папи оттуда. Тогда Гарегин, не найдя поддержки у матери (та все же сошлась с Арифом), поехал за Григорием на фронт. Всеми правдами и неправдами он (а ему было тогда пятнадцать лет) смог в декабре 1941 года попасть на поезд в Сталинград. По дороге он чудовищно простудился, и в тяжелом состоянии его вернули в Капан. Ариф, видя, что мальчик кашляет кровью, оставил его на время в городе. Понимая, что с таким здоровьем не сможет продолжить учебу в физкультурном, Гарегин-папи попросил Арифа перевести его обратно в Ереван на киноведческое. Пока Арекназан размышляла о возможной жизни с Арифом (и никто теперь уже не знает, была ли она готова подписать бумаги об отказе от Геворга, про которого ничего не было понятно, потому что он, да, конечно, в Сибири и без права переписки, но, возможно, жив), того в срочном порядке призвали на фронт. Арекназан так и не увидела его, но через полгода получила документы о предоставлении ей квартиры Арифа в Ленгрупе. От Григория писем не приходило, зато Ариф до середины 1943 года писал пронзительные любовные послания, а потом неожиданно перестал. Почему так случилось, Арекназан узнала только в 1949 году, когда Григорий вернулся из Берлина. Выяснилось, что в Дахау он встретился с Арифом, тоже попавшим в плен. У того уже была прострелена голова, полдня он валялся в контузии, а другую половину тратил на то, чтобы делать перевязки и помогать другим пленным. Григория подрядили ему в помощники, и Ариф умер у него на глазах: его застрелили за кражу медикаментов. По возвращении Григорий получил премию в виде квартиры в Ленгрупе, но обменял ее на квартиру в Баку, чтобы работать там в кинотеатре. Арекназан, в свою очередь, полноправно вписалась в квартиру Арифа, хотя Гарегин-папи сильно этому противился. Дед до последнего просил старшего брата никуда не уезжать – между ними даже произошла драка, во время которой Григорий вырвал у брата клок волос. С этим клочком Григорий жил в Баку, прикладывая его к щеке, пока волосы не стали превращаться в пыль, и тогда он пересыпал их в мешочек. В дни рождения детей Гарегина-папи Григорий приезжал в Капан, чтобы помириться, но тот отказывался даже видеть его. Однажды он разбил Григорию нос, хлопнув перед ним дверью, а второй раз выпрыгнул в окно со второго этажа и разбил нос уже себе. Из-за неудавшейся поездки в Сталинград Гарегин-папи всю жизнь страдал от болезни легких и умер раньше Григория. Старший брат приехал на похороны и все сорок траурных дней просидел рядом с его камнем. На сорок первый день Григорий взял мешок побольше, кинул туда маленький мешок с волосяной пылью и засыпал его землей с могилы брата. С этим мешком он вернулся к жене в Баку и попросил смешать эту землю с той, в которой хоронить будут уже его. А Гарегин-папи, переехав в 1949 году вместе с Арекназан и Назик в ленгруповскую квартиру Арифа, помог им обустроиться, но не задержался. Два года от него не было вестей, и только в 1951-м он вернулся в город с двумя девушками. Глава 7 Подышал свежей атмосферой I В 1951 году мой дед приехал в Ленгрупу с двумя девушками, с которыми учился в Ереванском университете на кафедре кинематографии, – полькой и киргизкой. С ними был и дедов приятель Михаил К. Они приехали с хитрой затеей: продемонстрировать провинциалам, что настоящие честные любовные отношения – это, конечно же, публичный групповой гражданский брак. У деда к тому моменту была жесткая пневмония, и, по мнению родных, он взялся за это ради веселья, предчувствуя скорую смерть: посмотрел какое-то иностранное кино (дядя говорит, что испанское, запрещенное, а Сати-тати [12] уверяет, что «социалистическое венгерское»), после чего загорелся идеей просветить в этой области неискушенных традиционных армян. Начинание было обречено на провал, но этим оно Гарегина-папи и забавляло, хотя от него за такое отвернулась мать, прабабушка Арекназан. По четным дням он гулял с полькой, по нечетным – с киргизкой, К. – ровно наоборот. Иногда они появлялись вместе на набережных и ходили вчетвером под руку. Дед не общался с ленгрупцами, а К. им подробно растолковывал, что иметь двух жен лучше, чем одну, и что никто никого не ревнует и живут они, слушая сердце, которого вот хватило, чтобы полюбить двух таких прекрасных девушек. За первую неделю пребывания в городке их побили десять раз, тогда же у польки на голове появились проплешины: все порывались вырвать ей длинные волосы в приступе ненависти. Гарегин-папи написал от руки небольшой манифест, К., владея армянским, помог сделать несколько копий, девочки попытались графически скопировать армянский алфавит, не зная его, – так у них под утро появился тираж текста, объясняющего, почему жить в открытых отношениях лучше, чем тайно изменять, как это делают все, прикрывая друг друга и не желая признавать очевидного: надо забыть про ревность и желание обладать – и вот мы с К. делим женщин и надеемся, что у нас скоро родятся дети, обе девушки беременны, но мы не знаем, от кого из нас. Пользуясь связями, доставшимися от покойного Арифа, дед добился, что девушек записали в женскую консультацию ленгрупской больницы. Вот только местные врачи считали девушек шлюхами и отказались их принимать, грозясь, что если те переступят порог их кабинетов, значит, согласны на аборт. Гарегин-папи передоговорился с каким-то чиновником, и тот выделил им в акушеры Сати-тати, рекомендовав ее как неопытную, но сознательную. На первом приеме выяснилось, что у польки беременность замерла, а у киргизки желтуха, которую тогда еще не называли гепатитом. Сати-тати посоветовала Гарегину-папи и К. тоже провериться, и тогда деду пришлось признаться, что с киргизкой никто из них не спал, она им досталась как будто беременная от их ереванского однокурсника, который не захотел становиться отцом. Осознав, что теперь сложно будет изображать то, что позднее назовут полиаморией, дед тут же признался в любви Сати-тати и склонил к этому же своего друга К., чтобы она помогла им разрушить стены из глупых традиций и снять оковы заблуждений, которые давно мешают человечеству жить в счастье. Ну и оба, понятно, получили от ворот поворот. Киргизку и польку К. отвез в Ереван. Оставшись в Ленгрупе в ожидании друга, Гарегин-папи и не думал сдаваться. Он приходил в больницу с кульком айвы, сдружился с бабушкой и рассказал ей о проблемах с дыханием. Сати-тати взялась за его лечение. Дед уговаривал ее начать встречаться с К., а он сам будет так, просто рядом изображать любовь и не сделает ей ничего плохого. На бабушкин вопрос, зачем ему это, Гарегин-папи ответил: «Чем больше и легче будет свободного секса, тем счастливее и спокойнее будет этот народ без своего Арарата». Но Сати-тати была пусть и простушкой, но не дурой, поэтому спросила еще раз: «Вам лично зачем это?» И тут тоже дед заплел сложное и общее: «Идея обладания человеком – это как держать раба на цепи, и я отказываюсь от того, чтобы сковывать человека, которого люблю». Такой ответ бабушку тоже не впечатлил, пришлось переформулировать вопрос, перейдя с «вы» на «ты»: «Ты место в истории ищешь?» – спросила она довольно резко. Тут-то паршивый темперамент деда, отчасти сформировавшийся из-за тоски по священной горе, дал о себе знать: он обозвал бабушку дурой, хлопнул дверью и ушел. Вечером того же дня бабушка сама пришла к деду, но со своими условиями: пусть он и К. не обольщаются, она сама будет решать, с кем из них встречаться и когда. Гарегин-папи потребовал, чтобы все отношения были честными и на равных, но на это у Сати-тати тоже уже был ответ: она ему не раб и он не имеет права сковывать ее. Так они и переспали. Бабушка вспоминает, что, когда она встретила Гарегина-папи, у него была привычка щелкать пальцами. Как будущий врач, Сати-тати посоветовала ему бросить дурное занятие, потому что с возрастом это приводит к артриту. И тогда дед по-доброму засмеялся, протянул ей правую руку и сказал: «Разреши тебе ее предложить». Так они признались друг другу в любви, а Гарегин-папи еще добавил, что ради нее будет щелкать пальцами только на левой руке: «Пройдет двадцать лет, и мы сравним мои руки. Перед тем, кто окажется прав, проигравший встанет на голову и прочитает стих из "Взятия Тмкаберда"» [13] . Во время одной из таких забав к ним в комнату ввалились К. с киргизкой, сделавшей аборт, – дед знал, что они скоро приедут, но держал в тайне от бабушки. Гарегин-папи, обрадовавшись, что их теперь опять четверо, тут же схватил киргизку и, попросив Сати-тати быть понежнее с К., пошел с ней в соседнюю комнату. Сати-тати уверяет, что она с К. не спала, а только издавала звуки, чтобы дед через стенку думал, что все идет по его плану. Проходит пара месяцев, и Сати-тати беременеет. Гарегин-папи было радуется: у него и у К. будет общий ребенок от одной женщины. Но Сати-тати его обламывает: спала она все это время только с ним и будет нечестно по отношению к К. сковывать его несуществующим отцовством. Дед в бешенстве бросается к К., чтобы тот убедил его, что спал с Сати-тати. К. с гордостью заявляет, что между ними был только анальный секс. За это ему тут же прилетает оплеуха от Сати-тати, и К. признается, что он при ней только мастурбировал на газету. Киргизка, приехавшая с К. из Еревана, впадает в истерику: ей обидно теперь, что ее по рукам передавали, а эта (показала на Сати-тати) спала только с одним, и это вообще нечестно. Обиженные К. и киргизка уходят, оставив деда и бабушку наедине. К стыду Гарегина-папи, который решает поступить благородно, они играют свадьбу, когда у Сати-тати уже большой живот. На торжестве даже присутствует Арекназан, которая в обычной жизни никогда бы не одобрила союза своего сына с деревенщиной, но она понимает, что эта простушка спасла как минимум их род от позора и как максимум – жизнь Гарегина-папи, слухи о вольномыслии которого разнеслись по всему Зангезуру и грозили обернуться тюрьмой. Параллельно дед понимает, что его лечение идет успешно и в ближайшее время он точно не умрет. Он даже радуется рождению первого сына – моего дяди Геворга. II После смерти Сталина по Капану пошли слухи, что скоро будут реабилитации, а за ними последует и возмещение. Гарегин-папи надеялся, что ему в каком-то новом виде вернут княжеский статус и причитающееся – признание его интеллектуальной мощи, возможность заниматься просвещением, а следовательно, и некоторую беспечность. И на радостях, пока весь город плакал, он увез бабушку на романтический пикник в горы. В конце октября в один день произошло сразу два события – родился мой отец и пришло письмо о реабилитации семьи. Никакого возмещения или восстановления прав не предусматривалось, дед отныне считался таким же советским человеком, как и остальные. Это решение КПСС привело его в большое уныние, и дед снова захандрил. В это же время в Ленгрупу вернулся наглый Михаил К., который устраивал большие гулянки и всем поэтому нравился. Когда на него запала Назик, Гарегин-папи, чтобы предостеречь сестру от кутилы, решил с ним снова сдружиться – так, думал он, будет проще понять, какие у того намерения. Вместе они ушли в недельный запой (дед брал исключительно обаянием, обходясь без спиртного) и вскоре вместе исчезли из города. Через пару дней Сати-тати получила телеграмму, что Гарегин-папи в Москве. Через неделю дед приехал в Ленгрупу, где сообщил бабушке, что не хочет тратить жизнь на каторжную работу, поэтому теперь занимается фальшивомонетничеством в лубянских подвалах (как глубокомысленно сообщает Геворг-хопарь, деньги, печатаемые на монетном дворе, предназначались на секретные нужды, но не попадали в финансовую отчетность страны), – и уехал обратно. Оттуда он писал письма шифровкой: первое слово каждого абзаца читалось целиком, а потом нужно было читать уже каждую вторую букву следующих предложений в абзаце. Так, в его длиннющем письме-отчете, в котором дед рассказывал о походе на футбольный матч на стадионе ЗИЛа, где играло «Торпедо» (дед был его поклонником), можно прочитать: «правительство не вернуло княжество я его создам» и «благодаря тебе я выздоровел поживем в двадцать первом веке», уверяя, что скоро все будет как у древнеримских греков. Сатеник, распереживавшись, попросила старшего брата Саркиса о помощи. Тот написал жесткое письмо Гарегину, общий смысл которого свелся к тому, что мой дед – тень ослиного хвоста. Припиской к письму шло предложение Саркиса помогать деду стоять в полный княжеский рост, бросить незаконную деятельность, вернуться в Капан и работать. На это Гарегин-папи ответил, что бабушку мою он любит сильнее жизни и рода и что нужно малость еще потерпеть. В Москве с дедом произошел несчастный случай: он оказался запертым в подземной морозильной камере (дядя говорит, что там они скрывали деньги в тушах микояновского мяса), где проблемы с легкими чуть не убили его. Выжив, он задумался: болеть, но богатеть, или не болеть, но жить как все, – и в итоге вернулся с огромной говяжьей тушей в Капан. Что это была за корова, пыталась рассказать бабушка: «Хвоста нет, голова, грудь есть, ноги – одна вперед, копыт два, все две ноги назад, ног всего-то три». Приехал Гарегин-папи ночью на грузовике – вонял как целый мясоперерабатывающий комбинат – и попросил Сати-тати срочно пойти в больницу. Там, пока бабушка делала ему уколы, он раскрыл тайну трехногой коровы – это был мешок денег. Спрятали корову, набитую денежными знаками, в морге больницы. В голове у деда корова в финансовом отношении была поделена на три части. Одну часть дед отдал Саркису, чтобы тот навсегда уехал из Армении и перестал компостировать ему мозг. Гарегину-папи было невыносимо тяжело, что в Зангезуре (округ, столицей которого является Капан) есть человек, который посмел его отругать. Брат бабушки был ужасно опечален такой реакцией Гарегина-папи, но поднял его на смех. Уезжать куда-либо отказался, деньги тоже не взял. Дед ему кричал у порога, что если Саркис деньги не возьмет, то все уйдет в шашлык прямо перед его домом. Саркис опять посмеялся, и дед свое слово сдержал: насадил ногу с деньгами на ствол, сделал костер и ушел, не досмотрев даже до конца. Вторая нога была потрачена на улучшение жилищного положения – Гарегин-папи переехал с семьей в новую капанскую квартиру в центре города, на улицу Чаренца. А третью ногу дед отдал жителям Тцава, откуда был родом его друг Каро. Тогда же Гарегин-папи решил сделать то, о чем думал все эти годы, – найти останки Каро и похоронить с почестями. Дед слабо помнил уже, в какую лесную глушь поволок его тело, поэтому взял несколько недель отпуска – якобы для обустройства квартиры. И пока он ездил в лес и возвращался в город, просек, что за ним следит ассистент из киноклуба, которого приставили к нему совсем недавно. Сати-тати вспоминает, что фамилия у того была то ли Элинберг, то ли Эренбург, у него постоянно дергался глаз, а уши были заостренные, как у летучей мыши, он работал в отделе культуры с момента возвращения Гарегина-папи из Москвы и часто пытался навязать ему свою помощь. Элинберг носил за бабушкой авоськи и вызывался сидеть с детьми. Бабушка напрягалась, а дед, понимая, что за ним шпионят, наоборот, радовался и не упускал случая попользоваться его услугами. И поскольку в Капане Гарегин-папи ничего противозаконного не делал, то сам специально давал Элинбергу сфабрикованный собственными руками компромат на себя. Один раз он случайно забыл на столе диалог двух шпионов – перевод сценария зарубежного фильма. На следующий день Элинберг умыкнул бумажки и переправил в Москву. Еще дед часто ездил в Шикагох, где тайно проникал в сад бывшего имения рода и крал оттуда яблоки и абрикосы, ставя от нечего делать зарубки на деревьях. На следующий день Элинберг приезжал на это же место, откуда возвращался весь чумазый и уставший; он, видимо, пачкался, потому что копал под каждым отмеченным дедом деревом. Еще был случай: дед брал несколько бобин с фильмами, за которыми в киноклубе Элинберг вел учет, домой, а на следующий день списывал их по причине брака и просил послать их в Москву. Мнительный Элинберг проводил ночи напролет в студии, отсматривая якобы бракованные фильмы, которые все были на самом деле обычными индийскими мелодрамами. Отвлекая таким образом Элинберга, дед в течение месяца блуждал в окрестностях Шикагоха и наконец нашел кости в основании большого дуба. При этом гнилые останки были аккуратно сложены, а сверху лежал череп. Как рассказывал дед Геворгу-хопарю, по тому, как лежали кости, создавалось впечатление, что они в этом основании, собственно, и захоронены. Несмотря на это, Гарегин-папи собрал останки в мешок, привез в городскую квартиру, чтобы захоронить их на кладбище. И только дома понял, что притащил скелет взрослого человека. Глава 8 Like a clock whose hands are sweeping past the minutes of its face [14] Гарегин-папи всего год проучился в институте физкультуры (куда пошел, потому что давали два пайка), но успел повздорить там с неким Артуром, учившимся на несколько курсов старше. Геворг-хопарь говорит, что суть ссоры была в занятиях фехтованием и женщине – многие подростки играли тогда в мушкетеров и у каждого было некое подобие шпаги. У Артура была настоящая, а вот Гарегин-папи свое оружие выточил из толстой проволоки, эфес сделал из консервной банки, а из пинг-понгового шарика соорудил набалдашник. И надо же было такому случиться, что на тренировочном поединке у Гарегина соскочил набалдашник и он случайно проткнул Артуру глаз. С тех пор прошло двадцать лет: Гарегин-папи стал замом председателя капанского райкома по культуре, а Артур так вообще председателем, но по спорту, и женился на той женщине, из-за которой, как сам считал, дед и повел себя так некрасиво. Артур мстил – например, о нашей семье ходили слухи, что мы сами разграбили все села, которыми владели. Вскоре объектом Артуровых издевательств стал Элинберг. Его привязывали под мостом и к фонарям; часто у него крали важные для районной культуры бумаги; его спаивали и наряжали в костюм балерины. Элинберг терпел нападки, думая, что все это проделки Гарегина-папи; всякий такой случай скрупулезно записывал с намерением переслать позднее в Москву. Гарегина-папи напрягало, что в столице эти издевательства могут приписать ему, но считал, что у него нет оснований идти на разговор с Артуром, который его так подставляет. Поэтому дед попросил однажды Сати-тати подменить в больнице врача, который должен был осмотреть повязку на выколотом глазу Артура. Бабушка специально ему сделала больно и нарвалась тем самым на оскорбления – и тогда у Гарегина-папи появился повод для визита. Вечером того же дня дед постучался в дверь Артуровой квартиры. Тот принял Гарегина-папи холодно и даже поставил условие: дальнейшие разговоры возможны лишь в том случае, если дед прямо при нем выколет себе левый глаз. На это Гарегин-папи предложил Артуру постараться самому выколоть его – и было решено утром следующего дня устроить дуэль. Той же ночью к деду заехал Саркис, представился секундантом Артура, объяснил, что поединок будет на шпагах и продлится до первого выколотого глаза. Место для дуэли Артур назначил на той поляне, где дед проводил романтические пикники с Сати-тати. Утром следующего дня дед пришел на поле вместе с Геворгом-хопарем на плечах и представил его как своего секунданта. Дядя считает это первым своим детским воспоминанием, но помнит только, что смотрел за поединком, будучи привязанным в целях безопасности к дереву неподалеку. Когда Саркис дал команду сближаться, то Гарегин-папи тут же выбил из рук Артура шпагу, после чего бросил свою и пошел отвязать дядю. Артур остановил его и потребовал, чтобы дед вел себя достойно. Гарегин-папи попросил отстать от его семьи и больше на этом месте не появляться, но Артур сказал, что это он и так собирался сделать и только поэтому не почувствует морального удовлетворения. Дед сказал, что это уже не его проблемы, водрузил сына на плечи и пошел домой. Проведя целый день на работе, Гарегин-папи вернулся домой, где Сати-тати протянула ему сверток с письмом. Оно было от Артура: тот писал, что крайне недоволен собой и Гарегином, что нужно будет как-нибудь позднее придумать еще, как свести с ним счеты, и поэтому он считает, что будет глупо, если Гарегин-папи пострадает из-за того, что находится в свертке, ведь тогда Артуру пришлось бы забыть о бушующей в нем жажде мести. В свертке дед нашел папку с копиями доносов, которые писал на него Элинберг. Как Гарегин-папи догадался, часть бумаг у шпиона были изъяты, видимо, в процессе издевательств, а отданы деду, потому что за него заступился Саркис. Прочитав эти записки, дед понял, что имеет дело не с таким уж болваном, которого подозревал в Элинберге. С одной стороны, дед порадовался: шпион отмечал, что пока до конца не разобрался в «исследуемом субъекте». Элинберг знал, сколько денег у деда лежит дома, писал, что тот вряд ли заработал столько на госслужбе, и в изобилии выдавал туманные рассуждения. Но, с другой стороны, Гарегин-папи встрепенулся, когда оказалось, что о чем-то Элинберг знает больше его самого. Там были и полные слез и надежд переживания Сати-тати: она много и откровенно расстраивалась, что дед мало общается с детьми, а его здоровье, несмотря на старания, оставляет желать лучшего. Про свою сестру Назик дед узнал, что она любит рисовать сёла – и у нее уже купили несколько одинаковых картин, где на фоне конюшен прыгают в танце домашние животные. В этих же бумагах были стенографированы реплики сослуживцев деда – он удивился, насколько его на работе уважают, а начальник отдела культуры выражал надежду, что Гарегин-папи будет его преемником, когда тот уйдет на пенсию. У Элинберга был даже свой ключ от нашей квартиры, и он знал, например, что под кроватью находится стопка платков (платки были нужны на случай, если дед начнет харкать кровью); у него был даже перечень лекарств, которые дед принимал, при этом он знал, какие медикаменты – легально или нет – откуда брались. Деду было из-за чего призадуматься: оказалось, что Элинберг был в Баку, где успел пообщаться с Григорием, который тоже отзывался о нем только положительно. Там же Гарегин-папи прочитал, что Григорий скучает по нему и надеется, что когда-нибудь брат его простит. И самое удивительное, что дед обнаружил в этих записках, – это что Элинберг знает, что дома у деда в шкафу лежат останки взрослого человека. Более того, проходя по маршрутам Гарегина-папи, этот шпион наткнулся на останки ребенка, которые перепрятал. Понимая, что Элинберг, потеряв свои заметки, еще раз залезет к нам домой, дед сделал вид, что много работает, и более того – по выходным для отвода глаз организовывал с семьей выезды за город. Это было еще тем хорошо, что он много времени проводил с семьей, и Сати-тати рассказывала, что была счастлива в такие выходные и готовилась к ним еще в понедельник. В течение примерно месяца Гарегин-папи каждую ночь возвращался в город и караулил Элинберга под окном собственного дома. В конце концов он его поймал и настолько запугал описанием кавказских обычаев в общении с врагами, что они быстро нашли компромиссное решение. Дед рассказал Элинбергу о происшествии, случившемся с ним и Каро в детстве, и заверил его, что никаких связей с Москвой больше не имеет и ничем нелегальным не занимается. Поняв, что ошибался, шпион рассказал деду, что спрятал останки Каро в основании дома в Шикагохе, который уже разваливается, и что слежку на него заказали покровители семьи К. Единственное, что смущало Элинберга, – это останки, которые лежали у деда дома. И вот тут-то Гарегин-папи соврал: он сказал, что это останки его отца, и для убедительности помахал кортиком, который якобы нашел на том же месте. Не имея друг к другу претензий, Элинберг и Гарегин-папи собрали останки в две красные коробки для хранения сахара и пшеницы и поехали на поляну под Хуступом. Там они вырыли две ямы и захоронили их, после чего Элинберг пешком побрел к городу, а дед пошел к своей семье, отдыхавшей неподалеку. На следующий день Элинберг, пообещав дать по приезде в Москву положительную характеристику на деда, уехал из Армении, а Гарегин-папи опять отправился в горы и поставил над одной из могил крест с именем Каро. На другую могилу он поставил крест с именем Геворг – так, с разницей в 65 лет первое сентября стало датой вымышленного рождения и вымышленной смерти моего прадеда, потому что никто не помнил и не знал, когда он реально родился и где умер. Глава 9 Нет, позвольте: твердость – не тупость Вскоре Гарегин-папи получил назначение на пост начальника отдела культуры по Зангезурскому району. За это его премировали еще одной, но на этот раз однокомнатной квартирой – в соседнем доме № 4 по улице Чаренца. Дед погрузился в работу: в тот год возрос интерес к индийскому кино в Армении и перед Гарегином-папи поставили серьезные задачи по кассовым сборам. Ему было не по душе, что люди смотрят дурацкое, по его мнению, кино, поэтому он шел на ухищрения, чтобы привлечь народ к хорошему, по его мнению, историческому кино. Так, в продажу поступали билеты сразу на два сеанса подряд (плюс возможность посмотреть какой-нибудь старый фильм типа «Касабланки»), афиши на «Гамлета» (с Лоуренсом Оливье) или на «Трех мушкетеров» рисовали цветными красками, а на индийское кино – серыми. Хотя Гарегин-папи был начальником всей культуры в районе, в основном он занимался именно кинотеатрами – туда часто в дни показов привозили ярмарки, где, например, если шли те же «Три мушкетера», можно было купить и романы Дюма, и гравюры, и мечи – все, что имело отношение к показываемой ленте; часто дед сам выступал с докладами об эпохе, в которой разворачивалось действие фильма, иногда привозил из союзных республик искусствоведов и историков. Гарегин-папи сам договаривался с местными пекарями и сапожниками, чтобы те позволили ему размещать в их витринах киноафиши. Еще Гарегин-папи взялся за реализацию плана киновагона: в Капан тогда шел прямой поезд из Баку и дед хотел к нему прицепить еще один вагон, в котором всю дорогу можно было бы смотреть хорошее кино, раз в городских кинотеатрах делать это было практически невозможно. Единственной проблемой в этом деле были проекторы, на которые райком не хотел выделять деньги. Тем не менее один проектор в 1956 году дед смог выбить, но возникли технические трудности с установкой. Тогда деда вызвал к себе глава райкома и приказал поставить проектор в его родном селе Вачагане. Дед согласился, но с одним условием: купят еще один проектор, который установят в Шикагохе. Так весь второй этаж некогда принадлежавшего нашей семье дома, оборудованный по пожеланиям Гарегина-папи, вновь как бы принадлежал ему: дед до конца жизни раз в несколько месяцев ездил в родное село показывать деревенским жителям исторические фильмы. Ближе к концу 1956 года деду выделили туристическую путевку в Польшу – на то ли премьерный, то ли закрытый показ «Войны и мира» (с Одри Хепбёрн). В Варшаве Гарегин-папи познакомился с некой итальянской актрисой по имени Микаэла, и между ними вспыхнула страсть. Микаэла была старше деда, у нее был венгерский паспорт, поэтому она смогла приехать на этот показ. Она хотела достать для Гарегина-папи немецкий паспорт, но дед не пожелал рвать со своей армянской семьей, поэтому скоро эта итальянская актриса жила уже в Капане – в той самой новой квартире. Квартира, в которой жила Сати-тати с сыновьями, была по адресу ул. Чаренца, дом 2, квартира 4, а вторая – на той же улице, но по адресу дом 4, квартира 2 – была как бы дедовским рабочим кабинетом. Ее-то Гарегин-папи и чутка обставил к приезду Микаэлы. Квартира находилась на первом этаже, сам дом еще не был построен до конца и окна были заколочены. Дед часто оставался там под предлогом, что у него много работы, а дети дома отвлекают. Итальянка при свете дня оставалась там же, с дедом она выходила погулять только ночами. Бабушка ни о чем не подозревала, потому что, как сама уверяет, дед продолжал в нужной мере исполнять супружеский долг. У Геворга-хопара есть версия об отношениях деда с этой актрисой: якобы они вместе писали сценарий экранизации «Воспитания чувств» Флобера, свидетельством чему приводится страница из записной книжки деда, где тот отметил, что хорошо бы как-нибудь снять по этому роману кино. В начале 1957 года Сати-тати узнала, что ее родители пропали из Ленгрупы, – знакомые рассказали, что они так и не встроились в обычную жизнь, поэтому задумали побег. Поиски местной милиции, а также Гарегина-папи и Саркиса с братьями ни к чему не привели, и только месяц спустя их нашли в поле недалеко от Пгверча, где они соорудили маленькую землянку. Нашли их, к сожалению, в плохом состоянии: прадед был уже мертв, а вот прабабушку милиция довезла до больницы, где за ее спасение взялась Сати-тати, работавшая тогда медсестрой в хирургическом отделении. К сожалению, так и не придя в себя, прабабушка скончалась на руках дочери. В день, когда опечаленная этим событием Сати-тати возвращалась домой, она механически, находясь в прострации, проверила почтовый ящик, где нашла квитанцию – это почтальон перепутал коммунальные счета и кинул ее в ящик другой квартиры. Бабушка, увидев, что перепутаны номера дома и квартиры, решила воспользоваться случаем и отнести бланк в соседний дом – отдать его деду, а заодно сообщить о смерти матери. Сама она рассказывает, что по дороге ее охватило беспокойство – уж очень большой счет выходил по тому адресу. В общем, она постучала в дверь – и ей открыла яркая и высокая Микаэла. Так и не сумев по причине отсутствия общего языка объясниться с ней, бабушка лишь отдала ей квитанцию и ушла. Вечером дед, придя домой, застал плачущих сыновей – Сати-тати дома не было. Она явилась ближе к полуночи и рассказала, что каталась в тесном автобусе по дороге в Каджаран и обратно, где ее лапали все кому не лень, а потом выпивала в ресторане в горах подальше от дома, где позволяла всем примерно то же самое, но еще и опьянела изрядно. Разгорелся скандал, и Сати-тати побежала выцарапать глаза Микаэле. На улице она оступилась, упала и потеряла сознание. Гарегин-папи перенес ее в квартиру и уложил спать, и когда Сати-тати проснулась на рассвете, то выяснилось, что она потеряла память. Дед рассказал ей о себе и показал детей – реакция была нулевая. Показал на календарь, но и это не помогло. Гарегин-папи попытался ей что-то растолковать о Второй мировой войне, но бабушка сказала, что ничего не помнит. До вечера они просидели дома: из Ленгрупы приехала Арекназан, чтобы посмотреть за детьми, а дед с бабушкой сидели в другой комнате. Гарегин-папи боялся обращаться в больницу, потому что бабушку могли уволить. Он расспрашивал Сати-тати о том, что сам прекрасно знал: как тебя зовут? кто твои родители? сколько тебе лет? На все Сати-тати отвечала: «В душé не чаю». Она говорила именно так, по-русски, но с исковерканным смыслом. Да и память у бабушки была исковеркана – уже позже она, например, знала мои любимые блюда, но ничего не помнила про свое детство. Долгое время я думал, что это все по причине ее любви к внукам и самоотверженности. Все время общения с бабушкой я постоянно удивлялся, почему она помнит всякую фигню про меня – типа цвета моих и Геворга-ахперя сандалий в детстве («У тебя сначала были красные кожаные без пятки, а у Гевика – кожаные синие, но его синие скоро протерлись, поэтому тебе купили другие, синие с пяткой, а твои красные без пятки носил Гевик, но ему было неудобно, поэтому вы потом опять поменялись, но ты потерял правую сандалию, потому что тебе тоже было неудобно, но ты терпел, а без пятки легко потерять сандалию, поэтому несколько дней ты не выходил из дома, а Геворг за компанию тоже не выходил, пока папа не принес две одинаковые пары зеленых резиновых сандалий, которые ты и Гевик носили всегда, когда выходили из дома вместе, а когда он просто куда-то уходил, то всегда был в своих синих сандалиях…» – и так она это рассказывала, без привязки сандалий к другим историям, от моих двух лет до десяти, пока не переехала в Москву) или того, в какой последовательности разбивались предметы из чайного сервиза («Было двенадцать чашек и двенадцать блюдец. Прекрасная коллекция – нам Ашхен ее подарила как приданое. Первую тарелку дед забыл во дворе. Потом у нас в гостях была твоя двоюродная бабушка Марус, которая гадала на гуще и случайно отбила ручку у чашки. Марус тогда была молодая и постоянно гадала себе на жениха. На ней потом хотел жениться Меруж, а мама Меружа, бабушка Махмур, была чеченкой. И когда Меруж сказал ей, что хочет взять армянку, то та ему все запретила. А Меруж и Марус любили друг друга. Тогда Марус моя взяла с собой Аршалуйс, мою другую сестру, и они пошли к Махмур просить руку ее сына. Это был скандал: в Армении армянка просит руку сына у чеченки. И когда они к ней пришли, то начали нервничать, и поэтому Марус тут же скинула на Аршалуйс – что это она хочет выйти за Меружа. Махмур, гордая собой, согласилась. И только в день свадьбы, когда Марус вышла к жениху, Махмур узнала, что ее обманули. Так осталось одиннадцать чашек и одиннадцать блюдец. Потом к нам приходил приятель деда, футбольный судья, и разбил сразу и чашку, и блюдце, потому что держал так, за кончики, как будто бы кофе мой шваброй пахнет. Так осталось десять чашек и десять блюдец. Потом был мой день рождения и наша соседка Суне с третьего этажа второго подъезда принесла компот, который потом не получилось отмыть с трех чашек, и я их выкинула. Так осталось семь чашек и десять блюдец. Потом родился твой дядя Геворг, и когда мы приехали из роддома, то был праздник, после которого недосчитались двух блюдец и одной чашки. Так осталось шесть чашек и восемь блюдец. Потом я уронила одно блюдце, когда мыла посуду, потому что засмеялась, когда Гарегин сказал, что мне бы нужна дочка, потому что у правильных мам растут правильные дочки, а не сыновья. Так осталось шесть чашек и семь блюдец. Потом Гарегин позвал в гости много людей, а одному из гостей (киноактер – давидбек, шмавидбек, откуда-то оттуда, но полный придурок – с длинным ногтем на мизинце, которым в зубах ковырял, потом в ухо засовывал, а потом сказали, что умер от сифилиса) подала кофе в другой чашке, но на седьмом блюдце. После этого вечера Гарегин-папи выбросил в мусорку лишнее блюдце, чтобы я не позорилась. Так осталось шесть чашек и шесть блюдец. Потом этот шпион-еврей Элинберг-Эренбург попросил себе посуды и дед отдал ему один комплект. Так осталось пять чашек и пять блюдец. Потом Гевик, когда стал ходить, начал разбивать всю посуду. Сначала он сломал одно блюдце, потом другое. На первое он наступил, у него шрам до сих пор на пятке, а второе уронил и упал, порезал себе бедро – тоже шрам есть, пусть покажет. Так осталось пять чашек и три блюдца. Потом дед, Гарегин-папи, когда мы с ним поссорились из-за того, что я не захотела идти с ним в кино, показал, что я безграмотная и не знаю манер, и на этот раз выкинул в мусор уже две чашки, которые были без блюдец. Так осталось три чашки и три блюдца. Так мы с ним ходили в кино, где я смотрела в фильмах только те моменты, где сервировали стол, проходили балы или герои садились на лошадей. Остальные моменты в фильмах Гарегин-папи считал лишними для меня. Сам он фильмы все знал наизусть, поэтому мог меня сорвать с места уже на седьмой минуте, сказав, что все, что нужно, я уже увидела, хотя мне, конечно, был интересен сюжет. А потом, когда уже Горгом родился, то, приехав из роддома, я удивилась, что все чашки и блюдца на месте. Но сама же тогда разбила еще одно блюдце – это когда, дядя пусть расскажет, со мной дурдом случился из-за этой итальянки. Так осталось три чашки и два блюдца. А чтобы не сердить деда, я, как потом пришла в себя, выкинула одну чашку. Так осталось две чашки и два блюдца. И мы их не били, пользовались с Гарегином-папи долго. И разбил их уже потом Горгом, когда ему было шесть лет: мы уехали в горы, а его оставили с Арекназан – он перевернул блюдца и хотел ложками на них в барабаны поиграть, а в итоге разбил комплект полностью»), но совсем не помнит более важных вещей – например, старшинства ее братьев и сестер или как внешне выглядели ее родители. Причиной такой работы мозга стала частичная потеря памяти на следующий день после смерти родителей и раскрытия дедовской измены. Если ей надоедало, то она орала одно слово – «сыктирь» (это арабское слово, и у нас оно значит то же самое – «пошел на хуй»). «Сыктирь» особенно бесил Гарегина-папи, потому что он как раз старался привить ей хорошие манеры и заставлял говорить на правильном, ереванском армянском [15] . Бабушка, которая ранее общалась с дедом грамотно, после падения опять перешла на местный диалект и кричала: «Сыктирь!» К сожалению, у Гарегина-папи не было хороших товарищей в Армении, кому бы можно было довериться. Поэтому после долгих колебаний (понимая, что такая услуга дорого ему обойдется) дед телеграфировал в Москву К. с просьбой прислать хорошего врача. Микаэла, которую Гарегин-папи ввел в курс дела, согласилась, что деду нужно сейчас заниматься бабушкой, но осталась в Капане, чтобы его поддержать. Через несколько недель в город приехал врач из Москвы по имени Илья Айпетич – высокий, в синем костюме-тройке блондин с голубыми глазами, прекрасно говорящий на армянском. Дяде он сразу понравился, потому что, войдя в квартиру, первым же делом достал шоколадную конфету у него из-за уха. Геворга-хопара фокус обрадовал, а Гарегина-папи разозлил – дед попросил врача заняться непосредственно другими чудесами и вернуть бабушке память. Но оказалось, что К. прислал Илью Айпетича, не разобравшись в ситуации. Как я понял, дед писал К., что бабушка ничего не помнит и ее нужно вылечить, но, чтобы сделать это, нужно сначала отмазать ее от работы в больнице. Решив, что вторая проблема важнее, К. отправил в Капан Илью Айпетича, который был хирургом из спецслужб. И действительно, пользуясь служебным положением, Илья Айпетич заверил главврача капанской больницы, что Сати-тати срочно вызвана в Москву, где будет работать в тайных лабораториях, а сейчас ее подготавливают к поездке дома. Срочность ее отъезда вызвана секретностью миссии, которую ей поручило правительство, и поэтому не нужно много на эту тему распространяться. Параллельно с этим Илья Айпетич давал бабушке успокоительные, и она кидалась на кухню таращиться на узоры на обоях. Но когда разговор заходил о более серьезных вещах (типа детей), то Сати-тати сначала задумывалась, потом переходила на «сыктирь». В это же время Гарегин-папи столкнулся с другой проблемой: опять начались подколы со стороны Артура, председателя спорта. Например, из-за него дед то и дело получал бобины с фильмами без перевода на армянский, а часто даже на русский. Фильмы нужно было эфирить на армянском, и хорошо, когда кино оказывалось на русском или немецком – тогда дед мог синхронно переводить в зале, но если это была лента на других языках, то Гарегин-папи поначалу их отсматривал ночью, чтобы примерно понять, в чем суть, а на следующий день придумывал на ходу реплики героев. Тогда дед руководил тремя маленькими кинотеатрами, поэтому приходилось перекраивать расписание, чтобы успевать на импровизационные дубляжи. В ответ Артуру дед вырезал из киножурналов, которые шли перед фильмами, новости о спортивных событиях. Отвлекаясь на такие глупости, дед раздражался, что Илья Айпетич за короткий срок влюбил в себя его сыновей, очаровал прабабушку Арекназан, стал приятелем капанского главврача (на почве вымышленного секретного задания) и подружился с бабушкиными братьями и сестрами. Получив конкурента на роль самого харизматичного и интеллигентного мужчины в городе, дед, понимая, что от московского хирурга зависит здоровье Сати-тати, ушел в тень. Вскоре из Москвы прислали приказ: Илья Айпетич должен немедленно занять консультативный пост в капанской больнице с полным доступом к лекарствам. Но ближе к концу 1957 года московский хирург, так и не добившись ощутимых результатов в работе с бабушкой, потребовал у деда, чтобы тот снял дачу в Пгверче или окрестностях, потому что память Сати-тати постоянно возвращается в те края. Тогда Саркис, брат бабушки, предложил свою дачу в Пгверче, но Гарегин-папи отказался (дядя говорит, что тот чувствовал себя виноватым перед бабушкой, поэтому старался все делать сам). Саркис, к тому моменту уже приближающийся к посту секретаря райкома, конечно же, обиделся, но дед растолковал, что это еще и небезопасно, потому что бабушку могли там обнаружить. Тогда Саркис рассказал, что девять месяцев скрывал там свою жену, чтобы та вынашивала ребенка для его грузинского друга. Гарегин-папи, понимая, что его аргумент больше не работает, накинулся на Саркиса за это признание, упрекнув в нагромождении сложностей по жизни, – так они снова сильно поссорились. Дед несколько недель искал подходящую дачу, но в конце концов смог найти только небольшую бывшую конюшню между Вачаганом и Багабурджем-Пгверчем – на возвышении, которое называлось Тжырани-хут («холм равновесия»). Все, в том числе и бабушка Арекназан, в начале марта под покровом ночи переехали жить в эту конюшню, в которой, как вспоминает Геворг-хопарь, каждую неделю тратили по флакону духов «Красная Москва», чтобы перебить смрадные запахи. Глава 10 Общество держится на взаимоподражании Чтобы добраться до конюшни, нужно было на «Виллисе» ехать до конца села Вачаган, а оттуда пешком или на лошади/осле/муле добираться по не самым удачным тропинкам около трех километров. Воду для бытовых и хозяйственных нужд Гарегин-папи вначале носил в ведрах из истоков реки Вачаган (два километра туда-обратно), а потом повезло: Саркис нашел, чем помочь, – пригнал повозку с рассохшимися колесами. Геворг-хопарь вспоминает, что отхожего места не было, пока Саркис не вырыл яму. Саркис еще много чем помог: принес утварь, помогал Арекназан с посевной, построил внутри конюшни перегородки, а также подарил двух мулов – Мамуку и Бачуку. Дядя вспоминает, что комфорт в конюшне был нулевой, а удобства создавались семейной атмосферой, где каждый приходил другому на помощь, потому что больше некому было. В конюшню еще переехала сестра деда Назик со своим почти еще грудным сыном Вруйром и мужем – машинистом поезда Капан – Ереван. Иногда заглядывал водитель «Виллиса» из отдела культуры, которого, так же как и брата деда, звали Григорием. За детьми следила Арекназан, ставшая главной в конюшне и первой, кто приноровился к тяжелым условиям, несмотря на княжеский титул. Когда прадеда Геворга отправили в Сибирь, она начала подрабатывать – вышивала перламутровые виниловые подставки под чай и кофе для соседей и их знакомых; до конца жизни у нее появлялись ухажеры, но она их неизменно отшивала. Хотя Гарегин-папи по самодурству захоронил найденные в лесах Шикагоха чужие останки под именем своего отца, Арекназан была уверена, что муж еще вернется. Войны, репрессии, отъезд старшего сына, неустроенность младшей дочери, личное одиночество – Арекназан справлялась с этими тяготами. В Тжырани-хуте она учила детей ловить бабочек, кидать камни блинчиками в реку, сражаться на деревянных мечах и собирать грибы. Арекназан сама для женгялов-хац (это такая лепешка с зеленью) собирала кервель, вюлук, крапиву и прочие травы. Она стала ассистентом Ильи Айпетича, которому постоянно нужны были то горячая вода, то чистые тряпки. Еще она запустила производство тутовой водки, чем порадовала тройку картежников – Саркиса, мужа Назик и Гришу-водителя. Но главное, она вплотную взялась за дядино воспитание – и позже сыграла важную роль в его стремлении стать архитектором. С пяти лет прабабушка чертила вместе с маленьким внуком домики, помогала ему строить скворечники и делать шахматные фигуры из теста и овощных смесей. Гарегин-папи привез из города несколько маленьких дубов и сосен и посадил по периметру конюшни, а Арекназан сказала, что в 20–25 лет дядя срубит их и построит тут новое родовое гнездо. В это же время мой трехлетний еще тогда отец невзлюбил Арекназан. Большую часть времени Горгом-папа проводил с Мамукой и Бачукой, катаясь на них и часто падая. Его замечали разговаривающим с мулами, он травился едой, которую насыпали животным, и брал с них пример: пытался испражняться как они, бекать и мекать, а однажды и вовсе получил затрещину от Геворга-хопара за то, что съел собственные экскременты. От превращения в дикаря его не уберегли: с прогулок по полям мой отец возвращался то с огромным ужом, то с маленьким рысенком. Дядя говорит, что уже в трехлетнем возрасте у папы как минимум в трех местах был сломан нос, потому что он взял в привычку ходить, засунув руки впереди за пояс шаровар – он не успевал вытащить их и амортизировать падение. Это было опасно еще и тем, что Горгом-папа рос слабым, но увлекающимся человеком; при виде крови или поцарапавшись, он падал в обморок, и прабабушке приходилось искать его в окрестностях, где он валялся без сознания. Не приходилось ждать помощи и от вечно флегматичной Назик. Она учила французский, но говорить на нем ей было не с кем. Всегда красивая и ухоженная, Назик не отличалась способностями в ведении хозяйства, но отличалась придирчивостью. Ее первый муж, с лохматыми ушами, не подарив ей ни цветочка, добился ее расположения простым жестом: он скупил в Капане все сорок картин с прыгающими животными, которые та от безделья рисовала в Ленгрупе и дарила гостям. Сначала он показал ей их, будучи уверенным, что она влюбится в ответ, но, когда Назик сказала, что рисовала их лишь для того, чтобы показаться утонченной натурой, и никакой ценности они для нее не представляют, этот машинист затащил ее в поезд Капан – Ереван и всю дорогу топил его этими картинами. Вернувшись из столицы, они объявили Арекназан, что обручились в Ереване. Вскоре у них родился Вруйр, но страсть сошла на нет – муж продолжал водить поезд, а Назик оставалась дома, где предавалась бонвиванским мечтам и расстраивала ими Арекназан. И, только увидев в Илье Айпетиче интересного человека, она вновь расцвела. А московскому хирургу было не до нее; он, забаррикадировавшись у заднего выхода конюшни, занимался лечением Сати-тати и вскоре понял, что она на самом деле многое помнит. Например, когда он готовился сделать какой-то укол, бабушка подсказывала ему. Когда она ела приготовленную прабабушкой еду, то обязательно отмечала, чего в ней не хватает. Так Илья Айпетич начал воссоздавать разные ситуации, при которых Сати-тати могла раскрыться больше. Инсценировались ситуации с тяжелыми больными, которых играли картежники; с бабушкой Илья Айпетич запирался на кухне, где она исправляла все неправильно приготовленные, на ее взгляд, блюда; еще она ориентировалась, когда ей давали целую груду медикаментов, в которой нужно было найти нужную таблетку. Сама бабушка, окрыленная тем, что идет на поправку, пыталась как можно больше говорить, но оказалось, что память у Сати-тати работает выборочно. Она помнила Пгверч, знала, в какой стороне он находится, но из двадцати лет своей жизни (с момента изгнания семьи из села) забыла только то, что касается родителей и Гарегина-папи, а также то, что ее с ними связывало, – в первую очередь своих детей, а также события типа войн, Сталина и другого, что у нее могло быть связано с жестокостью и насилием. Из-за этого, как считал Илья Айпетич, при обычных рассказах о своей врачебной практике Сати-тати не могла употребить слова типа «боль», «ранение», «удар» – все эти слова ей приходилось объяснять другими, более длинными, из-за чего она и срывалась на «в душé не чаю» и «сыктирь». Еще она путала свой возраст – тогда бабушке было двадцать восемь лет, но сама она утверждала, что ей всего восемь, сама же себя поправляла и смеялась, как могла такая глупость прийти в голову. Ее память блокировала все, что вызывало негативные эмоции (но без чего, по утверждению московского врача, она не могла быть полноценным человеком). И самым отрицательным и далеким от нее в это время был Гарегин-папи, вынужденный разрываться, потому что в городе его ждали Микаэла, работа и издевательства со стороны Артура. Дед частенько бывал в Тжырани-хуте, но Илья Айпетич просил его не вмешиваться в процесс. Кроме того, Гарегин-папи видел, как Арекназан работает за всех, Геворг-хопарь без него строит дома, Горгом-папа забавляется с мулами, Саркис, Гриша-водитель и муж Назик пьют тутовку и играют в карты, Назик страдает с Вруйром от неустроенности, так что еще больше расстроился и уехал в объятия итальянки – в закрытую квартиру недостроенного дома на Чаренца, 4. В один из таких вечеров Гриша-водитель, изрядно выпив и воспользовавшись отсутствием московского хирурга рядом, решил, что все эти айпетические мероприятия – полное фуфло, а надо совершить на бабушку психологическую атаку, открыв всю правду. Он похищает Сати-тати и отвозит ее в Пгверч, показывает ей места, где она родилась, после чего они едут на кладбище, где похоронены бабушкины родители. Там Гриша-водитель рассказывает бабушке, что ее родители мертвы, из-за чего у Сати-тати происходит истерика. Она мечется по кладбищу всю ночь, а у Гриши-водителя не получается ее поймать и успокоить. Бабушка рвет на себе одежду, вырывает половину волос на голове и истязает себя. Только ближе к утру до кладбища добираются Гарегин-папи с Ильей Айпетичем. Бабушку они находят без сознания. Не сдержавшись, Гарегин-папи разносит голову Грише-водителю, толкнув того на какую-то стелу. Кое-как посадив израненную бабушку в один «Виллис», а израненного Гришу-водителя в другой, Гарегин-папи и Илья Айпетич выдвинулись – первый в Тжырани-хут, второй в больницу. Там-то, в горах, на рассвете Гарегин-папи и Сати-тати впервые за долгое время оказались вместе. Дед не понимал, как себя вести с собственной женой, поэтому, помыв ее, переодев и перевязав раны, он уселся рядом и начал громко щелкать пальцами на левой руке, но это никак не отозвалось ни в бабушкином мозгу, ни в сердце. Глава 11 Я тебя отблагодарю еще на этом свете I Наутро единственное, что произносила Сати-тати при общении с Ильей Айпетичем, – это непрекращающийся и глухой до бешенства «сыктирь». Такое ее поведение привело московского хирурга в уныние, и он резко засобирался обратно в Москву. Но неожиданно задержался, оказавшись в Назиковой постели. В это же время Гарегин-папи вынашивает идею бросить армянскую семью и создать новую с итальянской актрисой. Привести Сати-тати в чувство было лишь долгом чести, после чего он собирался уехать за границу, и именно стремление по-человечески провести развод заставило его вплотную заняться ее лечением. В городе бабушкиному осложнению не рада и Микаэла, поэтому дед все больше времени проводит в Тжырани-хуте с сыновьями. Геворгу-хопарю он привозит набор юного химика, и Илья Айпетич учиняет для него маленький взрыв, чему не порадовалась только Арекназан, считавшая, что пятилетнего дядю нельзя отвлекать от пути, ведущего к архитектурному поприщу. Горгому-папе дед принес раскачивающуюся деревянную лошадку, и тот пару часов таращился на нее, после чего цыкнул и ушел – ему, привыкшему к играм с мулами, не понравилось, что лошадь неживая. Гарегин-папи впал в еще большее уныние, видя, как дети от него отдалились. Геворг-хопарь вспоминает, как однажды после Нового года, когда уже местами лежал снег, они ехали в машине с гор и он с Горгомом-папой паясничал на заднем сиденье, командуя деду, чтобы тот выметался. Гарегин-папи пригрозил, что высадит их, на что Геворг-хопарь ответил, что не боится, потому что знает обратную дорогу лучше всех, – и даже привел такие доводы от Ильи Айпетича, что всегда нужно идти вниз и вправо и держаться ручки Большой Медведицы. В общем, Гарегин-папи бесится и, решив, что дает урок для настоящих мужчин, скидывает на полпути дядю и вручает ему компас и коляску с моим маленьким отцом. Даже тогда Геворг-хопарь настаивает, чтобы дед уехал. Спуск был резким – пришлось дяде идти, взвалив на спину коляску с братом, боясь, что может поскользнуться и тогда оба разобьются. Минут через двадцать дед все же подобрал сыновей, но это время дядя запомнил как одно из самых чудовищных в жизни и лучше о собственном отце думать не стал. Видя, что Гарегин-папи на грани, Илья Айпетич предлагает крайнюю меру – лечить Сати-тати электрическим током. Но в этом случае, признается московский хирург, возможна и обратная реакция и бабушка может стать инвалидом. Однако Гарегин-папи считает, что забвение у его жены затянулось и нужно торопиться, потому что Гриша-водитель, кипящий от злости на наше семейство, пошел на работу в отдел спорта, где, зная о вражде между дедом и Артуром, выдал тому все, что знал. Илья Айпетич решил дать бабушке опознавательные знаки, с помощью которых она бы составила цепочку событий, потому что после случая на кладбище, по мнению московского хирурга, Сати-тати потеряла чувство связности происходящего – до похищения она припоминала родственников, но не помнила, кто когда родился, или вспоминала, что работала медсестрой в хирургическом, урологическом и терапевтическом отделениях, но не помнила, в какой последовательности. На основе этих наблюдений Илья Айпетич заключил, что раз невозможно апеллировать к бабушкиной памяти, то можно с помощью визуальных элементов и электрошока призвать к чувствам, с которыми у нее могут быть связаны события из жизни; вспомнив их, она опять будет в состоянии ощущать любовь, привязанность и заботу. Гарегин-папи соглашается, и Илья Айпетич вместе с Саркисом берутся за проведение электричества в Тжырани-хут. Но где-то в начале мая 1957 года Сати-тати заходит в комнату, где Гарегин-папи в коротких шортах разговаривает с Ильей Айпетичем, и знаками просит последнего выйти из помещения. Дальше – семейная легенда, потому что происходит невероятное. До сих пор молчавшая бабушка, не дождавшись, пока дед захлопнет калитку за Ильей Айпетичем, выдает первую фразу: «Гарегин-джана, эт инч тжур вотерь унес!» [16] Куча всего была в этой фразе: бабушка признала деда своим, назвав его «джана»; она говорила на грамотном армянском; а ноги у деда действительно были кривые. И дальше говорила только Сати-тати (эту речь слышал Гарегин-папи, который рассказал об этом Илье Айпетичу, тот пересказал ее дяде, который передал ее мне, а я еще и перевел на русский): «Когда мы приехали из места, где были мои родители, эта иностранка была в нашей квартире, а дети были в соседней комнате в этом замке, то в автобусе играли в карты. Я обязательно что-то путаю – и время, и людей, и события, но мне страш… дик… мне нужна забота. Я знаю, что лечу больн… инвал… знаю, что я врач; знаю, что я многое умею и меня многие ждут. Я знаю, что ты – мой самый близкий человек и единственный, к кому я могу обратиться. Я знаю, что те кресты – они про моих родителей; знаю, что лошадка за дверью – это игрушка моего ребенка; знаю, что эти ноги – ноги моего мужчины. Я знаю, что все это мое, но я не знаю, как мне с этим жить». Бабушка переживает, что она любит деда, но не знает почему. Она знает, что у нее есть дети, – к ним она ничего не чувствует, но хотела бы. Она знает, что у нее умерли родители, но не знает, что по этому поводу испытывать. Видимо, в тот же день Гарегин-папи и Сати-тати занимаются сексом, потому что первого февраля 1958 года родится Арменуи-кхокурь. II На выходе из комнаты Сати-тати тут же назвала Геворга-хопара сервантом, а Горгома-папу – сандиром («расческа» по-армянски). Сама же объяснила, что у нее в памяти запечатлелось, как однажды Геворг-хопарь упал с серванта, а мой отец в другой раз порезал себе десну расческой. Сыновья весело приняли эти клички, начали друг друга обзывать и просить Сати-тати, чтобы она и Гарегину-папи придумала имя. «Воткерь» («ноги» по-армянски), – сказала бабушка, и дети поначалу обрадовались, но позже фонетически им такое погонялово не очень понравилось: хотелось что-то похожее на «сервант» или «сандир». Бабушка надолго задумалась, а потом ее при детях опять нечаянно сорвало на привычный «сыктирь». Дети посмеялись и начали обзывать собственного отца: «Гарегин-сыктирь, Гарегин-сыктирь!» Дед было разозлился, но увидел счастливое лицо Сати-тати, поэтому сдержался. Каждая новая деталь отсылала бабушку к событию из прошлого, значимость которого могла оценить только она сама. Сати-тати, говорит Геворг-хопарь, прислушивалась к своей памяти – ей было интересно узнать то, что она и так когда-то знала. В ее голове, как в истории с чайным сервизом, собиралась классификация ощущений и происшествий, при этом важен был именно факт вспоминания, а эмоции по их поводу подсказывал Гарегин-папи. Вторая мировая была запечатлена как война, но в памяти бабушки на ней никто не умер, никому не был нанесен даже моральный ущерб; это был разбор отношений между странами, кто-то кого-то любил, кто-то с кем-то дружил. Следуя совету Ильи Айпетича, дед признался Сати-тати, что врет, но ей же лучше запоминать все так, как он рассказывает, потому что, как решил приглашенный хирург, бабушке нужно пожить с этими мыслями, переработать информацию, которая, возможно, подтолкнет ее к вопросам, а это верный признак того, что она готова к ответам, потому что сама же их знает, но забыла. Гарегин-папи врал об их первом свидании (которое в его первоначальной версии было обставлено цветами, музыкой и легкостью), о своих ухаживаниях (прогулки в парке и кино), о том, как они поженились (миллион гостей, стол до границы с Азербайджаном и первый секс во время первой брачной ночи), – и все это было ложью, которую бабушка принимала. Она не верила его словам, но уверовала в него: что бы дед ни делал, все он делает правильно. Через несколько дней Гарегин-папи признался, что, да, подвенечного платья у нее не было, и тут у Сати-тати возникали вопросы, и дед сам себя разоблачал, в чем не было разочарования, потому что бабушка заново узнавала все то, что ей когда-то принадлежало и что теперь она медленно себе возвращала, и заново влюблялась в это. С историей о брате Гарегина-папи Григории, который в памяти бабушки всплыл как Гриша-маз («волос» по-армянски; Сати-тати вспомнила случай, как тот выдрал клок волос с дедушкиной головы, когда приходил поздравить с рождением Геворга-хопара), бабушка проявила инициативу. В начальной версии, по рассказам деда, братья были лучшими друзьями на свете, потом они вроде не поделили игрушечный пистолет, потом они подрались из-за того, что один из них наступил на муравья, потом уже была драка из-за того, что один не заступился за другого в драке, – и это вранье подвело бабушку к правде о том, что Гарегин-папи ненавидит Григория. И вот когда дед заливал все это, бабушка встала и ушла в поле, где в это время работала прабабушка Арекназан, вернулась через час с огромным мешком картофеля и сказала, что он, выращенный на армянской земле, может стать отличным шагом к примирению. У деда тогда как раз вовсю шла работа над запуском киновагона из Капана в Баку – планировалось показывать кино в здании вокзала по прибытии. Поезд должен был тронуться в путь девятого мая 1957 года, но уже шестого мая Гарегин-папи и Сати-тати прокатились на нем с мешком картошки до столицы Азербайджана и обратно. Домой к Григорию в Баку они заходить не стали – дед оставил мешок у соседей с просьбой передать его брату с приветом из Армении. Сати-тати вспоминала потом, что это не было, конечно, шагом к примирению, но ей было приятно, что впервые в жизни Гарегин-папи ее послушался. А девятого мая дед наконец-то запустил в праздничной атмосфере свой киновагон с афишами, который на бакинском вокзале показал кино на армянском языке, а по возвращении в Капан – на азербайджанском. Вечером того же дня, вернувшись в Тжырани-хут, Гарегин-папи столкнулся с неприятными и незваными гостями. В конюшню приехали все его враги – подвыпившие Гриша-водитель, муж Назик и председатель спорта Артур, притащившие с собой похищенную из капанской квартиры и связанную по рукам и ногам Микаэлу. Дед застал их за тем, как они рассказывали Сати-тати о том, что дед ей изменяет с этой итальянской грымзой. Бабушка сидела в слезах, а Илья Айпетич, Арекназан, Назик и дети были заперты в загоне для ослов. К тому моменту, как оказалось, сестра деда успела сообщить первому мужу, что тот ублюдок, на что тот сказал, что все это – результат проигрыша в секу, и предъявил игровую карту, на которой Гриша-водитель подписался, что расскажет Сати-тати всю правду о нашем семействе. Гарегин-папи растолкал всех, увел плачущую бабушку в конюшню, а сам вернулся разобраться с обидчиками. Тут Артур по старой привычке сказал, что на самом деле пришел выколоть деду глаз. Гарегин-папи сказал, что на шпагах биться с ним не собирается, а на пистолетах не уверен, что не пристрелит его. Но у Артура уже была идея, как выколоть глаз деду. Райком дал распоряжение отделу спорта устроить вечером девятого мая праздничный салют. Артур решил, что устроит этот фейерверк не в центре города, а у подножия горы Хуступ, с места, где находился Тжырани-хут (председатель спорта убедил главу райкома, что с высоты световое представление будет выглядеть ярче), – и предъявил несколько дюжин пушек, установленных на небольшом пригорке, откуда должен быть дан салют. И предложил Гарегину-папи: они укрывают деда брезентом, но кладут на веки куски слюды, чтобы те могли загореться и прожечь ему глаза. В таком виде дед ложится в кругу пушек, и когда будут залпы, то дед должен лежать неподвижно – тогда, возможно, один из осколков фейерверка, подлетевших вверх, опустится аккурат на глаз деда, сожжет слюду, а с ней и глаз. Аргумент Артура был убедителен: только случай решит, будет Гарегин-папи лишен глаза или нет – осколков много, все они в разной степени раскаленные, а приземляться будут как им заблагорассудится. Специально было оговорено, что если один глаз будет поврежден, то дед имеет право прикрыться полностью брезентом, – в этом Артур полагается на честное слово. Салют продолжался около минуты, и после него муж Назик и Гриша-водитель вытащили деда из облака тумана – с двумя глазами. Грустный Артур, уже уходя, сказал, что будет и дальше следить за ним, и если еще раз выдастся возможность того задеть или выколоть глаз, то он ею обязательно воспользуется. А сев на осла, добавил, что у него родился на днях сын, которого он назовет Григорием – дважды презренным для Гарегина-папи именем. Дед только успел его попросить не распространяться в городе об их местонахождении. Когда гости разъехались, дед выпустил остальных жителей из конюшни, после чего отвез Микаэлу обратно в город. По дороге в Капан итальянская актриса решила, что нельзя ей надеяться на свое счастье: находясь взаперти вместе со всеми, она наконец-то собственными глазами увидела семью деда – его жену, детей, родную маму – и поняла, что должна уехать из Капана, потому что так больше нельзя. На следующий день она отбыла в Ереван, оставив деду на прощание аудиопленку со скаутским списком. Как вспоминает Геворг-хопарь, это был набор всего, за что скауты получают значки и благодаря чему становятся мужчинами. Микаэла записала это послание с тем умыслом, что уезжает из Капана беременная от моего деда и собирается будущего ребенка воспитывать по этому списку. И если дед хочет сохранить с ней невидимую связь, то тоже может воспитывать своих детей по этой инструкции, и тогда, наверное, сбудется их мечта о совместных детях – хотя бы так: воспитание не чувств, но навыков. Глава 12 А тебе череп не жмет? Проводив Микаэлу, Гарегин-папи вернулся в Тжырани-хут, где его ждала Сати-тати с вопросом: «Что это было за иностранное чучело?» Здесь-то и возник ответ деда, что это его соавторша, с которой он писал сценарий по «Воспитанию чувств». Ответ этот был, как и всё, что говорил дед, враньем, но бабушка впоследствии так и не осмелилась узнать правду. А вскоре Гарегин-папи слег с воспалением легких – сказалось отсутствие лечения, а также то, что дед, конечно, не потерял глаз под фейерверком, но надышался вредными газами. Несколько дней Илья Айпетич лечил деда в конюшне, но скоро стало понятно, что его нужно срочно положить в больницу и подключить к аппарату вентиляции легких. Гарегин-папи препирался, но, закашляв кровью, сам попросился. По договоренности с мужем Сати-тати осталась с детьми в Тжырани-хуте, где Геворг-хопарь построил наконец-то свое первое, можно сказать, архитектурное сооружение. Над вырытой Саркисом под туалет ямой, где все с большим трудом реализовывали подобающие месту нужды, дядя с помощью Арекназан воздвиг маленькую будку. Решив, что туалет обязательно должен быть каменным, Геворг-хопарь забрал у брата мула по имени Мамука и потихоньку с гор подтаскивал глыбы. Если верить дядиным россказням, то Горгом-папа вообще не слезал с Бачуки, на котором скакал по горам. Прошел месяц, и Геворг-хопарь пригласил всех жителей конюшни на торжественное открытие отхожего места, накрыв постройку легким ковром (который впоследствии должен был служить входной дверью). Геворг-хопарь дернул за ковер, и все увидели внутри Мамуку, на которого были вздеты очки Ильи Айпетича, а под копытами валялся кусок газеты. Сати-тати, и так огорченная тем, что двое ее сыновей развлекаются отдельно друг от друга, слезами обливалась одновременно от радости и досады, что Гарегин-папи в больнице и не может увидеть, какую красивую будку построили ее пятилетний сын и восьмидесятилетняя свекровь. И в это же время Горгом-папа дал Бачуке такого пинка под зад, что тот побежал в узкую кабинку к Мамуке: мулы потолкались и повалили на себя каменные стены, которые, в свою очередь, разломали деревянный настил – и так оба оказались в яме и полностью в дерьме. Не успели все удивиться такой картине, как Горгом-папа с криком «Бачукас!» прыгнул за ними. Недолго думая, Сати-тати прыгнула за ним; стоя по горло в дерьме, вытащила со дна сына и, пока разъяренные мулы бились об ее ноги и пытались вскарабкаться наверх, передала его в руки Назик, после чего с помощью Арекназан вылезла сама. И тогда все увидели, что в дерьме копошится лишь один из мулов, а второму, Мамуке, при камнепаде пробило голову насмерть. Женщины взялись вытаскивать Бачуку, но того невозможно было прихватить ни веревками за ноги, ни за шкирку: уж очень скользким он был. Побултыхавшись несколько минут, он чуть-чуть успокоился, и его вытащили на сушу. Несколько минут Бачуку рвало, а потом он задохнулся в экскрементах. Стоящий рядом Горгом-папа тоже блевал, но еще и плакал, что умер его любимый мул. Сати-тати делала моему отцу промывание желудка, а он продолжал ныть. И только ближе к вечеру все отмылись, засыпали землей дырку с мулами и пришли в себя. По совету прабабушки Сати-тати наказала сыновей: им было поручено сначала вырыть новую яму под туалет, а потом выстроить стены вокруг. Выздоровевший и приехавший через неделю Гарегин-папи приятно удивился, что сыновья работают вместе, и порадовался, что матери удалось их сплотить. У деда были тревожные новости из города: во-первых, капанский главврач, не будучи дурачком, достучался-таки до Ильи Айпетича с требованием, чтобы Сати-тати как можно скорее вышла уже на работу; во-вторых, деда вызвал на серьезный разговор председатель райкома. Хорошие новости тоже были, но они касались Ильи Айпетича: во-первых, он переходил на работу в хирургическое отделение капанской больницы (а это значило, что он остается с Назик), а во-вторых, Назик от него беременна. Все согласились, что нужно решать проблемы по мере поступления, поэтому в первую очередь взялись за подготовку Сати-тати к возвращению на работу. Гарегин-папи еще больше проникся к Илье Айпетичу уважением: тот даже не возникал, а ведь мог бы сказать, что у него романтический период в жизни, после чего уйти валяться на травке с новой возлюбленной и смотреть на самый потрясающий в мире закат за Хуступом. А проблема с Сати-тати была действительно огромной, и в первую очередь потому, что она медленно запоминала информацию. Она была усердной, ей самой не терпелось быстрее стать нормальным человеком, но, например, Гарегин-папи долго с ней разговаривать не мог: бесился из-за необходимости изо дня в день повторять одно и то же. Еще больше его раздражало, что Сати-тати часто реагировала на что-то, сказанное уже десятки раз, с таким наивным удивлением, как будто слышала это впервые. Понимая, что Сати-тати каждый день будет сталкиваться со срочными и сложными случаями оказания помощи, Илья Айпетич дал несколько простых советов, как вести себя, – будто все и так понятно, когда ничего вообще непонятно: если пациент в коридоре – втащить его в палату; если пациенту стало плохо в палате – позвать врача; если врач попросил сделать что-то, что не до конца понятно, – запомнить в точности фразу врача, выйти в приемную и как бы между прочим устало сказать другой медсестре то же самое, но с претензией. Через месяц сам Илья Айпетич должен был приступить к работе в этом отделении, поэтому нужно было чуть-чуть продержаться, а там уже московский хирург обещал всячески помогать. В день, когда бабушка впервые пришла в больницу, она тут же направилась в кабинет к главврачу и пожаловалась ему, что вымоталась в Москве и хотела бы временно перейти на работу в приемное отделение, где не нужно много бегать и суетиться. Главврач сделал понимающее лицо (Илья Айпетич ему некогда намекнул на сверхсекретную работу Сати-тати в столице) и выпустил приказ о соответствующем переводе. Идея с приемным отделением тоже принадлежала Илье Айпетичу, который рассудил, что с самими врачами у бабушки вряд ли будет возможность задавать вопросы, а туда чаще поступают будущие пациенты, расспрашивать которых, если смотреть со стороны, – значит проявлять заботу и выказывать сочувствие. Так, в ожидании перевода Ильи Айпетича, бабушка без эксцессов проработала с пока еще не устоявшейся памятью в приемном отделении. Там работала еще ее подруга Асмик, которая, как говорит сама Сати-тати, не зная о ее проблемах, тоже помогала, в основном подменяя, если та валилась с ног (это тоже была рекомендация московского врача: если что-то совсем непонятно, делать вид, что тебе дурно). Через месяц, в середине лета 1957 года, Илья Айпетич с Назик и Вруйром переехали в квартиру, где некогда жила Микаэла. Московский хирург вышел на работу в капанскую больницу и тут же назначил Сати-тати старшей медсестрой в своем отделении. Арекназан приехала в нашу квартиру, чтобы подготовить Геворга-хопара в школу, а Горгом-папа шнырял у всех под ногами, никому особо не мешая. Бабушка уже почти адаптировалась на работе, а Гарегин-папи продолжал популяризацию исторического кино. И тут-то Гарегин-папи получил телеграмму от Михаила К., что тот ждет деда в Москве для одного важного дела. Глава 13 Печаль оттого, что не можешь скрыть печали от собственных родителей История этого семейства восходит к партизану К., известному тем, что, будучи выходцем из села Вачаган, в начале XX века нападал на турецкие отряды, которые захватывали армянские земли. У него родился сын, который стал охранником Анастаса Микояна, так называемого 27-го бакинского комиссара. И вот когда в 1918 году расстреливали 26 комиссаров, К. укрыл Микояна в своем доме в Вачагане, а потом помог убежать в Петроград. Там Микоян сошелся с Лениным, а К., пристроив к фамилии окончание «–ов», попал под его покровительство. У него в 1920-е годы родились шестеро сыновей, а сам он умер где-то в середине 1950-х от разрыва сердца, когда ему дали прочитать докладную записку в КГБ от имени его собственной жены, в которой она обвиняла мужа, что тот скрывает от правительства запасы золота. Мне известны имена только двух сыновей этого К. – Эдуард и Михаил. Эдуард впоследствии стал военным летчиком, а с Михаилом сдружился Гарегин-папи и печатал с ним деньги на Лубянке. И вот, после того как Михаил выручил деда, прислав в Капан Илью Айпетича, настала очередь Гарегина-папи вернуть долг. В августе 1957 года по приезде в Москву Гарегин-папи узнал, какое задание для него приготовил Михаил К.: секретарь ЦК КПСС Екатерина Фурцева решила попугать футболиста Эдуарда Стрельцова, в которого влюбилась ее племянница, но девятнадцатилетний нападающий только переспал с ней без серьезных намерений. Пугать Стрельцова должен был сам К., но он переложил ответственность на Гарегина-папи, который волею судеб был как раз большим поклонником таланта торпедовца. Идея запугивания кумира деду не понравилась, но у Михаила К. уже был план того, как нужно действовать, чтобы приструнить зарвавшегося футболиста, который тогда уже был олимпийским чемпионом Мельбурна. 28 августа, после товарищеского матча «Торпедо» – «Ницца», футболисты обеих команд поедут в не сданную пока в эксплуатацию гостиницу «Пекин», где пройдет фуршет. По задумке К., дед и помощник, которого ему выделят, должны будут дежурить перед гостиницей, подобрать пьяного Стрельцова с товарищами (кто-то из одноклубников был в курсе операции) и отвезти на конспиративную квартиру, где все гости должны сесть за игру в преферанс. В этот момент их накроют спецслужбы и предъявят обвинение за азартные игры, а Стрельцов согласится за закрытие дела жениться на племяннице Фурцевой (это все Гарегин-папи рассказывал Илье Айпетичу, тот – дяде, и потом уже Геворг-хопарь – мне, так что возможно, что на каком-то этапе передачи информации кто-то что-то напутал). И пока дед ходил вокруг да около и отнекивался, в гости зашел Элинберг, который, как решил К., и должен помочь в этой операции. Они сделали вид, что не знакомы, но К. предложил не прикидываться. После того как у деда в голове сошлось, что К. и Элинберг заодно, они втроем сели обсуждать детали предстоящей облавы. Деду в этой операции отводились роли понятого и устроителя всего форс-мажора – при необходимости он должен был познакомиться со Стрельцовым, напоить его или даже заставить поехать с ними. Когда все всё более-менее уяснили, Элинберг отвез Гарегина-папи в гараж, где ему выдали машину. Пока ехали, дед вывел Элинберга на откровенный разговор, и эти признания предателя, как Гарегин-папи потом расскажет дяде, перевернули его сознание. Выяснилось, что после возвращения из Капана этот шпион написал положительный отзыв на деда, после чего ему поручили следить за каким-то военным офицером. На него Элинберг по доброте душевной тоже написал положительный отзыв, но позже оказалось, что тот шпионит в пользу английских спецслужб. В КГБ решили не прощать проколов агенту – Элинбергу предложили безбедную пенсию по инвалидности. Но тот вместо тихой жизни перешел работать на людей, на которых работал Михаил К., существуя в некотором смысле как бандит, на нелегальном положении. И теперь он следил за Стрельцовым. Гарегина-папи больше всего было удивило, что все эти люди были советскими функционерами. Как сказал Элинберг, когда следили за дедом, то подозревали, что он, грубо говоря, противник советской власти (что, в общем-то, было правдой). А теперь лучшие представители этой власти следят и хотят подгадить хорошему человеку и кумиру миллионов лишь за то, что он не захотел связывать свою жизнь с девушкой, которая ему не нравилась. То есть, как это понял сам дед, одни и те же люди были и на стороне добра, и на стороне зла. За этим разговором они доехали до гаража, где дед признался Элинбергу, что не собирается участвовать в деле Фурцевой, поэтому тот, если ему дали такое задание, может его тут же пристрелить. Элинберг поехал в сторону Лубянки, где деда встретили у подъезда рядом с гастрономом, повели в подвалы, где отколошматили как следует и даже, шепотом признается Геворг-хопарь, лишили, как сами думали, способности к деторождению. Продержав несколько недель его у себя, К. сказал Гарегину-папи, что разочаровался в нем и не думал, что он такой слабак, не врубающийся в то, в какой он стране живет. И пусть дед едет в свой Капан и продолжает заниматься своими мелкими культурными делами. В тот же вечер Элинберг отвез деда на вокзал, а через день дед уже был в Капане [17] . Глава 14 Люблю, когда люди выкладывают все напрямую. Только не всем подряд. И в свое время Пока дед отсутствовал, Арекназан готовила Геворга-хопара к учебе (прабабушка была образованнейшей женщиной и за свою жизнь прочитала тысячи книг, так что дяде не приходилось сильно напрягаться – он просто пересказывал в школе то, что ему накануне вечером рассказала она), Илья Айпетич налаживал счастливый быт с Назик. И у всех заботы были приятные, и только Сати-тати мучилась с Горгомом-папой, пытаясь искоренить его одичалость. Мой отец уже в трехлетнем возрасте бил детей во дворе и отбирал игрушки и конфеты, не стесняясь присутствия их родителей. Те потом приходили к нам домой и жаловались, что Горгом-папа грозился: «Гарегини тыкханем! Кампеты ете чытас, кино чес теснелу!» [18] «Кампеты» заменялись на «кхакхалик» или «шор» («игрушка» и «одежда» соответственно по-армянски), но постоянной была угроза, что билетов в кино тем не видать. Часто он оказывался элементарно слабее тех, на кого нарывался, но ему все же удавалось выбивать из малышни безделушки, которые бабушка отбирала у него и возвращала недовольным родителям детей – и так по кругу. Гарегина-папи сначала, конечно же, напрягло, что сын ведет себя неподобающе, и он даже обратился к аудиозаписи, оставленной на прощание Микаэлой. Но, услышав, что горячо им любимый голос вещает о том, сколько нужно молока надоить настоящему скауту и сколько километров пробегать ежедневно, дед стал включать эту запись только для ностальгических мечтаний. Да и вообще, он в то время впал в задумчивость – много размышлял, как говорит Геворг-хопарь, о судьбе страны. Гарегин-папи, отмечает дядя, никогда не был правильным советским чиновником; деньги, которые он поднял, и должность, которую он занимал, казались ему лишь неплохой заменой княжеского титула. Ему не было важно до сих пор место, где он живет, потому что его родные селения (Шикагох и окрестности) некогда отобрали. Советский Союз (с бюрократией, следованием планам, показушной преданностью работе, тыры-пыры) он воспринимал достаточно цинично и вместе с тем наивно – как побочный элемент того, что способствует его расслабленности. Это отношение у Гарегина-папи сформировалось в общении с Микаэлой, которая убедила его, что даже на просвещенном Западе и наследным принцам приходится отчитываться перед государством и ограничивать себя в желаниях. Но после случая с обидой на Михаила К. и предательства Элинберга деду стало мерзко жить в стране, где у него уже родились двое детей. Он пытался говорить об этом с Сати-тати, но та его откровенно не понимала. И тогда дед нашел себе друга в лице Ильи Айпетича, который, правда, жестко попросил его перестать уже делать драму из всего на свете. Дед кивнул – и на следующий день пошел разговаривать с Саркисом, с которым отношения были натянутые после происшествия с Сати-тати на кладбище. Гарегин-папи сказал ему, что не просто хочет поднимать культурный уровень соотечественников, а требует, чтобы тот ему выделил отряд милиции для зачистки города от нежелательных элементов. На вопрос председателя райкома, о ком, в частности, идет речь, дед ответил: «О тех, кто играет в секу». Саркис, поняв, что и он подходит под это описание, посмеялся и вежливо попросил подумать еще раз. Гарегин-папи снова кивнул – и на следующей неделе в «Кафанском вестнике» написали о поимке нескольких тунеядцев, игравших в азартные игры на деньги, каждому из которых теперь грозит до пяти лет тюрьмы (среди подсудимых был и Гриша-водитель). Так началось позорное, по мнению остальной семьи, стукачество Гарегина-папи на картежников. Раз в неделю «Кафанский вестник» сообщал о задержании очередного бездельника. У деда была своеобразная тактика: будучи начальником отдела культуры, он хорошо знал семьи, которые ведут правильную, на его взгляд, жизнь – ходят то в театр, то в кино на дневные сеансы по выходным и дружно гуляют в парке. Это знание позволяло, как считал сам Гарегин-папи, действовать максимально точечно: он стучал на отпетых лодырей – взрослых мужиков, которые медленно спивались за игрой в карты, мучая тем самым свои семьи. Гарегин-папи великодушно давал им последний шанс: встречая их на улице, предлагал билеты на культурные мероприятия, но те не приходили – это и было верным знаком того, что их следует сдать правоохранительным органам. Все это произвело впечатление только на моего малолетнего отца, и он в новогоднюю ночь повел деда на крышу дома, где находилась наша квартира, и подарил ему все игрушки и конфеты, отобранные у местной детворы. Всю первую половину января Гарегин-папи ходил по квартирам соседей, чтобы вернуть им похищенные сыном вещи в виде новогодних подарков. За 1958 год Гарегин-папи вычистил город от ненужных, как ему казалось, людей, сдав, как примерно подсчитал Геворг-хопарь, порядка пары сотен человек. Сати-тати жила ожиданием третьего ребенка, зачатого до отъезда Гарегина-папи в Москву. Она по-прежнему много что переспрашивала, но зато уже не удивлялась и, соответственно, не приобретала дураковатый вид. Ну и, как полагает Геворг-хопарь, много плохого она вспомнила сама, но решила поберечь семью от лишних нервотрепок. Следуя совету Ильи Айпетича больше общаться с людьми, бабушка записалась на участие во Всесоюзной переписи населения, итоги которой должны были быть оглашены в 1959 году. Сати-тати выразила желание заполнить анкеты всего нашего дома (Чаренца, 2) – так она вновь перезнакомилась с соседями, которых до амнезии и так прекрасно знала, и до сих пор помнит, что в 36 квартирах жили 238 человек, из которых 65 были дети дошкольного или школьного возраста. Так она и прожила до первого февраля 1958 года, когда у нее родилась дочь с атрезией кишечника – Арменуи-кхокурь. Но малышке быструю операцию сделал Илья Айпетич, у которого тоже вскоре родилась дочка – от Назик. Глава 15 Смотрели взором первородных на обновленный лик земли В середине весны 1958 года прабабушка Арекназан и дети стали уезжать на выходные в конюшню в Тжырани-хут, где по просьбе Сати-тати Гарегин-папи, договорившись с попом в Ваганаванге, поставил так называемый хачкар [19] . Уже в конце весны детей крестили – крестными стали Илья Айпетич (со стороны деда) и Асмик (со стороны бабушки). Еще в Тжырани-хут стала захаживать маленькая рысь, которую пригрел Горгом-папа. Прочие жители конюшни поначалу не придали этому значения, пока однажды Арекназан, выйдя за двери с огромной корзиной овощей, не была остановлена грозным пшиканием огромной гюрзы на пороге (она приползла на запах молока от коровы, которую (я забыл сказать) пригонял Саркис вместо умерших в дерьме мулов – ее звали по-грузински, Цицино). На этот звук прибежал Горгом-папа, держа в руках рысенка, который выпрыгнул навстречу змее. На крик Арекназан сбежались все и увидели: гюрза совершала наскоки, а рысь, стоя на задних лапах, пыталась схватить ее передними. Так продолжалось несколько минут. Потом рысенок неожиданно одной лапой прижал змею к земле, а другой разорвал ей всю голову и продолжал еще долго скрести по ней когтями. Когда рысенок выдохся, прабабушка осторожно взяла его и отнесла напоить молоком, а Гарегин-папи поднял змею палкой и вместе с детьми понес за несколько километров от конюшни. Когда они дошли до оврага, Гарегин-папи размахнулся и бросил змею, и в этот момент следом за ней в яму полетел и рысенок, который в прыжке схватил труп и спокойно приземлился на груде мусора, продолжая и там его шкрябать. Горгом-папа, никого не слушая, побежал вниз за своим рысенком. Гарегин-папи сначала кричал, чтобы тот остановился, но потом деду пришлось взять Геворга-хопара на руки и догонять моего отца. Когда они спустились в овраг, Гарегин-папи увидел, что его почти четырехлетний сын стоит с бревнышком в руках и отмахивается от полудюжины шакалов. Пока Горгом-папа отмахивался, Гарегин-папи посадил Геворга-хопара на плечи и стал ногами отгонять падальщиков. Дядя вспоминает, что шакалы действовали не особо агрессивно, но истошно визжали и пытались прикусить – и так они прижали всех троих к дереву. Наверное, говорит дядя, Гарегин-папи мог посадить детей на дерево, а сам побежать за помощью, но из-за отцовской пазухи выпрыгнул рысенок, за пару мгновений выцарапал глаза нескольким шакалам, а остальных так напугал, что те дали деру. После этого происшествия дед решил избавиться от рысенка, потому что не было до его прихода никаких проблем с гюрзами и шакалами; Сати-тати тоже хотела от него избавиться, потому что он трогал гюрзу и шакалов – и поэтому точно заразный теперь; а Арекназан хотела избавиться от рысенка, потому что у него наверняка есть мама-рысь, которая много больше своего детеныша и, надо полагать, не столь дружелюбна. Геворг-хопарь тоже был против рысенка – потому что он всегда был против брата. И тогда рысенка решили оставить – потому что почти четырехлетнему Горгому-папе он дважды спас жизнь и все охренели, когда тот выдал мысль, которую от него не ждали: он отстаивал рысенка не капризами, а соображением, что тот спас ему жизнь и, пока он тоже не спасет дважды жизнь этому рысенку, тот никуда не уйдет. У Горгома-папы не было друзей, он был предельно закрытый и агрессивный парень, тырил вещи, бил девчонок, а тут, найдя рысенка, вдруг преобразился и выдал человечную идею, которая всех растрогала. Конечно, все понимали опасность такого решения, но уже было воскресенье, и моему отцу объяснили, что рысенок останется в Тжырани-хуте, а он поедет в Капан, но каждые выходные будет приезжать в конюшню, где сможет вдоволь играть со своим другом. Горгом-папа вроде бы согласился, и все пошли готовиться к отъезду. Но когда уже все с вещами спустились пешком к «Виллису», Геворг-хопарь заметил, что рысенок увязался за ними. И речи быть не могло о том, чтобы взять рысенка в город, поэтому всех отвез Илья Айпетич, а дед с моим отцом пошли обратно – искать, куда пристроить рысенка, чтобы он не убежал. Когда Гарегин-папи и Горгом-папа вернулись к конюшне, то увидели рысь-маму, которая в два прыжка преодолела триста метров и стала ходить вокруг них. По просьбе деда отец выпустил рысенка из рук, чтобы тот побежал к своей маме, но тот – к дикому ее недовольству – оставался у ног Горгома-папы. Минут десять все медленно ходили по кругу, сокращая диаметр: Горгом-папа – зачарованный, что есть такая большая рысь, а Гарегин-папи – пытаясь сохранить спокойствие и не зная, что предпринять. Вдруг рысь-мама остановилась, прилегла, положила голову на лапы и стала смотреть на своего детеныша. Рысенок в свою очередь пролез между ног Горгома-папы и испуганно смотрел на мать, периодически потявкивая. Гарегин-папи подумал было взять Горгома-папу на плечи и даже потянулся за ним, но рысь-мама зарычала, отец с дедом остолбенели и просто смотрели, что же будет дальше. Потом рысь-мама медленно поднялась, подошла к ним и, почти не дотронувшись до отца, взяла в зубы рысенка у него из-под ног, повернулась и ушла. Гарегин-папи и Горгом-папа еще несколько минут стояли, пытаясь прийти в себя. Потом Горгом-папа заплакал, что у него только что отняли единственного друга. На следующие выходные семья опять поехала в Тжырани-хут, и ближе к вечеру пятницы рысенок снова бегал в компании Горгома-папы. Так они вместе спали, ели и играли до воскресенья, когда нужно было уезжать в город. Никто не понял, как это произошло, но ночью, когда все уже спали, под окнами капанской квартиры (которая, напомню, находится в самом центре) послышались крики рыси. Оказалось, что Горгом-папа на этот раз спрятал рысенка в «Виллисе», а по приезде смог перепрятать его в доме, чего никто не заметил. К сожалению, Гарегин-папи был не первым, кто заметил огромную рысь под окном. Вокруг нее уже собралась куча людей, которые зачем-то пытались к ней приблизиться, а приблизившись, тут же попадали под лапы ее отчаяния. Взбешенный Гарегин-папи ворвался в спальню сыновей с твердым намерением отобрать у Горгома-папы рысенка и вернуть матери, но мой отец сказал, что сам его отдаст. Когда дед и отец спустились к рыси, то заметили, что на противоположном берегу речки перед нашим домом стоят милиционеры, приехала скорая помощь и собралось еще большее количество зевак. Гарегин-папи и Горгом-папа подошли к рыси, и Горгом-папа положил на землю рысенка. Все охнули, а милиция прицелилась. Геворг-хопарь в этот момент видел из окна, как дед, стараясь не совершать лишних движений, чтобы не вызвать неожиданную реакцию рыси, показывал жестами, что все нормально и стрелять не нужно. А в это время рысь взяла опять в зубы своего рысенка и спокойно побрела наверх, в сторону Дома культуры, а там и под Хуступ. Горгом-папа взял за руку Гарегина-папи, чтобы они пошли рядом с рысями, пока те не выйдут из города и не будут в безопасности. Так дед и отец дошли до места, где заканчивалась автомобильная дорога, и вернулись домой только под утро. Глава 16 Если бы царь судил вас по вашим законам, то он продержался бы еще тысячу лет Зимой 1959 года произошло то, чего Гарегин-папи долго ждал, – в город доставили пленку с фильмом «Ричард III» (с Лоуренсом Оливье в главной роли). К премьере этой ленты дед готовился со всей ответственностью: напечатал цветные афиши и, впервые в истории капанских афиш, прикрепил к ним кадры из фильма. Из Еревана был специально приглашен специалист по истории Англии, который должен был перед просмотром выступить с докладом. Кроме того, и Гарегин-папи приготовил небольшую, но пламенную речь, с которой собирался выступить со сцены, чтобы подготовить всех к просмотру одного из самых потрясающих фильмов современности, как он говорил Геворгу-хопарю. Билеты были раскуплены за несколько месяцев до премьеры, несколько билетов позже подарила некоторым семьям Сати-тати. Большую торжественность этому мероприятию придавал еще тот факт, что первый показ «Ричарда III» должен был состояться в Доме культуры, в здании которого был оборудован кинотеатр «Сюник». В середине марта с утра перед Домом культуры собралась огромная толпа – был парад, какие-то увеселения и базар, на вечер запланирован салют, но перед этим в «Сюнике» должны были показать «Ричарда III». И каково же было удивление Гарегина-папи, когда он, пробравшись со служебного помещения на сцену, чтобы прочитать вступительную речь, обнаружил, что в полупустом зале в первом ряду сидит пьяный Артур с сигаретой во рту. Оказалось, что тот выкупил у населения втридорога сколько смог билетов (тогда один взрослый билет стоил два рубля (то есть двадцать копеек после деноминации 1961 года), и позже сестра Сати-тати Аршалуйс призналась, что выделенные дедом билеты у нее лично выкупили из отдела спорта якобы для спортсменов-инвалидов, отдав 30 рублей за каждый. Артур пошутил, что те, кого дед посадил за игру в секу, не пришли, так что тот может начать свою речь. Гарегина-папи распирало от обиды и злости, поэтому он только произнес название фильма и уступил слово ереванскому профессору. Как рассказывает Геворг-хопарь, последнее, что они видели, уходя со своих мест, – это как после речи ереванского профессора включился проектор и на экране появились титры; и удивительно то, что и здесь Артур постарался, потому что левая часть проекции была прикрыта, а на экране показывалась только правая половина картинки. Тем самым Артур хотел показать, что сделал чужой праздник абсолютно своим – даже фильм показывается для одного его правого глаза. Через несколько недель Саркис, занимавший тогда пост председателя райкома, вызвал к себе Гарегина-папи (мужа сестры) и Артура (ближайшего друга). Дав понять, что его не волнуют их личные разборки, он сказал, что одна из главных задач семилетки – повышение уровня жизни населения, а это значит, что культура и спорт должны не только цвести в пределах города, но и распространяться вовне. Дальше Саркис много говорил о том, что в эту семилетку перед страной поставлено множество других задач (подъем экономики, развитие производственных сил, тыры-пыры). Закончил он тем, что денег на строительство новых спортивных или культурных объектов не выделено, поэтому по приказу из Еревана решено взять на хозрасчет церкви, стоящие почти в каждой из тридцати двух окрестных деревень. Артуру предложили открыть там секции по фехтованию, боксу и другим единоборствам, а Гарегину-папи нужно было организовать местные театры и переоборудовать помещения под спектакли и показы фильмов. Оба, Артур и Гарегин-папи, сидели пораженные, и гробовое молчание прервал Саркис, добавив: «Разумеется, кресты нужно сбить». На это дед, выждав паузу, ответил: «Согласен», и пораженным остался теперь уже один Артур, который в истерике орал про то, что они, наверное, над ним издеваются, зачем трогать и так еле функционирующие церкви, которые никому не мешают, но хотя бы служат напоминанием о чем-то святом, что в каждом из нас еще есть, что мы все армяне, христианство приняли еще в 301 году и служим примером милосердия, что пятилетки-семилетки это замечательно, но совесть же надо иметь. Саркис выслушал его до конца, а потом сказал: «Хорошо, пусть в деревнях народ только культурно развивается, спортивно мы их и так нагоним – на посевных» – и громко засмеялся. Тогда Артур вскочил с места, заявил, что у него нет больше друга Саркиса, а злость на Гарегина-папи с этих пор только удвоилась. Добавив, что и второго сына, который недавно родился, назовет Григорием, Артур вышел, хлопнув дверью. Оставшись наедине с Саркисом, дед сказал, что переоборудование церквей должно стать последним делом, которое он выполнит на посту начальника отдела культуры. Его требование: снять его с занимаемой должности и назначить директором только что построенного кинотеатра «Сюник», где спокойнее, понятнее и не нужно принимать идиотских решений наподобие того, какое он только что принял. Кроме того, за ним сохраняется функционирование киновагона, а также кинозала в шикагохском доме. Гарегин-папи наконец-то нашел способ получить относительную независимость от советского государства; оказав позорную услугу, дед в дальнейшем не должен будет отчитываться в вышестоящих органах. «И еще, – сказал Гарегин-папи, – мне нужен отпуск за границей. – И, выждав, добил: – На запад Германии, ты можешь». Саркис кивнул, дед вышел. Вышел, сел за руль «Виллиса» – и с того дня снес кресты примерно с двадцати церквей в окрестных селах и вычистил их, не оставив внутри ничего святого. На крест накидывали канатное лассо и дергали вниз – так сделали первый раз в Зейва, и там он сломался при падении, поэтому в остальных деревнях кресты срезали и складывали в сараях. Гарегин-папи не тронул только церкви в родном Шикагохе (к тому же там кинотеатр был уже в нашем родовом доме) и Ваганаванке – там был знакомый Гарегину-папи священник, который крестил его детей, поэтому просто не поднялась рука. Этот же священник уговорил деда затеять установку хачкара в тех деревнях, где церкви будут превращены в кинотеатры. Вскоре приехали кинопроекторы и мебель для установки в церквях, но все тридцать человек, которые были в прямом подчинении у деда, заявили, что не будут в этом участвовать. Дома Гарегин-папи подвел онтологическую базу, почему превратит церкви в кинотеатры. Он устал играть в несчастного князя – ему страшно за детей, поэтому он пошел на эту сделку, последствия которой самые благоприятные: заграницу нужно построить внутри страны – максимально отгородиться от всего, что требуют коммунистические постулаты, и исполнять их, но если только они помогают в решении личных задач. Тогда Сати-тати втайне от деда написала его брату Григорию в Баку, где тот работал киномонтажером, и через несколько недель из киновагона на перрон капанского вокзала вышел целый отряд студентов факультета кинематографии Бакинского университета, которые направились в кабинет к Гарегину-папи и заявили, что готовы помочь с превращением церквей в кинотеатры. Ради решения личной проблемы брата Григорий наплевал на собственные принципы – это был шаг к примирению, но дед не ответил. Сначала по всему округу распространилась ненависть к Гарегину-папи, но позднее, когда он при въезде в каждое село установил хачкары, многие прониклись уважением. Говорили, что церкви и так простаивали, там было запрещено проводить обряды, теперь хоть можно к культуре примкнуть. А хачкары никто запретить не мог: они стоят на открытом воздухе и никому не мешают, хочешь – помолись, не хочешь – как хочешь. Правда, в середине мая 1959 года на Гарегина-папи совершили покушение в подъезде нашего дома. Дед понял, что это дело рук Артура, потому что один из нападавших пытался, пока другой заламывал ему руки, воткнуть крест, заточенный под нож, в дедовский глаз. Дед шел с Ильей Айпетичем, и повезло, что налетчики оказались туповатыми, а московский хирург – крепышом. Он врезал тому, кто орудовал крестом, а Гарегин-папи освободился от того, кто ему держал руки, но, как говорит Геворг-хопарь, так как и дед, и московский хирург были людьми интеллигентными, то тут же бросились проверять, не ранен ли кто-то из них, а налетчики, воспользовавшись моментом, убежали. Илья Айпетич посоветовал деду обратиться в милицию по поводу налета, но Гарегин-папи испугался, что могут всплыть не самые приятные моменты из прошлого, поэтому отправил семью на лето в Тжырани-хут. Оставшись в Капане, он нашел бакинским студентам жилье в гостинице «Зангезур» и взялся за прием грузов для кинотеатров. С ним постоянно ходил московский хирург, который, несмотря на наличие жены, двоих детей и прочих забот, взялся быть дедовским личным охранником. Глава 17 Не только писать, это читать совестно И вот опять: прабабушка Арекназан собирает камни для построек с Геворгом-хопарем, Сати-тати нянчится с Арменуи-кхокурью, а Горгом-папа ищет друзей среди животных. Иногда приезжает семья Ильи Айпетича и Назик, с ними бабушкина подруга Асмик с мужем Торгомом и дочерью Сильвой. (Асмик родом из Чакатена – села, где, как считалось, живут самые начитанные люди в округе, Торгом – из леса в районе сел Верин и Неркин Хотана, где, как считалось, живут самые неграмотные люди в округе; хотя семья Асмик была против ее отношений с Торгомом, он ее выкрал, а она потом в него влюбилась.) «Сильва Торгомовна Айрапетян – первая любовь твоего хопара», – протяжно выговаривая и делая акцент на каждом слоге, вспоминает сам Геворг-хопарь. Семилетнему дяде в ней нравилось все: что она маленькая, что дни рождения у них в один день и они одногодки, что их мамы – лучшие подруги, что после первого года обучения Сильву перевели в его класс в русскую школу и она сидела весь второй год за партой перед ним. Она настолько нравилась дяде, что он – к досаде прабабушки – забыл про архитектуру. Арекназан перенаправила внимание на Горгома-папу – тому уже исполнялось пять лет и, как считали в семье, нужно было отдавать его в ту же школу, что и старшего брата. Но, как оказалось, моего отца невозможно было научить алфавиту. Геворг-хопарь говорит, что все буквы он превращал в звуки животных. Так, в армянском есть три буквы «р» – одна твердая, другая мягкая, а третья – почти «г», звук «гх» примерно. И когда прабабушка Арекназан учила Горгома-папу по букварю, тот придумывал свои обозначения. Твердое «р», говорил он, это взрослая рысь по рычанию, та, которая почти «г», – это змея ползучая, а мягкую «р» он не слышал и отказывался ее учить. Он учил мягкую «т», потому что она была похожа на стрекотание кузнечиков, но забывал про твердую – потому что ее неинтересно запоминать через «тандз» («груша» по-армянски). Промучившись несколько недель, прабабушка так и не добилась никакого результата и вернулась к работам в огороде, а Горгом вновь отправился на поле, где ловил бабочек, скармливал их лягушкам, тех скармливал ужам, а ужей потом давил как гнид и радовался, что его никто не трогает. Так бы все и жили, но ближе к концу лета 1959 года в конюшню нагрянул Артур с командой своих борцов. Вооружившись пилами и топорами, они вырубили деревца, которые по просьбе Арекназан пару лет назад Гарегин-папи посадил в Тжырани-хуте, чтобы Геворг-хопарь, когда вырастет, построил из них новый родовой дом. Пока ребята Артура вырезали совсем молодые деревья, сам председатель спорта криком объяснял прабабушке, что эти деревья якобы нужны, чтобы построить боксерский центр в Вачагане, потому что он не такой урод, чтобы издеваться над церквями. Разумеется, это было еще одно издевательство над Гарегином-папи, потому что из тех стволов, которые рубили люди Артура, невозможно было построить, как говорит дядя, даже кукольный дом. Сати-тати говорит, что они гуляли неподалеку, когда увидели, что к конюшне подошли люди. Сначала они не разобрали, кто это, но Гарегин-папи заметил, что Артур сильно толкнул Арекназан, когда та попыталась остановить его. Увидев, что его мама упала после тычка, он со всех ног бросился бежать, накинулся на Артура, повалил его и, потеряв рассудок, долго бил по лицу, пока его не оттащили. Артур захлебывался в собственной крови, но его откачал Илья Айпетич. После этого председателя спорта взяли под руки его борцы и потащили вниз к машинам. С ними рядом понесся московский хирург, успевший за мгновение до этого нагнать на деда, что тот поступил как ребенок. Пока Артура волокли, Гарегин-папи услышал, как тот проорал: «Имына! Дзер чытак, эт бози тсынунды имына!» [20] От побоев Артур потерял в больнице сознание и провалялся так несколько дней. Илья Айпетич рассказывал потом Геворгу-хопарю, что все эти дни к Артуру в палату приходила его мама, которая попросила поставить его кровать в центр палаты. Она каждый день по двадцать часов ходила вокруг него, читая постоянно молитву: «Индз верцру, Аствац, иран токх» [21] . По всей видимости, Бог услышал маму Артура – через несколько дней председатель спорта пришел в себя, и Илья Айпетич ему тут же предложил бесплатно вставить стеклянный глаз. Это сильно отвлекло Артура от попыток докучать нашей семье, пока московский хирург занимался его операцией (все необходимое он заказывал по своим каналам в Москве). В день выписки Артура из больницы в обе квартиры Гарегина-папи были брошены бутылки с горючей смесью. В квартире на первом этаже (Чаренца, 4, кв. 2) никого не было, а в другой (Чаренца, 2, кв. 4) в ту ночь остались Гарегин-папи и Илья Айпетич. Они потушили огонь, но на следующий день дед попал в больницу с ухудшением дыхания. По городу поползли слухи, что это Артур наказывает деда. И все связали этот поджог с переоборудованием церквей и стукачеством на картежников. Весь город признал, что деду это не должно сойти с рук, поэтому разговоры про поджог заканчивались фразой: «Ачкынела хьанел!» [22] На следующий день после этого происшествия Артур явился в больницу с требованием убрать стеклянный глаз – и сам же, захлебываясь от удовольствия, рассказывал, как люди в городе говорят: «Ачкынела хьанел!» Еще он отметил, что ему было приятно двумя глазами любоваться, как горит имущество его врага. И закончил тем, что второй глаз ему не нужен, иначе не за что мстить. Поздней осенью 1959 года, когда Гарегина-папи, еще полубольного, Илья Айпетич выписал из больницы, от сердечного приступа умерла мама Артура – так, говорит дядя, Бог услышал и другую половину ее просьбы. Это, правда, никак не сказалось на мнении населения о деде: конечно, на него поглядывали косо и даже пару раз кто-то осмеливался плюнуть ему в спину, но страх того, что он все-таки председатель отдела культуры, которому подожгли дом, а он, несмотря на общую желтизну лица, выполняет порученные задания, несколько успокоил горожан и убедил их, что все это делается ради их же блага и во славу родины. И только члены семьи знали, что после поджога квартиры состояние здоровья Гарегина-папи было хуже некуда – бабушка делала ему витаминные инъекции, но на деда они не влияли никак; Илья Айпетич настаивал на осмотре в одной из московских клиник, но Гарегин-папи сказал, что в этом городе старается бывать только транзитом. Состояние здоровья деда, видимо, было настолько очевидно запечатлено на его лице, что даже Артур и прочие ненавистники перестали над ним издеваться. Новый год Гарегин-папи провел в горизонтальном положении: зимой ему стало совсем плохо. Зато медленно возвращалась к нормальной жизни Сати-тати – во многом благодаря снам, которые она видела: она их рассказывала деду, а тот их истолковывал. К началу 1960 года Саркиса, который уже успел перевезти Титико из Грузии, сняли с поста председателя райкома. Официальная версия гласила, что он не справился с донесением до населения основных тезисов, принятых к семилетке, но неофициальная была правильнее: Саркис был любимчиком местных директрис заводов и фабрик, но они были настолько всесильны, что, разочаровавшись в его сексуальных возможностях, вернули старого председателя, товарища Сардаряна. Как вспоминает Геворг-хопарь, это был бодрый старичок маленького роста и ярый коммунист. Два года назад Сардарян как раз ушел на пенсию с поста председателя райкома, чтобы написать какую-то очень советскую книжку, но с творчеством не заладилось, поэтому он с радостью вернулся к работе. Тогда первый муж Назик рекомендовал Саркиса в службу железной дороги, куда тот вскоре и перешел. Примерно тогда же Гарегин-папи уже переоборудовал церкви и собирался пойти в райком обсуждать договоренности, которых он достиг с Саркисом, но обсудить их пришлось уже с товарищем Сардаряном. Новый старый председатель райкома выслушал Гарегина-папи и сказал, что, даже если его не устраивает, что поручения государственной важности Гарегин и Саркис превратили в элементы для разрешения личных вопросов, он согласен исполнить все пункты, на которые Гарегин-папи условился с Саркисом, кроме одного – поездки в ФРГ. На препирания по этому поводу у деда не было сил. Товарищ Сардарян попросил Гарегина-папи предложить кандидатуру вместо себя. Недолго думая, дед порекомендовал своего подчиненного, которого сам вырастил и всему научил, – некоего Арцвика, который занимал должность директора кинотеатра «Сюник» (на этот пост Гарегин-папи и хотел перейти). Арцвик (это имя в переводе с армянского значит «орленок»; у него были дочка Пайтцар – «свет» – и сын Герасим (все звали его Муму), а его русская жена, как говорили, убежала от него в Москву) обрадовался такому повышению. Дед приступил к работе в кинотеатре «Сюник», а к началу осени попросился в школу № 2 подменяющим учителем начальных классов. Так он думал облегчить поступление Горгома-папы, но и в 1960 году отец туда не пошел: прабабушка Арекназан решила, что для такого именитого рода, как наш, будет постыдным позором, что его представитель идет в школу без знания букв. На самом деле его день рождения 25 октября 1954 года, поэтому ему было тогда всего пять лет, но Гарегин-папи все равно расстроился, что сын оболтус. В то время не приветствовалось отдавать детей в школу раньше, чем им исполнится семь лет, но Гарегин-папи хотел, чтобы его дети уже выросли – торопился, жил с ощущением, что из-за состояния здоровья долго не протянет. Поэтому заменять приболевших учителей стало для Гарегина-папи еще одним развлечением плюс к уже существующему киновагону и показам исторических картин в Шикагохе. Глава 18 Мне не так много лет, как я думаю В это же время Горгом-папа, сам о том не подозревая, разрушал отношения Геворга-хопара с Сильвой. К тому времени у Геворга уже было два друга из школы, у которых тоже были подружки, и Гарегин-папи всех пятерых постоянно брал с собой то в Шикагох, то на показы в «Сюник». Но скоро к ним присоединился и Горгом, сразу же очаровавший всех трех девочек. Дядя вспоминает, что его друг Вардкез иногда отказывался идти смотреть вместе кино, потому что «какой смысл ходить с девочками, если они все время только и делают, что слушают, как твой братан летал по небу, схватившись за ястреба, вышибал глаза шакалам из рогатки, за что его поблагодарили горные бараны или как он пил молоко из груди тигра». От рассказов Горгом вскоре перешел к делу. Геворг застал того с Сильвой в маленькой хижине, которую сам же и построил напротив нашего дома: Горгом-папа закатывал в разные – в том числе и генитальные – свои и Сильвины проходы маленькие перепелиные яйца для того, чтобы согреть их в себе и помочь вылупиться птенцам. Увидев это, Геворг-хопарь плакал десять дней, и эти же десять дней мой отец только и делал, что спал и – в наказание за «порчу» Сильвы – стоял в углу. По истечении этих десяти дней дядя забыл про учебу, друзей и, кажется, Сильву. Первое, что он сделал, – сломал построенную им хижину, где мой отец, сам о том не подозревая, обесчестил Сильву, а потом выстругал себе рогатку и целыми днями сидел на берегу речки Вачаган и постреливал в лягушек. Отношения между братьями резко ухудшились, особенно после того, как Геворг-хопарь пару раз метко попал Горгому-папе между ног. Несмотря на уверения Гарегина-папи, что Горгом, когда вырастет, обязательно женится на Сильве, девочку увезли жить обратно в лес, откуда ее отец Торгом вывозил в город и ждал на набережной скамейке, пока закончатся уроки. Дядя вспоминает, что отвлекло его другое: когда они поехали в Тжырани-хут и дед дал ему первый раз в жизни выстрелить из пистолета, он почувствовал себя настоящим мужчиной. Горгом-папа с удовольствием занимался химическими опытами с Ильей Айпетичем или один убегал к животным в горы. А вот Геворг-хопарь с друзьями целыми днями околачивался у лесного домика родителей Сильвы в надежде хоть на мгновение ее увидеть, но почти всегда возвращался домой с байками о том, что увидел смешную белку или игривого хомяка, нервно гоготал и уверял, что Сильва его любит. Вскоре Гарегин-папи заметил, что старший сын ведет себя как мудак, поэтому, поговорив с Асмик (мамой Сильвы), смог ее убедить вновь приходить с дочерью в их конюшню на Тжырани-хуте. Летом 1961 года Горгом-папа позвал Геворга-хопара и Сильву на охоту на шакалов. Вооружившись рогатками, мальчишки сели в укрытие над мусоркой, в которой копошились не самые приятные твари, и давай обстреливать их. Под подбадривающий и милый смех Сильвы они вышибали шакалам мозги, ломали им конечности и зубы. Глупые шакалы не могли догадаться, кто в них пуляет, поэтому они никуда не убегали, продолжая метаться по мусорке – и так до последнего убитого. Точнее как: Горгом взял кол, спустился на мусорку и воткнул его в брюхо каждого недобитого шакала, а Геворг пинал их в морду и гордо смотрел в сторону Сильвы, которая, казалось, вот-вот уже наконец-то влюбится в него. Пока Сильва спускалась, чтобы рассмотреть в подробностях дохлых тварей, братья заметили, что под листьями, кажется, остался еще один мерзко скулящий шакаленок. Сильва подошла и долго отказывалась втыкать кол: сначала просто отказывалась, потом просила еще листьев наложить, потом велела мальчишкам отвернуться, потом все-таки отбросила кол и с криком «Это живое существо, с ним нельзя так!» стала разгребать листья, чтобы вытащить оттуда, как она думала, израненного шакала. Но там оказался человеческий младенец, которому лежащий на нем шакал изгрыз все пальцы (дядя говорит, что что шакал скулит, что младенец ревет – один звук). Парни застыли в оцепенении, и при виде искалеченного малыша первой мыслью Горгома было: ох, и влетит же нам. А вот Геворг-хопарь говорит, что первая его мысль была: это мой с Сильвой ребенок. Поэтому он тут же скинул с себя рубашку и шаровары (сам не понял почему, хотя предполагает, что сделал это, чтобы младенцу было теплее) и укутал малыша. То же самое заставил сделать Сильву, а вот мой отец отказался с себя что-то скидывать. Более того, Горгом-папа сказал, что никакого младенца он не видел, и тут же убежал. Голые (в одних трусах и ботинках) Геворг-хопарь и Сильва понесли набитую их одеждой люльку с раненым младенцем в конюшню, где Геворг – еще раз замечу: голый, девятилетний, с кричащим остервенело младенцем и с голой же девочкой рядом – заявил, что Сильва ему только что родила ребенка и что его надо починить. Шок: Асмик упала без сознания, ее муж Торгом грозился убить Гарегина-папи, их разнимал Илья Айпетич. Назик пыталась одеть Сильву, Арекназан – Геворга-хопара, а Сати-тати решила позаботиться о самом найденыше. И весь этот бардак прекратился, когда младенец неожиданно и навсегда замолчал. Ребенка, так и не найдя зацепок, откуда он мог взяться, быстро похоронили, но с тех пор дядя, всякий раз выходя на прогулку с Сильвой, держал в голове мысль найти себе и ей младенца. Глава 19 Да минует говнецо твое юное лицо Пока Геворг строил свои первые романтические отношения, Горгом-папа обзавелся компанией. Гарегина-папи тогда удивило, что его сын вообще решил, что ему нужны люди (о друзьях речи не шло), и он выяснил, что тот расстроен тем фактом, что в этом году нужно идти в школу. И он так этого не хочет, что ему нужны единомышленники, чтобы взорвать учебное здание. Гарегин-папи лишь сказал: «Это глупости у тебя, Горгом-бала, в голове», – а Сати-тати по этой голове нежно погладила. Первым в банде Горгома стал Роберт – жил он в том же доме, что и мы, но в третьем подъезде. У Роберта было три старших брата, но Горгом-папа завербовал именно его, потому что нужны были только те, кто первого сентября пойдет в первый класс. С ним мой отец сошелся на почве изготовления самодельных пистолетов. Делались они примерно так: брался цельный кусок дерева, из которого вытачивалась форма, похожая на пистолет. Ствол этого бруска вычищался, и туда вставлялась металлическая трубка, которую крепко приматывали к дереву. В трубке делался маленький распил, куда забивали всякий мусор, заправляли это порохом и поджигали – бабах происходил в обе стороны ствола, так что прицеливаться не было никакой возможности. И вот отец очаровал всех трех братьев Роберта и его самого тем, что предложил не только с одной стороны бруска ставить металлическую трубку, но навести ее на рукоять тоже – тогда взрыв серы будет с одной стороны направлен прямо (как у настоящего пистолета), а с другой – вниз, что совсем, если задуматься, безопасно. Вторым стал скрипач Кáрмен – болезненный и слабый, но к тому моменту Горгому-папе нужны были просто люди, а их способности не особо его пока интересовали. Кармена отец взял под свою опеку и научил делать ножи – гвоздь бросаешь на рельсы, поезд проезжает, гвоздь расплющивается. Скрипач так проникся к моему отцу, что однажды кинул под поезд собственный смычок и потом расстроился, что оружия из него не получилось. Третьим в компании стал сын Арцвика, Герасим. Его Горгом даже не рекрутировал, а сам проникся тем, насколько тот умнее его. А понял это Горгом-папа, когда Гарегин-папи в очередной раз взял его с собой в Шикагох на показы исторического кино в бывшем родовом доме. Мальчишке тогда было так скучно, что он постоянно отпрашивался у отца, чтобы пойти помогать кому-то из деревенских, и тот часто отдавал его в руки тетенек, которые собирали табак, а потом нанизывали его на длинные веревки. Вот и Горгома-папу посадили, дали в руки толстую иглу с веревкой, на которую отец и собирал листья, как ему казалось, табака. Когда вечером Горгом-папа и еще несколько маленьких ребят вышли из ангара, в котором подрабатывали, к ним подбежал Герасим, шустрым движением отскреб у всех между пальцев гаш (то есть Муму казалось, что это гаш), скрутил его, как пластилин, в небольшой шар размером в детский кулак и уже собрался было уходить, когда его окликнул кто-то из взрослых. Горгом-папа тут же выхватил у Герасима этот шар из конопляной пыльцы и спрятал его себе в трусы. Когда взрослые подошли, Горгом-папа подмигнул Герасиму. Того обыскали, назвали «долбаным нариком», но, не найдя ничего, отпустили. Когда отец возвращал Герасиму его дурь, они уже прониклись друг к другу большим уважением. Четвертый парень нашелся уже в школе, куда отец в 1961 году все-таки пошел. Это был сын Назик и пасынок Ильи Айпетича – Вруйр. Как-то после уроков Горгом-папа, Роберт, Кармен и Герасим, опустошив все свои наборы химиков, решили в речке Вачаган, которая текла перед нашим домом, поглушить рыбу. Взрывчатки было мало, и ее установили аккурат под небольшим порогом, где рыбы вроде бы было больше всего. Но когда произошел взрыв, то волной на берег выбросило гадюку. Отец и его товарищи вскарабкались на мост, но увидели, что взбешенная змея движется к пареньку из параллельного класса, который спокойно сидел на набережной. Отец его окрикнул, чтобы предупредить, и этот парень кинул на гадюку свой портфель, туго набитый книжками. Вруйр стал последним членом будущей преступной группировки, которую капанцы назовут «Мости тыхек» («Ребята с моста»). Вместе они развлекались тем, что швыряли камни в железнодорожные составы: камни отскакивали и нужно было успеть прикрыть лицо. Все они могли пропустить червяка через нос и вытащить через рот. Они собирали по округе ящериц в бумажные пакеты, чтобы бросить с верхотуры, а потом быстро сбегали вниз и смотрели, как те корчатся и подыхают. Тех, которые боролись за жизнь, они затаптывали. Глава 20 Только тебе позволено вить из меня какие угодно веревки Отца отдали не в хорошую русскую школу, в которой учился Геворг-хопарь, а в обычную, № 2, через речку напротив нашего дома, где Гарегин-папи иногда подменял приболевших учителей рисования и труда. Все друзья семьи – Илья Айпетич с Назик, Асмик с Торгомом и Арцвик – переживали, что братья (в том числе потому, что учатся в разных школах) пойдут по жизни разными дорогами, но Гарегин-папи сказал, что будет рад, если хотя бы из одного сына выйдет толк. Состояние его невозможно было предугадать, никто не мог понять, чем же он недоволен: тем, что болеет, но не хочет лечиться, или тем, что ему невыносимо жить в этом городе, с этой семьей, при этом режиме. Сам Гарегин-папи не сильно стремился облегчить родным понимание, его недовольство распространялось повсеместно: ему невыносимы были собрания партийных кружков, его никогда не видели на улице с коммунистическим значком, он никогда никому не показывал свой партбилет. Все это была глухая злость, не доходящая до совершения реальных поступков, – Гарегин-папи просто скулил и портил всем настроение. Гэбэшный врач Илья Айпетич не умел дружить и ограничивался лишь снисходительным «Да ладно, товарищ-джана Геворгян, чего тебе?» и «Геворгович, приободрись ты чуток!». Что касается Сати-тати, то у нее все было хорошо на работе в хирургическом отделении больницы, прекрасные подружки Назик и Асмик и самая правильная дочка на свете Арменуи с прекрасной бабушкой-няней Арекназан. Однажды она не стерпела дедовского гундения и посоветовала ему поговорить со старшим братом Григорием, из-за чего Гарегин-папи пришел в бешенство, заявил, что брат его кусок говна, и уехал проводить время в одиночестве в конюшне на Тжырани-хуте. С этого дня Сати-тати, как сама рассказывает, с ума сошла, пытаясь понять, чего же так недостает ее мужу. На следующий день она поехала к деду и полезла с ходу выяснять и просить, чтобы он ей все рассказал, как есть, но чтобы попроще, потому что она все-таки деревенская, а он типа князь. Гарегин-папи что-то пробубнил про тиранию, на что бабушка ответила, что не понимает, в чем проблема, когда у них семья, она любит деда – и что это за тирания такая, что ради нее он так убивается. Понимая, что его личные представления о добре и красоте, основанные на княжеском высокомерии, не являются для Сати-тати основанием для страданий, дед выдумал, как ему тогда показалось, понятную всем проблему: вспомнил о Микаэле, но в привычном ключе – как о творческом провале в написании сценария по флоберовскому «Воспитанию чувств». Гарегин-папи попытался объяснить бабушке, в чем разница жизни при коммунистическом режиме и при том, который ей неведом, но предоставляет больше возможностей для самовыражения, в котором больше свободы, больше идей каждого конкретного человека, чем идей, которыми человек заряжается из-за коллективного чего-то там и тем самым решает глубоко чуждые задачи, потому что они вменены с позиций гражданственности и слепой веры. Дальше Сати-тати не помнит, да и это, как признается, запомнила, потому что была взвинчена. Хуже того: тогда она поняла все по-своему – как рассказ о неудавшейся любви, сказать напрямую о которой дед не посмел. Чтобы не развестись, бабушка прикусила губу – и так просидела до первого июня 1962 года, когда повысили цены на мясо и масло. В этот день дед пришел домой и с энтузиазмом начал рассказывать бабушке: «Вот видишь, сирели, как я был прав, говорил же, что этот коммунизм полная брехня, что всем пудрят мозг, а ведь еще вспомни, что поменяли деньги год назад, и вообще скоро нашей стране каюк, а мы только и можем, что смотреть на это со стороны, но при этом еще больше вкалывать за фуфлыжные идеалы». Бабушка не выдержала и выпалила: «А инчес метц-метц хосум?! Вонцвор те сиратц мартыс члинес, а ми гиркес парапум! Шат мартес похаплкел дыпроцум? Пилисопа эс, те инч: дурыт чи галис – гортци!» [23] И дальше произошла история, которая у нас в семье считается показательной, когда заходит речь о том, что в семье Геворгянов мужчины и женщины друг друга не понимают; ее вспоминают на застольях, ссорясь, мирясь, вспоминая Советский Союз, заминая затянувшуюся паузу и при прочих удобных случаях. Дед на несколько недель уехал в Шикагох, где ко дню рождения бабушки начал готовить подарок в виде подборки фильмов не с дидактическими сценами, из которых можно было вынести разве что знания о том, как правильно сервировать стол или расставить книжки на полках, а с любимыми Сати-тати лошадями. В это же время бабушка готовила в Капане восстание – ей хотелось доказать деду, что она его любит, жизни себе без него не представляет и прекрасно понимает его чувства; и поэтому, будучи знакомой со всеми жителями дома на Чаренца, 2, Сати-тати готовила пикет на бульваре, где собравшиеся выступали бы против повышения цен на мясо и масло. Главным лозунгом была выбрана фраза бабушки: «Дурыт чи галис – гортци!» Активно ей помогали еще подруги Асмик и Назик. Последняя ночью накануне митинга не удержалась и рассказала Илье Айпетичу, что Сати-тати готовит шикарный сюрприз мужу – и вот теперь-то Гарегин-папи перестанет ходить с грустным лицом. Узнав детали, московский хирург понял, что если именно так моя бабушка выскажется о своих чувствах к моему дедушке, то дальше эти чувства выражать они будут либо за Уральским хребтом, либо никогда: Илья Айпетич знал, как было подавлено аналогичное восстание в Новочеркасске, где расстреляли многих восставших, поэтому тут же поспешил в Шикагох. Он нашел Гарегина-папи за приготовлениями – тот, находясь в состоянии эйфории от мысли, какой шикарный подарок он готовит жене, поначалу даже не понял, что ему пытается втолковать московский хирург: какое восстание? какое повышение цен? какие расстрелы в Новочеркасске? Но минуты через две-три все понял. Они решили, что нужно остановить Сати-тати, потому что свою Назик московский хирург уже успел связать по рукам и ногам и спрятать в кладовке, а детей отвезти к Асмик, которую тоже убедил, что устраивать митинг глупо, тупо и никому не нужно, а их могут расстрелять. Приехав ночью домой, Гарегин-папи увидел, что все спят, – и ничто не говорило о готовящемся митинге. Сати-тати тоже спала с умиротворенным лицом, так что дед даже подумал, что над ним издеваются, поэтому разделся и прилег к бабушке. Тут-то ложе ему показалось непривычно жестким, и он вытащил из-под себя кусок фанеры с надписью «Ниже цены – больше счастья!». Стараясь не потревожить сон жены, Гарегин-папи собрал по квартире почти полсотни спрятанных в разных углах транспарантов. Были еще афиши с надписями о требовании снизить цены на мясо и масло – их дед сжег, но большинство афиш было с надписью «Не нравится – действуй!». Кроме того, под кроватью сына Гарегин-папи нашел ящик с порохом – и перепрятал, удивившись, что бабушка хотела не просто устроить демонстрацию, а еще и что-то взорвать. Утром следующего дня, в четверг, Гарегин-папи, Арцвик и еще несколько друзей деда натыкали транспаранты с надписью «Не нравится – действуй» перед и за домом, в котором еще спала Сати-тати. Бабушкины подруги, которые готовились к демонстрации, были в шоке, когда вышли из квартир, думая, что примут участие в утреннем митинге против цен на мясо и масло, а наткнулись на мужскую демонстрацию с призывом «Не нравится – вышивай» [24] . Никакого смысла в этом митинге не было, он не был ни против чего направлен, он не требовал нововведений, в нем не было и мысли о мясе и масле. Тайный и главный смысл был в том, что Гарегин-папи спас Сати-тати и жен остальных мужчин, живших в нашем доме, от ареста, ссылки или даже расстрела. Стояли около двадцати мужчин с плакатами «Не нравится – вышивай», а непосвященным дед говорил, что это он так пытается помириться с Сати-тати, что это их внутренняя шутка – она увидит и все ему простит. Сати-тати тем утром разбудила четырехлетняя Арменуи-кхокурь, кричавшая, что там, кажется, папа сбрендил. Накинув халат и взяв дочку на руки, Сати-тати вышла на улицу, где ее сразу же обнял Гарегин-папи и начал шептать на ухо, какая же она дурочка, что чуть не угробила себя, что он же с ума бы сошел и не знал бы, как жить дальше, если из-за такой глупости, как какое-то повышение цен на продукты, потерял бы ее. Бабушка в свою очередь заплакала и уверяла деда, что делала это только ради того, чтобы показать ему, насколько он, дурачина, ею любим, насколько он нужен ей и детям и насколько это неважно, что страна говно и приходится жить в ней. Так они стояли, долго друг другу что-то искренне и с надрывом нашептывали, пока из других квартир выходили другие жены, которым мужья сообщали, что сегодня день рождения Сати-тати и, вон, смотрите, как они нежно целуются и обнимаются, – и тогда они сами начинали обниматься друг с другом. Все проникались радостью за моих деда с бабушкой, пока не подоспел Илья Айпетич, приехавший с целым тазом хашиля, за ночь приготовленного Назик. Прямо перед домом все это разложили по тарелкам, накрошили туда хрустящего лука и налили тана, в отдельные емкости налили вина и только после этого разбрелись по работам. Самой бабушке Илья Айпетич дал отгул, поэтому дед повез ее в Шикагох показывать кино про лошадей. По дороге Гарегин-папи спросил, зачем ей нужна была взрывчатка: неужели Сати-тати настолько была в смятении, что действительно собиралась учинить взрыв? Бабушка про порох ничего не знала и даже не догадывалась, откуда он дома вообще взялся. Стало понятно, что кроме митинга готовилась еще какая-то акция, – и все подозрения справедливо пали на Горгома-папу, видевшего в этот момент сладкий сон об обломках ненавистной школы. Острое желание Горгома-папы взорвать к чертям собачьим свою школу чуть задержало острое желание Гарегина-папи и Сати-тати пожить спокойной и счастливой жизнью, поэтому уже в начале просмотра фильмов с лошадями бабушка прервала показ и попросила деда как можно скорее отправиться в город. По возвращении они тут же сели поговорить с сыном и узнать, откуда он взял столько пороха. То есть даже не так: как только они переступили порог квартиры, Горгом накинулся на родителей с требованием вернуть то, что им не принадлежит. Ему, правда, моментально поставили мозги на место, и он заплакал из-за того, что сорвано готовящееся уже несколько месяцев разрушение школы и теперь непонятно, как оправдаться перед Карменом, Робертом, Герасимом и Вруйром, которые так на него надеялись, а теперь получается, что он слажал. «Что дальше взрывать будешь – вокзал, суд, Арарат, Эчмиадзин?» – орал на Горгома-папу Гарегин-папи. «А вот и доберусь – кому нужна эта чужая гора?» – отвечал тот. Никакие доводы про то, что взрывать школу неправильно и это может повлечь за собой самые чудовищные последствия, что мама будет плакать, что папе придется уйти с работы – ничто не утешало Горгома-папу: он понимал, какой позор его ожидает, когда друзья поймут, что он лопух (тем более что порох достал Герасим, а хранили его у нас дома, потому что наша квартира в двух шагах от школы). Неадекватность сына настолько поразила родителей, что те решили какое-то время оставить его под домашним арестом. Глава 21 Козявки в яйцах собственных отцов I В начале августа 1962 года неожиданно разошлись Илья Айпетич с Назик: сестра деда призналась, что давно влюблена в Арцвика, а московский хирург, сам не дурак, признался в тех же чувствах к Асмик. Так в дураках остался только муж Асмик – лесник Торгом, который в общем-то тоже, не будь дураком, решил, что жена может уйди куда хочет, но главное, что с ним остается их дочь Сильва, к которой в лес давать частные уроки приходят все красивые учительницы в округе. Наша квартира на Чаренца, 2, на время превратилась в место решения всех нравственных, организационных и финансовых задач, связанных сразу с двумя разрывами и образованием двух новых ячеек общества, – и дед с бабушкой как раз выступали главными судьями и утешителями пострадавших сторон. Шутка ли: два наиближайших друга Гарегина-папи (Илья Айпетич – московский хирург; Арцвик – новый начальник отдела культуры по району) вступают в новые отношения с двумя наиближайшими подругами Сати-тати (Назик – младшая сестра Гарегина-папи; Асмик – коллега бабушки в хирургическом отделении, руководил которым как раз Илья Айпетич), а в этих перемещениях замешаны пятеро детей (Вруйр – сын Назик от первого брака; Асмик – дочь Ильи Айпетича и Назик, – названная так, собственно, в честь Асмик, к которой переметнулся московский хирург; Сильва – дочь Асмик и лесника Торгома; Герасим и Пайтцар – дети Арцвика от убежавшей жены). Больше всех страдала в этой истории сестра Гарегина-папи Назик. Для нее Илья Айпетич был образцовым мужем, который, как она считала, вряд ли бы ушел к Асмик, если бы она сама не призналась, что прониклась жалостью к Арцвику, в одиночку воспитывающему двух детей. При этом она не понимала, как теперь жить, имея, считай, четырех детей от трех разных мужчин, – уж точно не такую жизнь подобает вести женщине, в жилах которой течет голубая кровь, – и моей двоюродной бабушке были близки мысли, что она, будучи свергнутой, но наследной княгиней, заслуживает совсем другой судьбы. Не меньше противоречий было в голове Асмик, которой с лесником Торгомом было пусть не очень весело, но зато грех жаловаться, – и вот теперь приходится расплачиваться за мимолетную страсть. Сами Илья Айпетич и Арцвик даже не подрались: Гарегин-папи, узнав от Сати-тати о женских метаниях, пригласил их поужинать в мужской компании, и они славно поболтали, расставшись лучшими друзьями, – так уж счастливо получилось, что обе измены произошли близко по времени и независимо друг от друга, поэтому никто не мог предъявить претензий. Проблемы, которые встали перед вновь образовавшимися парами, были по большей части практическими – и для Гарегина-папи, например, стало неприятной неожиданностью, что квартиру, в которую он когда-то по доброте душевной вселил Илью Айпетича и Назик, эти двое собираются без его ведома продать, потому что появилась необходимость делить имущество, по факту им не принадлежащее. Согласившись с доводами Сати-тати (типа им тоже нужно дать шанс), дед решил, что хрен с ней, действительно, с этой квартирой, – и ее продали. В 1963 году Илья Айпетич с Асмик переехали в Москву, а оставшиеся в Капане Вруйр, Герасим, маленькая Асмик и Пайтцар стали сводными братьями и сестрами и, повзрослев, называли папой только Арцвика. Гарегин-папи даже подтрунивал над Арцвиком, предлагая ему забрать заодно и проблемного Горгома-папу, которому в период этих выяснений отношений он позволил гулять только в компании друзей Геворга-хопара. В то время восьмилетний Горгом не терял надежды найти где-нибудь порох и взорвать школу к следующему учебному году, первый год обучения в которой он пережил с большим трудом. И, выходя гулять с Геворгом, Сильвой и их ботанической компанией, избегал попадаться на глаза своим друзьям, которые не знали о пропаже пороха. Все-таки встретившись с ними, Горгом-папа заверил ребят-с-моста, что со взрывом все на мази, что он сейчас специально тусуется со скучным старшим братом, чтобы отвести все подозрения. На самом деле в голове у Горгома-папы уже зародился новый план: пока интеллигентная тусовка Геворга-хопара занималась дома у Сильвы чтением журнала «Юный техник» и скучными опытами с радиодиодами, он приметил, что у ее отца, лесника Торгома, есть большие запасы пороха. И с каждым походом в гости помаленьку подтыривал его – да так, что к концу августа таз на последнем этаже дома, в котором находилась наша квартира, был заполнен, как полагал он сам, в достаточной степени, чтобы разнести школу в щепки. Горгом-папа был настолько уверен в успешности готовящегося теракта, что заранее предупредил Гарегина-папи, чтоб не отдавал в школу четырехлетнюю тогда Арменуи-кхокурь. II В ночь на первое сентября вся группировка потащила таз с порохом к зданию школы. По пути от нашего дома до школы (а это всего двести метров) Роберт очканул, осознав, что собирается подорвать своих старших братьев. Следом за ним по бытовой трусости слетели и Вруйр с Карменом, поэтому к школе с тазом подошли только Горгом-папа и Герасим. По их замыслу, таз нужно было поставить перед кабинетом химии на первом этаже – так было надежней: от взрыва, который произойдет по окончании уроков, загорятся и другие находящиеся в опасной близости элементы. И только у стен школы стало понятно, что бикфордов шнур, который Кармен и Роберт собирали по кускам на территории молибденового завода, так и остался за пазухой одного из тех, кто побежал уже в классы. Отец, у которого оказался маленький ошметок веревки, решил, что останется у школы, чтобы укрепить взрывчатку, а вот Герасиму нужно срочно бежать в Ленгрупу и собрать новый фитиль. Но если Герасим не успеет к четырем часам дня, то отец попытается взорвать таз с помощью этого куска веревки. То, что произошло позже, оказалось неожиданным триумфом: в полдень в школе случился взрыв. Как рассказывает Геворг-хопарь, потом всю вину возьмет на себя учитель химии, признавшийся, что не справился с простеньким опытом и взорвал лабораторию. Людей быстро успели эвакуировать, но огонь быстро потушить не получилось – да так не получилось, что панельная школа сложилась как карточный домик. По той же официальной версии больших взрывов было два – и один предшествовал другому примерно на пятнадцать минут. Весь город был уверен, что взрыв произошел по халатности учителя химии, но Горгом-папа уверял, что это сделал он. И только десять лет спустя, как мне рассказал Вруйр, отец выпьет как следует и признается ребятам-с-моста: он в тот день места себе не находил и амплитуда эмоциональных качелей между смелостью и трусостью довела его до ужасных судорог. Пока он ждал Герасима, то молился, чтобы школа как-то сама собой взорвалась. И когда она загорелась, Горгом-папа поверил в существование высшего разума. Несколько минут он спокойно приходил в себя, а потом все-таки решил взорвать и тот таз, который они дотащили до школы, – он сунул туда кусок веревки, который у него был, поджег его и убежал на футбольное поле, откуда и услышал второй взрыв. Так что никакую школу он тогда не взрывал, а лишь как бы добил ее. Тогда же Кармен признался, что в последний день августа проник в класс химии, где переклеил ярлыки на склянках. Глава 22 Дни торжества материализма и физиологических основ I Начиная с 1963 года бабушка помнит только хорошее: как ходила вместе с дедом покупать ему болоньевый плащ, как потом впервые в жизни покрасила волосы, как они водили детей фотографироваться с цветными телефонными аппаратами. Гарегин-папи активно занимался детьми: учил сыновей стрелять по банкам (и Геворг с первого же выстрела сбил одну, за что был удостоен первого поцелуя от Сильвы); Горгом-папа вспоминал, как дед учил его доить корову; Арменуи-кхокурь вспоминает, как он баловал ее платьями. И даже то, что в начале года Артур сжег конюшню в Тжырани-хуте, не очень омрачило благодушное настроение, царящее в те годы в нашей семье. Не было даже уверенности, что это дело рук Артура, – просто в один прекрасный день дед с семьей приехали на Тжырани-хут, а там уже все истлело. Все, конечно, расстроились, но Гарегин-папи пообещал, что весело отомстит. В апреле 1963 года стартовал первый футбольный сезон в Капане: местный клуб «Лернагорц» начал турнир во Второй всесоюзной лиге, и первая игра была домашней. Артур гордился созданием клуба и к этому матчу готовился с той же ответственностью, с которой когда-то Гарегин-папи готовился к премьере «Ричарда III» в «Сюнике». Вся торжественная часть и даже первый тайм матча прошли замечательно («Лернагорц» даже забил первый гол). А вот в перерыве между таймами диктор объявил на стадионе минуту молчания по случаю скоропостижной кончины всеми уважаемого председателя спорта. Сам Артур в это время восседал в ложе почетных гостей, и, как говорит дядя, его действительно в этот момент чуть не хватил сердечный приступ. Позже настоящего диктора нашли без сознания и выяснили, что вместо него говорил Арцвик. Еще из примечательного в том году: маленькая Арменуи-кхокурь однажды предложила Горгому-папе, что раз он не хочет в школу, то она сходит туда за него, – и тот отдал ей свой портфель. Через полчаса, правда, Арменуи-кхокурь, всю в слезах, завуч на руках принес к нам домой, а Горгома-папу за уши потащил обратно. Насилие над сыном и непонимание детской забавы школьной администрацией так возмутили Гарегина-папи, что он сначала уволился с поста замещающего учителя, а на следующий день уже сам волок за уши завуча к его дому. Потом был публичный товарищеский суд над дедом, но там все разрулил товарищ Сардарян – и даже больше: пятилетнюю Арменуи устроил в ту же школу, в которой учился Горгом-папа, с середины учебного года. Еще был случай, когда ребята-с-моста потерпели провал, в очередной раз попытавшись что-то подорвать, – на этот раз склад лампового завода, где работала Вартик-тати. Не знаю, насколько это правда, но Геворг-хопарь утверждает (а вот Вруйр отрицает), что когда нужно было поджечь шнур, то Роберт заметил, что на заводе еще кто-то есть. Мой отец с Карменом пошли посмотреть и там наткнулись, как утверждает отсутствовавший там дядя, на Вартик-тати, которая брызнула им в лицо краской. Бабушка со стороны матери тоже не уверена, что это были отец с Карменом, но о таком случае помнит прекрасно, потому что сама же выпинывала всю группировку с территории завода, а найденную взрывчатку выкинула в мусор, чтобы у шпаны не было проблем. Это такая семейная байка, как мой отец чуть не убил будущую тещу. Тогда же открылся ЗАГС через речку напротив нашего дома – и заведующей туда пошла работать Назик. Первой парой, чей брак она узаконила, были ее бывший муж Илья Айпетич и Асмик. На следующий день после регистрации московский хирург с женой-медсестрой улетели в Москву – потому что Асмик было все равно неприятно, что придется жить рядом с Назик, Арцвиком и Торгомом [25] . А в 1964 году произошло важное событие – сделали в квартире ремонт, все покрасили в бежевый цвет. Ремонт делали братья Сати-тати и сильно подзатянули процесс, который, как утверждает бабушка, плохо сказался на здоровье Гарегина-папи: ему ведь нельзя было вообще дышать ничем, кроме чистого воздуха. Но зато теперь в дальней смежной комнате жили прабабушка Арекназан и Арменуи-кхокурь, в ближней ко входу спали Горгом-папа и Геворг-хопарь, а Гарегин-папи с Сати-тати перешли в спальню. Бабушка говорит, что так сделали, чтобы отгородить детей от Гарегина-папи, у которого в это время случился первый приступ. Сати-тати связалась с Ильей Айпетичем в Москве, тот приготовил все, чтобы принять деда в столице и провести обследование, но, как только Гарегину-папи стало чуть полегче, он сам написал другу, что благодарен ему, но боится, что любая операция может его превратить в инвалида, поэтому уж лучше он проживет сколько есть в нынешнем состоянии. Группировка ребят-с-моста уже окрепла – всем было по десять лет, когда они наконец что-то взорвали с умом – это был телеграфный столб у загса. Взорвали они его потому, что проиграли в футбол парням из Шаумяна [26] . По рассказу Геворга-хопара, группировке отца не повезло уже в том, что они были тогда на два-три года младше соперников, а воротами служили школьные портфели – сложно было установить верхнюю точку, где можно было себе вообразить перекладину ворот, – и команда отца («гнилая, понимаешь ли в чем дело, шпана, самозабвенно гоняющая мяч») проиграла как раз потому, что высокорослые шаумянские всякий раз засчитывали гол, когда команда отца была уверена, что мяч прошел выше перекладины. Они проиграли и совсем без последствий взорвали телеграфный столб – так что, несмотря на поражение, остались собой довольны. II В 1965 году Гарегин-папи шесть месяцев лежал в постели и другие шесть месяцев работал. Стоило чуть прихворнуть, он тут же запирался в своей комнате. Только Сати-тати раз в день меняла постельное белье и проверяла, не умер ли он. Гарегин просил, чтобы она самым внимательным образом его осматривала, а то вдруг это всего-навсего летаргический сон. Он мог проваляться пару недель, потом встать бодрячком, целовать руки маме Арекназан за сшитую зимнюю шапку и водить Сати-тати по спектаклям. Используя момент, жена упрашивала его поговорить с детьми, помириться с братом Григорием и попытаться все-таки полечиться в Москве, раз он каждое мгновение живет в ожидании смерти. Дед только цыкал, пфыкал и конструктивно общаться избегал. За весь год он совершил всего один поступок ради семьи. В его родном Шикагохе было безымянное озеро, на дне которого лежал большой продолговатый камень, сброшенный туда тысячу лет назад. Он удачно упал на два других камня, скинутых в озеро раньше, – да так, что там появились воротца, о которых знали все мои предки, а Геворг-хопарь утверждает, что это сделал наш настолько давний родственник, что мы даже не помним его имени (потому и озеро безымянное), но не можем не гордиться его прекрасным изобретением. Чтобы дальше было понятно – маленькое отступление. Как рассказывал дяде сам Гарегин-папи, очень-очень-очень давно в нашем роду рождались только девочки, да так их много стало, что все перепугались, что род может и иссякнуть, а это ай-ай-ай какой стыд и позор. И вот некто из моих кроманьонских предков, у которого уже было четыре или пять дочек, совсем выбился из сил и уже было думал от стыда и позора съесть всех их и сделать вид, что никаких Геворгянов отродясь не было. И решил он, что лучшим способом покончить с родом раз и навсегда – это не съесть дочерей, а сбросить их в озеро. С этой мыслью он ушел на турецкую территорию искать дочкам палача понежнее. Что-то там у него не заладилось, и вернулся он из османских земель с чернокожим папуасом. Тот пообещал, что совершит ритуал, после которого не только не нужно будет убивать дочек, но он даже сможет настроить дело так, что следующим в семье родится мальчик. Дальше, собственно, сама чушь: в Шикагохе (который, разумеется, тогда назывался по-другому) турецкий мулат вырыл огромную яму, а рядом с ней велел установить длинный продолговатый камень, который месяц вытачивали люди моего родственника из огромного куска горной породы. Мой пра-пра-весь-покрытый-шерстью-пра-пра… – дед должен был ходить вокруг этого камня, в то время как его жена должна была сидеть в вырытой яме. Жрец просил долго ходить и не думать о сексе, но вскоре мои родственники тайно переспали, и у них родилась то ли пятая, то ли шестая дочка. Мулат впал в немилость – его сбросили в яму, а сверху скинули камень. Через какое-то время мой горячий предок понял, что погорячился, – велел поднять камень, вытащить завонявшего мулата, чтобы по-человечески с ним поговорить. Камень подняли, а турок там мертвый – покончил, говорят, с собой, чтобы враги не издевались. Предок видеть не мог уже этот камень, поэтому приказал привязать к нему труп турка и сбросить в озеро. На следующий день труп всплыл, и его пришлось похоронить в той яме, а камень так и остался лежать на дне озера. И дальше бы ему так лежать и никого не тревожить, если бы все-таки мой предок не подумал, что надеяться-то по большому счету не на что – и что ему нужно танцевать вокруг этого камня так долго, сколько просил мулатоидный умник. С этой мыслью он нырнул в озеро, где и был ужасно потрясен, что камень так удачно лег на два других камня, что образовались воротца. И вот почти каждый день в течение месяца этот мифологизированный родственник нырял в озеро, где на дне вплывал в эти маленькие воротца и выплывал. Если вы дочитали до этого момента, то прочитайте и следующее: эти же мои кроманьонские родственники, решив, что старания под водой много ценнее тех, которые предпринимаются на суше, вновь занялись сексом, и на этот раз у них родился сын. Как утверждал Гарегин-папи, сын оказался смуглым парнем и у кого-то даже возникли сомнения, можно ли его считать продолжателем нашего рода, но мой пра… – дед прошелся кнутом по всем, кому эта несуразная мысль пришла в голову, и закатил большой пир. Когда сын чуть подрос, а на наши земли вновь было совершено нападение, моему предку довелось встретить правильных турков, поведавших о гении того мулата-жреца, которого он несправедливо убил. Оказалось, что это был обычный парень из Эфиопии, который стеснялся своего происхождения. Мой пра… – дед проникся уважением к этому африканцу и на следующий день собрался в миссионерский поход куда-то в Аддис-Абебу, где в это время армяне основывали Григорианскую церковь. Там-то этого моего родственника и прикокнули свирепые местные жители (семья даже не успела получить ни одного письма из этой его поездки – доставили сразу труп), а его хитрым образом зачатый сын вырос и продолжал властвовать, как горделиво подчеркивает Геворг-хопарь, в тогда еще семи наших селах. Так вот – возвращаясь в 1965 год – Гарегин-папи повел сыновей к этому шикагохскому озеру, чтобы те проплыли под камнем. Дед под конец жизни вернулся к классическому представлению о княжеской благодати: продолжение мужской линии как признак силы и ее укрепление как признак потенциала, который раскроется, по мнению находившегося при смерти Гарегина-папи, в будущем. Прямо это не проговаривалось, но Геворг-хопарь позже додумал, что это было такое разочарование в собственных представлениях и упование на то, что из внуков может выйти толк. И если про разочаровавшегося в собственных идеях деда дядя легко говорит, то стесняется рассказать, как все было на озере на самом деле. А было так, что мой отец смог проплыть под камнем, а дядя не смог. Я видел детские фотографии своего сухопарого отца и толстого Геворга-хопара и могу понять, почему первым ребенком моего дяди стала моя двоюродная сестра Фаина, а у Горгома-папы первым был я. Дед болел последние месяцы и часто бывал в шаге от смерти, но ни с одним из своих детей он так и не поговорил. Пока Гарегин-папи лежал больной, детей увозили к бабушкиным родственникам. Геворг-хопарь говорит, что это было такое понимание, что он все-таки не самый лучший отец, поэтому еще говорить что-то в последнюю минуту – совсем клоунада. Уже поздно что-то пытаться исправить, когда ты всю жизнь не обращал на них особого внимания. «Это мудро. Понимаешь ли, в чем дело: чего рыпаться в конце, если на протяжении всей жизни все было неправильно и понятно, что одним разговором, может, только совесть свою спасешь, но лучшим отцом, чем был, не станешь». Последнее, что Гарегин-папи сделал в жизни, – это выгнал из комнаты Арекназан, которая, как и мама Артура, все то время, пока дед лежал в постели, ходила вокруг кровати, шепча себе под нос: «Господи, возьми меня, его оставь». 18 октября 1966 года дед лег в постель, пролежал пару часов и умер, так и не показавшись никому ни жалким, ни сильным, ни душевным. Глава 23 Мысли приходят в мою голову умирать В тотальном трауре прошел не только 1966-й, но и 1967 год. Все понимали, что семью ждут тяжелые времена: на похороны деда с деньгами приехали Илья Айпетич и Григорий; даже Артур пришел, возложил помпезно цветы и ушел. Братья Сати-тати взяли на себя расходы по установке камня и ограждения. Первый муж Назик прислал несколько пар обуви для мальчиков, но они были впору только Арменуи-кхокури. Горгом-папа и Геворг-хопарь окончательно сдружились, и, когда прошло сорок дней со дня смерти, московский хирург решил, что женщины – Сати-тати, прабабушка Арекназан и Арменуи-кхокурь – могут и дальше ходить в черном, плакать и сидеть взаперти, а вот мужчины не должны зацикливаться на трагедии. Поэтому о 1967 годе дядя помнит только одно: как он и отец ходили по понедельникам и пятницам в футбольную секцию, по вторникам и четвергам – на волейбол, в субботу – на баскетбол, а в среду дядя выбрал заниматься фехтованием, а отец пошел в секцию по настольному теннису. Весь год братья, а также их друзья не делали ничего, кроме того, что занимались спортом и были хорошими людьми. Однажды Горгом-папа пошел играть в настольный теннис, а Геворг-хопарь и Вардкез потащились к центральному стадиону, где у них проходили занятия по фехтованию. После занятий дядя с другом остались за футбольными воротами посмотреть матч «Лернагорца». Геворг-хопарь – как сам говорит, «в приподнятом настроении душевных сил из-за Сильвы» – вместе с Вардкезом стали бросать всякий мусор во вратаря команды соперников (говорит, что эта была команда «Нефтчи», но она тогда, как я проверил, играла все-таки дивизионом выше). Игра закончилась победой слабой капанской команды, поэтому хулиганство парней не осталось незамеченным – и его увидел как раз отец Вардкеза, который не только был азербайджанцем, но еще и числился директором школы, где учился дядя. (Про этого человека также известно, что он поучаствовал во Второй мировой войне один последний день, что было неправдой, но за это он получал довольно внушительную пенсию.) На следующий день Вардкез не пришел в школу, а дядю директор вызвал в свой кабинет и дал нехилую оплеуху, после которой Геворг-хопарь со всего маху лбом врезался в край стола и на какое-то время даже застрял там. В школьном медицинском кабинете дядю зашили, а директор предупредил, что если дядя вдруг кому пикнет, то будет отчислен. По возвращении Геворг-хопарь рассказал о случившемся только брату, и через три дня ровно в тот момент, когда Оруч Бердыевич вышел из дома, произошел небольшой взрыв и один из ста двадцати гвоздей, вонзившихся по периметру лужайки перед подъездом, куда, испугавшись, упал Оруч Бердыевич, проткнул ему тело в области шеи. На несколько недель он попал в больницу, где ему (при ассистировании Сати-тати) сделали сложную операцию на ключице. Только Геворг-хопарь догадался, что детонация – дело рук Горгома-папы, но как тот организовал ее и чем руководствовался, понатыкав гвоздей, мой отец так никому и не рассказал. А примерно через две недели после того, как в больницу привезли Оруча Бердыевича, дежурные врачи увидели, как вечером в коридоре директор школы избивает ногами тринадцатилетнего Горгома-папу (это оказался одиннадцатый по счету раз, когда ему сломали нос). Их тут же разняли, а сразу после выписки на Оруча Бердыевича завели уголовное дело по избиению несовершеннолетнего, дали двенадцать лет строгого режима (в тюрьме он и умер). И это тоже было спланированной акцией Горгома-папы. Несмотря на эту неприятность, чуть отвлекшись на спорт после смерти Гарегина-папи, Геворг-хопарь вознамерился быть главным в семье. Будучи интеллигентным ребенком, первым делом он попробовал заработать деньги собственным умом – и написал фантастический рассказ о маленькой планете, умеющей дышать, слушать, говорить и реагировать на окружающий мир. По совету Арцвика русскоязычный вариант Геворг-хопарь послал в журнал «Знамя». В ожидании ответа он после школы пошел на медно-молибденовый завод собирать электрощиты и токоприемники. К нему вскоре присоединился и Горгом-папа, и они за неделю собрали один электрощит, за что получили 30 рублей в месяц (обычный работник собирал два-три щита за день), и все вырученные деньги отдали Сати-тати. Сильва, дочь лесника, оказалась настолько потрясена, что дядя уже такой взрослый мужчина, что подарила ему вырезанную из дерева игрушечную сигарету. Моего отца электрощиты мало волновали. Во-первых, он тырил там все легковоспламеняющееся, а во-вторых, вместо токоприемников он собирал детали для создания робота, которого назвал Силворг (Сильва + Геворг). Рассудив, что его зря заставляют проводить время в ботаническом обществе родного брата, Горгом-папа создал это издевательское чудовище из мелких реле, ржавых пружин и изогнутых пластин. Горгом-папа выныривал с Силворгом из-за углов и кустов, тыкал им брату в нос и орал: «Папочка, мой любимый, научи меня собрать подружку-токоприемник!» – тыкал им в лицо Сильве и орал: «Пригрей меня, мамочка, в себе!» Он настолько всех взбесил, что Сильва решила прекратить из-за него отношения с нашей семьей, включая и Геворга. Первое, что сделал Геворг-хопарь, когда Сильва его бросила, – это сломал нос моему отцу (для него этот перелом стал двенадцатым в жизни). Потом он выкинул Силворга в Вачаган, из-за чего братья надолго поссорились. Летом 1967 года Горгом-папа вернулся к своей тусовке, а дядя, к радости прабабушки Арекназан, все еще мечтающей о том, чтобы внук стал архитектором, подрядил своих друзей пойти на стройку в Черемушках, потому что там нужны были разнорабочие на полную ставку, платили за это уже 60 рублей в месяц. Стройка в Черемушках – лучшей красной тряпки для Горгома-папы было не придумать: Кари-тах только населялся жителями, и молодежь оттуда вела себя тишайшим образом, то есть была наилучшим объектом издевательств для самоутверждения отцовской группировки. Дядя и его друзья целыми днями стаскивали вниз на тележках строительный мусор, а вверх поднимали бетонные блоки. Такая скучная работа на каждый летний день еще больше наполняла гордостью Геворга-хопара своей монотонностью: четырнадцатилетний парень на каникулах настолько взрослый, что больше думает о семье, а не о том, чтобы веселиться. В это же время мой отец носился с идеей сжечь (не подорвать – потому что порох неоткуда было достать) какой-нибудь строительный объект, на котором работал дядя. И в одну июльскую ночь ему это удалось: он перетащил кучу всякого пластикового и электрического – и сжег фундамент дома, который только-только начали строить. Был большой пожар за памятником Давид-Беку, но его локализовали и потушили. А на следующий день Геворг-хопарь прибежал домой и рассказал с горящими глазами, что он спас жизнь, возможно, нескольким сотням человек. Оказалось, что он, как всегда, взял тележку и пошел загружать мусор в том месте, где прошлой ночью был пожар. После нескольких ходок вниз и обратно он заметил, что под фундаментом очищаемого места небольшая дыра. Понимая, что такого быть не должно, дядя показал ее бригадиру, который обратился к старшему бригадиру. Это место еще раз обследовали и выяснили, что под фундаментом находятся старые кладбищенские захоронения и если бы дом был на этом месте построен, то он мог бы продавить землю и сам уйти в нее, и тогда бы всем несдобровать. Разумеется, это повлекло за собой остановку стройки в Черемушках, потому что нужно было вновь исследовать почву (и было найдено еще несколько захоронений). Но самое обидное, что Горгом-папа так потом никому и не смог доказать, что ничего этого не было бы, если бы он не решил напакостить брату. Горгом-папа ныл по этому поводу кому попало, ему хотелось, чтобы все признали, что молодец он. Сати-тати занималась работой, поэтому даже слушать его не стала. Арекназан не могла и подумать, что эта находка – не ее гениального внука, будущего архитектора. Арменуи-кхокурь только смеялась, потому что не понимала половины слов. На помощь отцу пришел Арцвик – он посоветовал Горгому-папе быть ближе к брату: «При тебе он не сможет врать, и вы поделите славу пополам!» Единственная проблема была, что Геворг-хопарь, у которого после этой находки вообще началась звездная болезнь, уже сам не хотел, чтобы отец с ним общался. Но Арцвик их помирил и заверил дядю, что Горгом на стройке у вокзала, куда перебросили Геворга, будет вести себя самым благочестивым образом и от него будет только польза. Так и мой отец почти весь август проработал на вокзальной стройке и даже в конце месяца получил 60 рублей. Отдавать их Сати-тати он не стал, а попросил у Арцвика еще денег – и купил дяде катушечный магнитофон «Айдас» за 103 рубля. В инструкции, на коробке и на самом магнитофоне слово «Айдас» везде было изменено на «Силворг». Арцвик собрал братьев, заставил их пожать друг другу руки, и тогда они помирились по-настоящему. Обидно было только, что прабабушка Арекназан не разрешала включать этот магнитофон, потому что почти целый год после смерти Гарегина-папи семья жила в кромешном трауре с закрытыми зеркалами и задернутыми занавесками. «Солярис» Лема был издан в СССР в 1964 году, армянский перевод книги появился только в 1968-м – его Геворгу-хопарю и подарил Арцвик. Этот роман вызвал в дяде бурю негодования – из-за смысловых совпадений с его рассказом дядя уверовал, что в издательстве «Армянский писатель» трудятся негодяи. Он написал письмо в журнал «Знамя», в котором отчитал редакционную коллегию за то, что те воспользовались его идеей. Вскоре пришел ответ: Геворгу-хопарю прислали издание романа «Понедельник начинается в субботу» с дарственными надписями обоих Стругацких; одно послание от братьев было написано по-русски и носило утешительный характер (что-то типа «не грусти, пиши еще»); а вот текст второго послания дядя запомнил наизусть и навсегда, потому что оно было написано по-армянски и, как всем пытается доказать дядя, хвалебно: «Дорогой Геворг, случайные совпадения – это лишь случайные совпадения». Дядя с энтузиазмом сел читать книжку Стругацких и напоролся в ней то ли на описание некой планеты, ведущей себя как человек, то ли просто на выражение «планета с человеческим лицом», он уже точно и сам не помнит. Но помнит, что накатал в «Знамя» еще одно письмо: дескать, дорогая редакция, ваши авторы эксплуатируют труд славных советских пионеров. На это дядино письмо никакого ответа не последовало, но зато долгое время Геворг-хопарь слыл в Капане гением, у которого весь мир тырит идеи [27] . Окрыленный похвалами, дядя окончил школу с отличием и приступил к тренировкам по волейболу: летом в Ереване намечались пионерские игры. Геворг-хопарь был в основном составе и главным пасующим, а мой отец сидел в запасе (Вардкез тоже был в обойме, а вот из друзей отца там никого не оказалось). В первой же игре, которая проходила не на дощатой поверхности, а на гравийном покрытии, дядя, рванув за мячом, разодрал себе колено до кости так, что Горгому-папе уже во втором периоде пришлось его заменить. За восстановление дяди взялся Илья Айпетич, поехавший на соревнования в качестве врача-массажиста – второго тренера. Дальше отец играл на дядиной позиции – и вывел команду в финал, где капанцам предстояло встретиться со сверстниками из ереванской школы имени Спандаряна (всего было восемь команд и четыре из них – столичные). К последнему матчу дядя поправился, тренер решил вернуть его в команду, а отца моего выпускал два раза за период – и то, когда мяч находился на подаче у соперника. В итоге капанцы выиграли, Геворг-хопарь как капитан первым поднял кубок над головой, а Горгома-папу неофициально признали лучшим игроком турнира. После этого команду вывезли на заслуженный отдых к озеру Севан, где отец в тринадцатый раз сломал себе нос: впервые выпил и, стоя на берегу, решил совершить прыжок рыбкой, уткнулся носом в дно и потерял сознание. Когда его вытащили на берег, помыли и залатали, он уже брыкался. Рядом появился Илья Айпетич с тарелкой жареной рыбы ишхан. Пока Горгом-папа ел рыбу и ругался на всех, что у него украли победу, которую он заслужил больше других, московский хирург рассказал ему о смысле существования для людей рыбы ишхан. Ишхан – это обычная лососевая форель, которая водится только в Севане, и единственное, что ее отличает от прочих, – строптивый и свободолюбивый характер. Говорят, эта рыба чувствует смерть и ранить ее (подцепить на крючок, например) практически невозможно: либо ты ее убьешь, либо она сама себя. Илья Айпетич тогда принес удочку, насадил на крючок наживку, велел: «Смотри» – и долго еще рассказывал, какой длины и веса бывают эти рыбы. Скоро удочка задергалась, и у московского хирурга началась битва с клюнувшим ишханом. И когда уже Горгому-папе показалось, что рыба никуда не денется, ишхан выпрыгнул из воды, сорвался с крючка и – хлясь! – размазал себя о прибрежный камень, оставив от себя одну лишь слизь. Эту историю мой отец часто, выпив, рассказывал друзьям и каждый раз после паузы добавлял, что вообще, если и жить, то только как ишхан. Глава 24 Прости, дело уже не только в тебе Геворг-хопарь тогда увлекся группой «Битлз» и ходил по Капану как нормальный человек – с рентгеновскими пластинками под мышкой и обсуждая с Сильвой past perfect. В это же время мой отец несколько раз в месяц менял прически, бороду и девушек и был озабочен поиском черного приталенного пиджака с одной пуговицей. Но одна мысль беспокоила братьев в одинаковой степени – вопрос радости их младшей сестры Арменуи, которая до сих пор была несчастным ребенком. Еще при жизни Гарегина-папи ее отдали в танцевальный кружок, и это при том, что она была крупным ребенком, а если и унаследовала что-то от отца, то явно ноги. Поэтому, несмотря на все стремление, с балетом у нее слабо получалось. Горгом-папа вспоминал, что в лицемерных попытках проявить сочувствие к несчастной сестре заставлял ее целый день носить его ботинки, нагруженные шурупами, – уверял, что с тяжестью ноги сильнее притянутся к земле и выпрямятся. Когда тетя ложилась спать, отец книгами припрессовывал ей ноги и заставлял лежать так всю ночь и не двигаться. Однажды прабабушка Арекназан и вовсе застала Горгома-папу с Герасимом, когда они вытягивали тетины ноги в широченный шпагат, – Арменуи-кхокурь при этом рыдала, но просила ребят сильнее напрячься. «Такими культями только лошадь обхватывать», – шутили отцовские друзья, и к восьми годам тетя стала лучшей всадницей в районе – то ли благодаря хитрой форме ног, то ли еще чему, но в год смерти Гарегина-папи она получила грамоту. А уже к двенадцатилетию (это в 1970 году) грезила о собственном коне – и именно это ее желание в очередной раз сблизило Горгома-папу с Геворгом-хопарем, потому что «лучшей сестре – лучший конь». В подростковом возрасте отец лишился невинности, когда приглянулся взрослой карабахской школьной учительнице, которая приехала погостить в Каджаране у младшей сестры. Преподавательница эта выследила Горгома-папу, увезла на выходные на дачу мужа, где мальчик стал мужчиной. И когда братья обсудили, что сестре во что бы то ни стало нужно купить на день рождения лошадь, то решили обратиться к первой женщине Горгома-папы, оказавшейся единственной знакомой из Карабаха, где, как все думали, разводят лучших гнедых во всем Закавказье. А она еще имени своего не назвала, но упомянула, что муж ее коневод. Не подумав даже о том, где они потом эту лошадь будут держать, братья наскребли 500 рублей (рассказывая ту же историю, Горгом-папа утверждал, что денег у них от силы было рублей сорок) и в начале января 1970 года поехали на велосипедах в Карабах. По дороге пришлось скинуть велосипеды, долго идти пешком и ехать в машине с незнакомыми попутчиками, но через четыре дня они приехали в Шушу и встретились там с Оскаром, приятелем Герасима. Об этом арцахском парне известно, что его младенцем подбросили в местную церковь, куда частенько захаживала одна бездетная пара, пожелавшая его усыновить. В день, когда должно было состояться это важное событие, потенциальные родители попали под обстрел и погибли. И потом родители его несостоявшейся матери договорились с местным диаконом забрать Оскара к себе и вознамерились сделать из него хорошего человека, как бы выполнив тем самым пожелание дочери. Хорошего человека из него не вышло – по всей Шуше Оскар с пятнадцати лет был главным воротилой подпольных карточных клубов и публичного дома. Как вспоминает Геворг-хопарь, при первой встрече бросалась в глаза разница между ними и их новым арцахским знакомым – последний по поведению и движениям был уже мужчиной, которого сообщение о том, что нужно достать хорошую лошадь для младшей сестры, только рассмешило, потому что показалось пустячным делом. Ско (так он потребовал себя называть) смекнул, что за учительницу они ищут, сказал, что зовут ее Маринэ, и в тот же день повел их к ней. Пока шли, Ско поведал им о том, что лишился девственности в таком детстве, что пипиську свою вставил в пупок той женщине, с которой у него это произошло, а голову зарыл в ее груди. Затем он признался, что на его совести уже около двадцати жизней, что своим родителям (бабушке и дедушке) подсыпает в еду гашиш. Мои дядя и отец были в шоке от этих рассказов, но Ско думал наоборот – что его авторитет в их глазах уже зашкаливает. И тогда он предложил им не обращаться за помощью к Маринэ, а купить лошадь через его братков. Геворг-хопарь было согласился, но Горгом-папа (предвкушая очередную встречу с той женщиной) настоял на том, что нужно для начала попробовать поговорить с ней, а потом, если не получится, то они обязательно обратятся к Ско. Обиженный арцахский парень остался ждать у забора, а братья зашли во двор. Уже через пару минут разговора с Маринэ они выяснили, что ее муж занимается разведением почти любой живности, но никак не лошадей. Тем не менее эта учительница попросила их зайти к ней вечером: к тому моменту дома уже будет муж и, возможно, он сможет помочь. Когда браться вышли от нее, Ско вновь стал их уговаривать, сменив тактику убеждения. Он уверял братьев, что в Карабахе все друг друга нагло обманывают, а репутация у этой Маринэ такая, что она спит со всеми малолетками, а потом оставляет их страдать и не отвечает взаимностью. И только он, Оскар, арцахский, а не карабахский парень, достанет лошадь по-честному и не обманет их. Опять Геворг-хопарь уже было согласился, но Горгом-папа уже шел к рынку, чтобы купить какую-нибудь лепешку и дождаться часа, когда нужно будет снова наведаться к Маринэ. Придя к ней вечером (и опять оставив Ско за калиткой), мальчишки застали Маринэ в атласном, как помнит Геворг-хопарь, бежевом пеньюаре, плотно прилегающем к телу, поверх была накинута полупрозрачная шаль. Дядя уверяет, что он тут же смекнул, что никакой лошади им сегодня не видать, но уходить тоже было невежливо. Поэтому они приняли и ее приглашение покурить гашиш, и ее предложение выпить старого коньяка, и ее просьбу снять верхнюю одежду. А уже через час Маринэ попросила моего отца подождать в зале, а сама повела Геворга-хопара в одну из многочисленных спален в доме. Дядя, разумеется, помнит не все, но основные моменты были такие: Маринэ уложила его на кровать, раздела, разделась сама, оторвала ногтями длинный кусок от своей шали и намотала его на дядин член, после чего легла на него – и получила оглушительный удар по голове, упав на него всем телом. Этот удар кирпичом нанес Ско. Он же засунул орудие преступления в сумку и только после этого снял бездыханное тело учительницы с дяди, бросив ему фразу, вынесенную в название главы. После этого, заворачивая труп Маринэ в простыни, он проговаривал: «Много на эту грымзу нареканий, всех в округе перетрахала, мужа ее давно никто не видел, может, и вдова она уже давно, нужно, нужно теперь выбросить тело в реку». В этот момент в комнату вбежал Горгом-папа и, увидев убитую Маринэ, заплакал. Припав к ней и схватившись за голову, он дотронулся до места раны и почувствовал запах крови – и этого ему хватило, чтобы упасть без сознания. Ско, не ожидавший такого развития событий, повернулся к Геворгу-хопарю и попросил: «А ты стой! Я вас предупреждал, задротов, слушаться меня, я же не просто так слова говорю, я их для дела говорю. Теперь ты – выйди в сарай и найди, чем это все перевязать, иначе завтра все узнают, что вы двое – убийцы-девственники и расхитители-задроты!» Такая постановка вопроса моментально заставила Геворга-хопара протрезветь, и он выполнил все приказы Ско беспрекословно. Горгом-папа очнулся, и они вместе доволокли ее тело к реке и скинули его. На обратном пути Ско попытался приободрить братьев – клялся, что об этом никто не узнает, если они сами будут молчать, а еще заверил, что завтра утром достанет им лошадь, он ее даже уже достал, нужно только забрать утром. И действительно: на следующий день дядя и отец, не заплатив ни копейки, уехали в небольшом грузовике, в кузове которого стоял огромный конь. На прощание Ско сказал ребятам, чтобы те рассматривали его дерьмо, потому что там может быть много чего интересного. В пути, покопавшись в том, что вышло из коня, братья обнаружили несколько золотых колец, монет и разных подвесок. В тот же день вечером они уже были в Капане, где у порога их дома ждал все тот же Ско. Забрав у них золото, он заметил, что братья ему нравятся, но его гложут сомнения насчет того, где будут держать коня, поэтому он решил сегодня же его забрать обратно в Карабах – и держать его там до тех пор, пока дядя или отец не создадут нормальных условий для его жизни. Правда, Арменуи-кхокурь тут же обскакала на Ско (это тоже решил Ско: что коня будут звать в его честь) весь Капан вдоль и поперек. А уже ночью новый арцахский приятель братьев, нагруженный кучей шмотья, купленного на золото из лошадиного говна, оседлал коня и поскакал в Шушу, чтобы уже через неделю со своими укуренными дедушкой и бабушкой приехать в Капан на постоянное жительство. Геворгу-хопарю и Горгому-папе арцахский объяснил: они ему так понравились, что он сорвался с насиженного места, чтобы с такими потрясающими людьми в таком потрясающем городе начать новую потрясающую жизнь. Ему, разумеется, никто не поверил, но все в этот момент были заняты Робертом, который неожиданно решил, что хочет быть летчиком, но понимал, что ему, бестолочи, никто в Капане не то что не доверит самолет – никто учить не станет. (Отец помнил историю, как Роберт в подвыпившем состоянии, расстегивая брюки, схватился, как за член, за край ремня и, держась за него, поссал себе в штаны.) Поэтому Роберт уехал в Верин Хотана, откуда он был родом, чтобы на заднем дворике дачи начать строить собственный самолет. Кармен, Вруйр, Герасим и Горгом-папа почти каждый день ездили к нему, чтобы отговорить от этой идиотической затеи. Роберт же на их уговоры внимания не обращал, наоборот – пытался радоваться с ними любой найденной детали и даже иногда просил их съездить с ним в далекие села, где, как ему сказали, давно разбился какой-то советский бомбардировщик, с которого можно снять крыло или колесо. В один из таких дней в марте 1970 года к ребятам в Верин Хотана приперся и Ско. К тому моменту он неведомым всем образом уже успел заселиться в один из дорогих домов рядом с универмагом. Сам он говорил, что первый этаж у него будет жилой, а вот в подвальчике откроется самый потрясающий ресторан в городе, где на входе всех будет приветствовать его дедушка, а уборщицей будет его бабушка, они же будут официальными владельцами ресторана. И в деревню к ребятам Ско приехал с мешком дури, чтобы отметить это прекрасное начинание. Стоило Оскару намекнуть, что не очень-то вежливо отказывать, принимая во внимание, что некая тайна жизни Горгома-папы до сих пор остается тайной, как он тут же уговорил друзей дать арцахскому приятелю шанс. Друг отца Вруйр рассказывает, что с первой же затяжки никто из них себя уже не помнил. Зато наутро все прекрасно помнили, какие клички им всем выбил Оскар. Моего отца отныне, в свете его любовных похождений, кличут Ромео, и отец принял это, потому что порадовался связи со своим дедом Гришей, популяризатором Шекспира в Армении. Больше всех по этому поводу смеялся Вруйр, за что получил имя Джульетта, или, проще говоря, Джуло. Роберту хотели выбить кликуху Яго, но все сами были настолько не в уме, что по ошибке назвали его Убо. Герасим, понятно, так и остался Муму, а вот Кармену не повезло больше всех, потому что в его имени просто убрали ударность первого слога, и он стал Кармен, как опера. Ребята-с-моста еще спали, когда их пришел будить Ско. Выяснилось, что он за утро успел перезнакомиться со всеми жителями села и считает их полными придурками. И ладно бы причина была в том, что кто-то женат на собственной матери, а кто-то одомашнил рогатый скот до ранга полноценного члена семьи, так ведь нет: главная причина тупости жителей Верин Хотана, по версии Ско, была в том, что на окраине села есть горы мрамора и ни один из веринхотановцев не думает, как бы на этом разбогатеть, а ведь в соседнем Иране на этом можно наварить целое состояние. Остальные ребята, услышав такое, недоуменно потупились, отметив, правда, про себя, что Ско не такой уж плохой человек и с ним, наверное, можно будет дружить. В знак того, что он берет всех в долю в будущем деле по продаже мрамора, Ско пообещал всем девочек и гашиша, а Убо – самый мощный самолетный мотор, который вообще можно достать. Никто не понимал, откуда у Ско деньги и почему у него нет проблем с властями, но ребята-с-моста были рады, что у них в компании появился такой шустрый мутный тип. Единственный, кому переезд Ско в Капан оказался не в радость, был Геворг-хопарь – и все потому, что арцахский с первого дня приезда начал настойчиво ухаживать за Сильвой. Интереснее всего было то, что вместо цветов и кино Оскар только и делал, что бегал к ней с рассказами о своей жизни в Карабахе – и даже не стеснялся, что все еще получает проценты с публичного дома в Шуше. Дядя попытался было урезонить Ско, и тот сначала согласился, что, конечно же, он поступил глупо, позарившись на чужую девушку. Однако на следующий день из дома пропала Арменуи-кхокурь, а Ско пришел встретиться с дядей, чтобы сказать ему примерно следующее: «Мы же друзья, брат, давай не ругаться: сестра тебе – Сильва мне». Геворг-хопарь, как вспоминает Вруйр, заистерил, тогда Ско сказал еще что-то в духе: «Э, брат, так дело не пойдет. Так только ножки у сестры совсем плохие будут». Такой произвол со стороны арцахца, конечно, возмутителен, но противопоставить ему было абсолютно нечего: Ско создавал впечатление человека, который и с органами правопорядка дружит, и с бандюганами, поэтому дергаться было некстати. Кроме того, свои дружеские ультиматумы он предъявлял с таким наивно-спокойным лицом, что казалось: если не согласиться, он реально взбесится. Когда Геворг-хопарь все же согласился получить сестру в обмен на невмешательство в романтические отношения арцахца с Сильвой, то Ско дал ему ключи от камеры хранения на железнодорожном вокзале. Когда Арменуи-кхокурь вытаскивали из отсека, она еле дышала, но зато была счастлива, потому что Ско запер ее с огромным количеством конфет и пирожных. Когда Кармен обозвал Оскара «тупым арцахцем», ему на следующий день прилетел от незнакомого нехилый удар в кадык, пришлось даже в больнице полежать; укуренный Убо как-то с укором посмотрел на Ско и сказал, что у него правый винт есть для самолета, а левого нет, – и при загадочных обстоятельствах пропал правый винт; мой отец как-то заявил, что лошадь, которую когда-то они с братом дарили на день рождения Арменуи-кхокури, можно бы из Шуши перевезти в Тжырани-хут, куда он уже притащил бревна и готов строить новую конюшню, – так на следующий день все эти бревна сгорели. К лету 1970 года Ско объявил, что с Сильвой они уже муж и жена. Более того, Оскар Бабикян официально, пользуясь случаем, поменял имя и взял фамилию Сильвы – отныне его звали Ско Айрапетян, и Геворг-хопарь предполагает, что так тот пытался замести арцахские следы. Празднование проходило в подвале – недостроенном ресторане, куда Ско пригласил всех новых друзей, а заодно заявил, что и ресторан будет называться «Ско». В день свадьбы там играл молодой Дживан Гаспарян – при этом все хотели танцевать, один Ско радовался грустным завываниям дудука. На следующий день после этой свадьбы Геворг-хопарь уехал в Ереван учиться в Политехническом институте. Правда, получилось уехать у него только со второй попытки: на каком-то полустанке, толком не объяснив причин, его высадил билетер – и он автостопом вернулся в Капан, чтобы на следующее утро опять выехать в Ереван. Приехав в армянскую столицу, Геворг-хопарь обнаружил, что у него где-то затерялся багаж. Вруйр говорит, что все эти передряги произошли с ним, потому что Ско понравилась одна дядина рубашка, но дядя не хотел ее ему отдать. Глава 25 Говорить вкрутую, а жить всмятку I Летом 1970 года Ско в подвале своего дома начал строительство ресторана. Параллельно с этим он пытался ввести новые порядки в городе – и именно на этой почве у него произошел конфликт с моим отцом. Дело в том, что Капан вообще маленький город, почти все его жители армяне, поэтому бандитизму (за что ратовал Ско) было некуда развиваться. Конечно, ребята-с-моста были чем-то похожим на бандитскую группировку (они грабили пьяных и тех богатых, кто вел себя нагло, дрались с ребятами из других районов, крали вещи с рынков и складов – такие набеги представлялись моему отцу благородными поступками с княжеским налетом), но жить на это никто не планировал, хотя вместе со Ско было весело создавать взрывчатку из марганца, сахара, бертолетовой соли, эпоксидного клея и мыла. Вруйр объясняет субординацию, которая царила тогда в тусовке. Главным до приезда Ско был Горгом-папа, у него друзья существовали для веселья – вместе пили, девочек делили, хулиганили помаленьку. Вторым шел Герасим, который больше отмалчивался, со всем, что говорил отец, соглашался и был слегка с краю, но когда дело касалось чего-то важного (взрыва, например, или воровства), то именно Муму доставал ингредиенты и готовил операции. Еще про Герасима известно, что он с сестрой Пайтцар, работавшей в милиции, жил в том же новом высоком доме, что и Кармен, – чуть выше от школы по течению Вачагана. Что касается Кармена, то это был самый трусливый и дохлый парень среди ребят-с-моста. Стоило ему чуть выпить, тут же начинал грозиться, что если дать ему власть в руки, то он бы ввел во всей стране такой анархический порядок, что всем бы хорошо жилось: всем было бы все можно, но под горгомским надзором. Кармен жил на восьмом этаже с родителями и тремя сестрами по соседству с Герасимом. Убо, который Роберт, был дурачком тусовки – его всегда посылали за водкой и девочки ему доставались некрасивые, но Роберта такое положение вещей вполне устраивало. Вруйр, как он сам о себе рассказывает, в кругу ребят-с-моста занимал по большому счету позицию друга Горгома-папы – именно с ним отец любил пьянствовать и ходить по девкам, а вот с другими ребятами у Джуло отношения были, мягко говоря, натянутые. Все изменилось с приездом Ско, у которого был свой план: из ресторана он сделает генштаб банды; мрамор, найденный в Верин Хотана, надо поставлять в Иран; кроме того, каждый из участников банды должен был получить какую-нибудь профессию, которая бы приносила практическую пользу в грабежах и разбоях. Так, Горгом-папа и Вруйр должны были стать профессиональными строителями, чтобы делать ремонт в квартирах богатых людей и заниматься наводками; Убо должен был получить «физкультурное образование» и стать своим в спортивных кругах города, Кармен – то же самое, но с подвязкой на мозг – должен был заводить знакомства с местной интеллигенцией в театре и кино; Герасим должен был торговать на рынке и быть в курсе слухов, а сам Ско держал бы ресторан, в который ходили бы состоятельные люди. Для княжеского размаха Горгома-папы это было мелко, и он заявил, что участвовать в таком мероприятии не будет. За ним последовали Кармен (которому Ско недавно выбил кадык) и Вруйр (как лучший друг отца). Так тусовка на время разделилась: одни (Ромео, Джуло и Кармен) стали бегать за девочками, вторые (Ско, Убо и Муму) шастали в районе рынка, строили ресторан, много пили, и вскоре к ним из Степанакерта приехали двое друзей Ско, которых иначе как Кайф и Зеро никто не называл. Весь остаток 1970-го и начало 1971 года две тусовки жили, не обращая внимания друг на друга. Отец и Вруйр готовились поступать на киношное отделение Ереванского университета, Кармен тоже рвался в Ереван, но в консерваторию по классу скрипки. Про оставшихся со Ско Вруйр говорит, что не видел их в трезвом или не укуренном виде; и сами они, когда все-таки сталкивались с бывшими соратниками на улице, наперебой рассказывали, как обобрали какого-нибудь пьяного приезжего. Когда у Сильвы, жены Ско, произошел выкидыш, отец и его друзья даже позволили себе позлорадствовать и восприняли это как символическое возмездие, очевидный знак того, что решение не ввязываться в системный бандитизм было верным. Горгом-папа, провалив вступительные экзамены в Ереване, тут же поехал к Илье Айпетичу, чтобы тот помог откосить от армии. Мудрый московский хирург рассудил, что Геворга-хопара он три года отмазывал, потому что видел, что из того выйдет толк – он хотел поработать на семью, а вот смысла Горгому-папе не идти в армию нет никакого, потому что если он останется в городе, то станет бандитом. Отцу не помог и аргумент, что если он пойдет служить, то семья, теперь состоящая только из женщин, останется без мужчины в доме: Илья Айпетич заверил, что он и Арцвик с удовольствием присмотрят за женщинами, пока Горгом-папа будет отдавать долг родине. Отца отказ крестного обидел, и он поехал в Горис, где планировал лечь в больницу и сымитировать какой-нибудь недуг (в капанской больнице работала Сати-тати, так что там схитрить бы не получилось). О том, какую болезнь симулировать, отец думал вплоть до самого входа в горисский диспансер. У входа в больницу его поджидал Ско, посоветовавший недержание мочи. С кем-то из медсестер арцахский уже заранее договорился, а с кем-то нужно было договориться отцу. Потом он вспоминал эти несколько недель, проведенные в Горисе, как самое идиотское время в жизни, и вот почему: во-первых, по уговору с медсестрами (многие из которых были не очень молодые и не очень стройные) отец обязан был заниматься сексом, а те поставляли ему собственную мочу, которую Горгом-папа выливал под себя; а во-вторых, эта затея была идиотской, потому что вскоре в больнице объявился прозорливый Илья Айпетич, собственной рукой выписавший справку о пригодности моего отца к военной службе. С позором Горгом-папа вернулся в Капан, чтобы паковать вещички. Напоследок отец попросил Илью Айпетича отправить с ним на службу и некоторых друзей, но московский хирург, с большим интересом выслушав его, палец о палец не ударил, чтобы поспособствовать этому. И через несколько дней были оглашены списки, согласно которым отца отправляли в Ригу в снайперы, Вруйр шел в казахстанскую пехоту, а вот Кармена от военной службы избавили – в последний момент этот друг отца переметнулся на сторону Ско и тот смог договориться об учебе в капанском пищевом ПТУ. Что до остальных, то и они не остались без поддержки: Убо волшебным образом поступил в Капанский физкультурный институт, Муму – в сельскохозяйственный, а к Ско никто не подкопался. Готовясь к отъезду, Горгом-папа и Вруйр беспробудно пили. А за два дня до отправки в армию к ним пришел Герасим с ужасной новостью: ночью нашли труп его сестры Пайтцар. Именно из-за этой девушки отец не так часто решался на подрыв школы. Дело в том, что в армянских учебных заведениях после войны появилась традиция «обожания»: старшеклассники выбирали себе из учеников младших классов кого-то, кому они покровительствовали – наведывались к ним домой, гуляли вместе, делали с ними уроки. Подопечным Пайтцар был мой отец, и он так ее обожал, что называл то третьей матерью (после Сати-тати и прабабушки Арекназан), то второй сестрой (после Арменуи-кхокури). II Утром того дня, когда они узнали о смерти Пайтцар, Ромео и Джуло проснулись уже пьяными с одной мыслью: встретиться со своими девушками и заняться с ними сексом перед отъездом на службу. Возлюбленными отца и Вруйра были тогда две сестры-близняшки – Анжела и Жасмин, приехавшие жить в Капан с берегов озера Севан. За этими девушками, которые были на пару лет старше самих ребят-с-моста, успело набегаться много капанских парней, но встречаться они согласились только с Горгомом-папой и Вруйром. В тот день мой отец и его друг даже договорились с администратором ресторана «Зангезур», что тот их пустит посидеть вместе с девочками и даже разрешит пить и курить в отдельном зале за шторкой. Но до похода за девочками отец зашел домой переодеться, и с ним серьезный разговор завела Сати-тати. Она поведала, что вот уже почти год за ней аккуратно ухаживает Артур – председатель спорта, злейший враг Гарегина-папи. У отца двух Григориев несколько лет назад произошла трагедия – от кровоизлияния в мозг умерла жена, и, став вдовцом, этот милый человек не придумал ничего лучше, как предложить руку и сердце вдове своего давнего, но уже умершего соперника. Сати-тати была в растерянности. Мой отец неожиданно для бабушки ответил в том смысле, что если хотя бы край носа председателя спорта покажется на пороге нашего дома, то с тех пор можно считать, что у Сати-тати одного сына больше не существует. Так отец продолжал грубить собственной матери, пока в комнату не вошла Арекназан, которая назвала Горгома-папу бестолочью, думающей только о себе и не желающей свои ничего не стоящие принципы засунуть куда подальше ради счастья собственной матери. Еще он узнал, что прабабушка собирается уехать в Баку к старшему сыну Григорию: пока был жив Гарегин-папи, она была на его стороне и тоже считала жизнь Григория на азербайджанской земле предательством, но теперь ей некого поддерживать. «Меня здесь уже завтра не будет. Делайте что хотите», – сказал отец и ушел. А Джуло с девушками ждали его в «Зангезуре», где они и провели почти весь день: с мужской стороны звучали тосты в честь девочек, а девочки, в свою очередь, давали обещания ждать ребят, пока те будут служить. Как рассказывает Вруйр, они с отцом, с одной стороны, конечно, в этих девочек были влюблены, но с другой – в головах никак не укладывалось, что на них можно жениться: настолько те ярко одевались и красились. Поэтому у них с Горгомом-папой была идея держать девочек постоянно взаперти где-нибудь в Тжырани-хуте и наведываться к ним изредка – владеть ими, но им никак не принадлежать, чтобы оставался простор для общения с другими, более скромными девочками. Вруйр, конечно, отмечает, что это была мальчишеская идея, но признается, что тогда верил в нее больше всего на свете – именно такой ему представлялась идеальная жизнь. А чтобы эта идеальная жизнь была еще круче, после ресторана ребята пошли как бы провожать девочек домой, но повели их по другому маршруту – через железнодорожный вокзал. Дело в том, что накануне отец и Вруйр в депо успели украсить два плацкартных отсека в одном из непригодных более к использованию вагонов. В этих кабинках Горгом-папа и его лучший друг планировали уединиться каждый со своей девочкой (Анжела была Вруйрова). Через два дня им нужно было уехать на службу, и каждый из них хотел добиться от своей девочки как минимум – серьезного обещания ждать его и беречь невинность (почему-то относительно нее ни у отца, ни у Вруйра сомнений не возникало); как максимум – первого секса. Но здесь их поджидало некоторое разочарование, потому что обе девочки, оставшись наедине с мальчиками, моментально накинулись на них и совершили все неподобающее настоящей молодой армянке. Так двое друзей получили море удовольствия с горьким привкусом: никто из них не был у сестер первым, что, конечно же, сильно девальвировало обещания непременно ждать парней два года. Вруйр, правда, говорит, что ни отец, ни он не стали устраивать скандал по поводу того, что Анжела с Жасмин уже вкусили похоти и разврата, но на выходе из депо успели договориться, что девочек нужно спокойно проводить до дома и больше про них не думать. На лестничной клетке парни столкнулись с истеричной мамой сестер. Первым деру дал мой отец, но, будучи уже изрядно выпившим, он, спустившись на площадку первого этажа, заблудился – и вместо того чтобы выбежать на улицу, завернул под лестницу, где оказалась выгребная мусорная яма, в которую он благополучно и провалился. Пьяный Вруйр полчаса доставал отца из этой дыры, а когда все-таки достал, то рядом стоящая мама девочек дала тому оглушительную оплеуху. На том, говорит Вруйр, он послал девочек и их маму куда подальше, перекинул Горгома через плечо и пошел к скамейке на берегу Вачагана. Когда через полчаса Горгом-папа пришел в себя, ребята решили вновь вернуться в «Зангезур» и выпить уже как взрослые. По дороге в этот ресторан им встретилась шаумянская тусовка таких же, как они, малолеток, которая, глумясь, забрала у какой-то престарелой бабушки трость. Горгому-папе, заметившему в этой компании двух артуровских Григориев, такое поведение не понравилось, и он заступился за несчастную бабушку. Переполненный ощущением собственной значимости, Горгом-папа орал на восьмерых парней, что он – сын Гарегина и что безобразие это нужно немедленно прекратить. Еще отец называл Григориев блядскими отродьями и, еле держась на ногах, грозился всем вставить пупки на место. Как и следовало ожидать, через две-три секунды после этих страшных угроз и он, и Вруйр уже валялись на тротуаре, где их каждый шаумянский дурачок считал нужным либо огреть той самой тростью, либо дать хорошего пинка с пыра в живот (в этот же раз отцу в четырнадцатый, как потом оказалось, раз сломали нос). Вруйр и отец проснулись ближе к ночи и решили все-таки закончить с глупостями на этот день и вернуться домой – готовиться к отъезду на службу. Они медленно поплелись к мосту, рядом с которым когда-то познакомились. Дойдя до середины моста, Горгом-папа вдруг закурил и заплакал по всем поводам: что Сати-тати, возможно, выйдет замуж за Артура-мудака и тогда он будет братом Григориям-мудакам, которые его еще и отмудохали; что Геворг-хопарь, конечно, хороший брат, но плохо поступил, что уехал так надолго в Ереван; что Арекназан предательница; что Арменуи-кхокурь – кривоногая и точно будет уродиной, а так ее никто в жены не возьмет; что это ужасно, что Анжела и Жасмин оказались шлюхами, а мать у них и вовсе истеричка; что Гарегина-папи нет, а с ним же нет уже и киношного поезда, и кинопоказов в родном Шикагохе; что жалко, что Ско и прочие ребята готовы так запросто плюнуть на их дружбу ради бандитизма; еще он плакал, потому что считал, что сам он реально бестолочь, притом неграмотная, которая только и умеет, что бухать да девчонок охмурять, да еще скоро попадет в армию, а из нее никто не знает, каким он человеком вернется. Вруйр, которому такое настроение друга пришлось не по душе, решил подбодрить отца и стал над ним издеваться, изображая, как мама Анжелы и Жасмин дала ему пощечину. Он устроил пантомиму, а в конце схватил в ладонь челюсть отца и слегка оттолкнул от себя, как бы изображая ту самую оплеуху. Отец в этот момент зашатался – и, как я понял из Вруйрова описания, голова его застряла между прутьев на перилах моста. Вруйр, решивший, что это такая шутка, тоже засунул голову между прутьев рядом с отцом и тоже застрял. Так они молча торчали вниз головой, смотря на течение Вачагана, когда полчаса спустя их нашел заплаканный Герасим и сообщил: «Вот вы реально бестолочи, занимаетесь фигней и не знаете, что Пайтцар убили». III Вруйр говорит, что так и не разобрался тогда, работала Пайтцар в милиции реально милиционером или какой-то секретаршей, но в ту ночь ее убили у рынка прямым ножевым ударом в сердце. Об этих деталях Ромео и Джуло узнали, когда, высвободившись из прутьев, прибежали в ресторан «Ско». Там они встретили Убо и Ско, и последний сообщил, что сейчас Кайф, Зеро и Кармен снуют по городу, опрашивают всех, пытаются найти убийцу. Ско в этой ситуации вел себя так, как и мечтал: требовал распотрошить весь Капан, каждого мелкого дурачка прижучить и допытывать, пока не расколется. Еще он чертыхался, что это, возможно, акция, направленная против него. Еще арцахский много говорил о том, что нужно воссоединиться, чтобы ребята – Горгом-папа и Вруйр – вернулись, иначе так по одному всех проще будет врагу убрать. Вруйр говорит, что ему Горгом-папа тогда уже намекнул, что у Ско с головой явные проблемы, раз он рыскает в поисках заговоров. Как там происходил дальше разговор и сколько еще истерил Ско, Вруйр вспомнить не может, но зато прекрасно помнит, что Горгом-папа, выслушав арцахского, сказал примерно следующее: «Убийцу нужно найти, а то возможно, что он уже уехал из города. Я знаю, что ее убил кто-то из приезжих, у местного на нее рука бы не поднялась, а мне нужен пистолет, чтобы пойти и отомстить. Надеюсь, ты мне не откажешь в такой мелкой, по твоим меркам, просьбе». Он взял ствол, кивнул Вруйру, чтобы тот следовал за ним, и побежал на улицу. За ними растерянно увязался Герасим и попросил дойти с ними вместе до его отца Арцвика, к которому он сам боится идти один. Они застали директора «Сюника» в его доме – расстроенного и утешающего Назик в кругу других родственников и друзей. Он сказал, что был в морге и ему показали нож с арабскими вензелями, которым пырнули Пайтцар. «Вряд ли этой информации достаточно, но вы же хотели быть крутыми, так что вперед, берите след», – скомандовал он им, как показалось Вруйру, как собакам, и ушел обратно в дом. Дальше друзья втроем направились к Вардкезу – парню, чьего шизанутого отца несколько лет назад Горгом-папа засадил в тюрьму за то, что тот ударил Геворга-хопара. К Вардкезу они пришли, потому что он, сам того не понимая, был лучшим стукачом и стрелочником города. Его отец, Оруч Бердыевич, бывший мент, уже давно был мертв, но его друзья покровительствовали семье, бывали у них дома, но чаще приглашали Вардкеза в правительственные кабинеты, чтобы мальчонке не было скучно. Таким образом, Вардкезу было известно все, но сам он был настолько тупым и безобидным, что никак не смог бы использовать информацию. Но эти знания Вардкез в себе держать не мог и поэтому превратился в городского балабола. Вардкез тут же сказал, что ни в милиции, нигде никто не знает, кто убил Пайтцар, поэтому подозревают всех, включая всякую шушеру и даже Ско и Герасима, которые за последний год успели пару раз попасть в милицию за мелкое воровство. Так что, заметил Вардкез, там сами в панике, но группы по расследованию убийства пока нет: все службы отправлены сегодня в отпуск, потому что завтра им нужно сопровождать иранских врачей, едущих с благотворительной миссией в Азербайджан и остановившихся для передышки в наших краях с палаточным лагерем. В ресторане «Ско» слово взял Убо: он уверен, что эти иранцы находятся рядом с его дачей, где он строит самолет; там уже три или четыре недели рядом с ангарами стоят грузовики, а вокруг много суеты. И видны они, как оказалось, только с дачи Роберта. Отец дал ему оплеуху и отчитал за то, что тот долгое время не заговаривал об иранцах. Убо ответил: он строит на участке самолет – вот что следует держать в тайне. Горгому-папе стало очевидно, что как минимум стоит проверить связь арабского ножа и иранцев, и вместе с Джуло и Убо выдвинулся в Верин Хотана, чтобы оттуда посмотреть, что творится в ангарах близ Неркин Хотана. Прибыв на место, отец оставил друзей на даче Убо и отправился шпионить. Толком Горгом-папа ничего не понял, но зато заметил, что иранцы ведут себя нервно, кричат друг на друга, чаще на одного парня, и вообще – по всему видно, что творится у «медиков» что-то неладное и на медиков они слабо смахивают. Вернувшись к друзьям, отец сообщил, что иранцев нужно брать сейчас, иначе те свалят. Проблема заключалась только в том, что Горгом-папа так и не разобрался, есть ли у иранцев оружие (то, что Пайтцар они зарезали зачем-то ножом, еще ни о чем не говорит), поэтому лезть в ангары с одним пистолетом, взятым у Ско, представлялось большим риском. Стало понятно, что без помощи Ско не обойтись, и Убо даже собрался было метнуться в город, чтобы привести всех остальных ребят-с-моста, включая еще степанакертских Кайфа и Зеро. Вруйр говорит, что отца прям корячило от одной мысли, что нужно привлекать арцахского. И тут Вруйру, желающему помочь другу, от такого перенапряжения мозга (учитывая еще, какой день он с моим отцом пережил) пришла в голову дурацкая идея, с которой он и обратился к Убо: «Слушай, Барон, ты долго строишь этот свой летающий объект, а мы не вмешиваемся, все думаем: чего наш друг, которого мы все считаем умным парнем, занялся дуракавалянием? Ну, думали, и ладно. Однако что тебе хочу сказать, Роберт, Красный Барон ты наш, если и есть момент, чтобы эта куча железа пригодилась, то лучшего случая и не сыскать. Как думаешь, взлетит твой самолет или нет?» Надо сказать, отмечает Вруйр, что устройство, которое строил Убо, слабо смахивало на самолет: у него, конечно, были уже крылья, привинченные каждое на свой манер, но не было еще винта, и Убо очень из-за этого переживал. Еще у него не было штурвала, кресла, подкрылков, много чего не было, но было несколько тонн железа в виде десятиметровой бочки на колесах, и, по мнению Вруйра-Джуло, эту кучу очень даже можно было спустить по бугру вниз и точнехонько (убрав по дороге парочку ненужных пастушьих построек) врезаться ею в иранский ангар – покалечить людей, поломать их грузовики, нанести огромный урон. Убо стал препираться и утверждать, что на самом-то деле этот самолет он строит с братьями, а если они узнают, что он так обошелся с их общим имуществом, то ему точно наваляют, так что проще пойти найти Ско. Тогда в разговор включился мой отец, знающий, что Убо влюблен в Жасмин. Горгом-папа сказал примерно следующее: «Робик, я сегодня ее видел и даже должен был, джана, заняться с ней любовью. Но делать этого не стал, потому что она, прости меня, джигарь-бала, не девственница, и так было, клянусь тебе мамой, до меня. Поэтому я с ней не трахался, апе, но если она тебе нужна, то она твоя. И поэтому вот что я тебе могу сказать: если мы сейчас эту твою бочку шандарахнем по тем ребятам, то Жасмин будет твоя уже завтра, потому что с таким крутым пилотом, как ты, джигарь, не быть – это грех, и грех похуже, чем то, что у нее было до меня, прости – до тебя уже». Убо, яркий представитель своего села, долго жевал верхнюю губу и кутался в красно-бело-синий шарф (в таком же когда-то реальный Красный Барон и прославился), пока не выдал свою правду: он строил самолет, чтобы навсегда улететь из этой страны в Америку, увезти Жасмин, устроиться на работу по сборке авианосцев, потом перевезти туда друзей и жить нормальной жизнью – то есть как нормальной: с вкусными сигаретами и модными шмотками. Горгом-папа долго его убеждал, что позже обязательно подвернется более подходящий способ свалить, и Убо согласился, но с одним условием: он все равно хочет сесть за несуществующий штурвал своего творения. Втроем ребята развернули самолет из-под навеса, залили в него весь имеющийся бензин, прицелились примерно в сторону ангара и толкнули вниз. И чем сильнее по кочкам и камням самолет прыгал, тем очевиднее становилось, что несет его совсем в другую сторону, а руль, за которым сидел Убо, по всей видимости, имел исключительно декоративные функции. Тогда Горгом-папа и Вруйр начали орать, чтобы Убо спрыгивал уже, потому что тогда он взорвется один, но Роберт выкрутил рукой одно крыло и смог направить самолет в сторону ангаров («летел» он, говорит Вруйр, что-то около километра, а то и меньше) – и только тогда спрыгнул. Cамолет сначала врезался крылом в какое-то дерево, из-за чего его закрутило и он врезался в еще одно дерево, которое стояло на расстоянии пяти метров от одного из грузовиков, – и взорвался. Осколки разлетелись в разные стороны, и одна деталь прилетела прям в голову одному из иранцев, а дальше уже ничего не было видно, потому что тут же практически взорвался один из грузовиков, случился большой взрыв, огонь от которого перекинулся на ангар, оттуда выбежали люди, полыхающие в огне, они обнимались друг с другом и катались по земле. Следом раздались пистолетные выстрелы: это, как оказалось, прочие ребята-с-моста во главе с вездесущим Ско притаились поблизости, а теперь отстреливали раненых и выживших иранцев. Один из иранцев практически добежал до дачи Убо, где тут же наткнулся на дуло пистолета в руках Горгома-папы. Иранец, как рассказывает Вруйр, стоя на коленях, агрессивно что-то орал и неожиданно вскочил – тогда у моего отца сдали нервы и он выстрелил иранцу в плечо, а сам упал в обморок, потому что не выносил вида крови. Через полчаса в Верин Хотана была примерно следующая картина: Кармен латает раны на Убо, который неудачно спрыгнул с самолета, Кайф и Зеро перетаскивают весь несгоревший героин в один из уцелевших грузовиков, Вруйр и Герасим тушат пожар и пытаются открутить колеса от самолета и замести следы так, чтобы не было понятно, что с бугра что-то спускалось вниз, и только мой отец и Ско о чем-то беседуют с раненым иранцем. Старшему из ребят-с-моста около двадцати лет, убили внизу порядка десяти человек, изъяли почти тонну героина и взяли одного человека в заложники. Они приходят к одной мысли: месть за смерть Пайтцар состоялась, от оставшихся трупов нужно избавиться, а иранца и весь героин по наводке сдать милиции. Против только Герасим: он хочет пристрелить последнего заложника. Никому не понять, а ведь ему всю жизнь жить с мыслью, что не отомстил за смерть сестры. Горгом-папа отдает ему пистолет, отворачивается и уходит, а Муму стреляет иранцу в голову, после чего падает и плачет. Закончив с этим, отец выдвинулся в сторону квартиры Жасмин. Он пришел рано утром, грубо постучался, с порога заткнул рот ее матери, которая за день до этого дала ему оплеуху, прошел в комнату, встал у двери и сказал, что та может его не ждать, а вот Убо – хороший человек, попрощался и ушел. Через два часа Горгом-папа уже ехал в поезде Капан – Ереван, откуда его перенаправили дальше в Ригу. Глава 26 Следуя за горной разреженностью оглушающей свободы I Об отцовской службе известно всего несколько глупостей: перелом носа у него обнаружили уже только в военчасти по прибытии (и раз появилась такая пропасть в жизнеописании отца, то считаю, что вести счет этим переломам в дальнейшем бессмысленно); Геворг-хопарь как-то приезжал к нему, но помнит только, что отец был хмурый и молчаливый, а ресторан в гостинице «Виру» полукруглый и с высокой сценой; и последнее – отец служил в отряде снайперов, поскольку Илья Айпетич побоялся, что если отец окажется в отряде с другой военной специализацией, то будет постоянно падать в обморок со своим страхом крови. А снайпер крови не видит. Когда Горгом-папа в конце 1974 года вернулся в Капан, то сразу заметил, что в городе произошли существенные изменения. На вокзале отца встретил Герасим и по дороге в ресторан «Ско» рассказал обо всем, что случилось в городе за время его отсутствия. Одним из важных событий была женитьба Убо на Жасмин, и это отца порадовало. Правда, оказалось, что в первую брачную ночь в одной из комнат в ресторане «Ско» Убо, по неосторожности не потушив сигарету, сжег кровать. Потом все утро следующего дня он аккуратно распиливал кровать в номере и по частям выносил ее на мусорку, после чего съездил в Верин Хотана, где сварганил другую кровать, которую также по частям принес в свою ресторанную комнату, чтобы никто не заметил, что он такой дурак. Но Жасмин души не чает в Убо: пусть тот и дуралей, но очень уж она его любит. На Анжеле женился старший брат Убо Самвел, и они даже сыграли двойную свадьбу – там Убо, которого все отныне звали Барон, по раздолбайству уронил невесту брата в реку (а расписала их Назик, ставшая теперь начальницей загса). Из еще более радостного было то, что в Тжырани-хуте Ско вместе с Зеро перестроили конюшню и там теперь жил Ско-конь, принадлежавший Арменуи-кхокури. Что касается председателя спорта Артура, то он больше не бегает за Сати-тати, потому что Ско привез ему из-за границы мулатку, с которой сначала переспали все ребята-с-моста, а потом в нее влюбился Артур. Ему никто не рассказывает, что жена его – бывшая проститутка, к тому же Ско ей даже платит, чтобы та подольше оставалась с председателем спорта. Сам Герасим возродил некогда расформированный киноклуб в родном селе Горгома Шикагохе – и вот уже несколько месяцев ставит там для сельчан исторические фильмы (и даже ради этого стал ближе с Арцвиком, который и научил его искусству киномеханики). Герасим, как и Кармен, не женился и не собирается, потому что много совместных дел проворачивает вместе со Ско, но об этих делах ему арцахский запретил пока распространяться. О Ско Герасим сообщил, что тот расстался с Сильвой после второго выкидыша и отправил ее обратно в лесную избушку к престарелому отцу Торгому. Сильва после этого напала на арцахского с ножом, но тот отделался легким испугом, а на бывшую жену дело заводить не стал. Кроме того, в день двадцатилетия арцахского умер его дедушка и теперь тот является хозяином ресторана, а рядом открыто фотоателье, где работает Кайф. Этот друг Оскара, делая снимки на документы для разных приезжих, сливает о них информацию остальным ребятам-с-моста. Ресторан «Ско» уже несколько месяцев как работает на полную катушку, и Горгома там ждет большой сюрприз. Выяснилось, что Ско, конечно же, сдал в милицию иранский героин, но договорился о сотрудничестве: арцахский дал слово, что делами проституции и наркотиков в городе промышлять не будет, а даже наоборот – обязуется сообщать о случаях, которые станут известны ему и его друзьям. В обмен Ско потребовал полную неприкосновенность в том, что творится в ресторане «Ско», и если оказывается, что в городе обворовали какого-нибудь иностранца или приезжего, то в милиции должны беспрекословно считать, что так тому и надо было случиться, потому что ребята-с-моста выступают против гнилых коммивояжеров. На входе в заведение Горгома-папу встретил сам Ско, тут же полез целоваться и вручать ключи от комнаты, которую для него приготовил. Таких комнат, размером с небольшой односпальный гостиничный номер, было несколько, и находились они в дальнем углу одного из залов ресторана, за перегородкой. По задумке Ско, все шестеро друзей – он сам (Ско), Горгом-папа (Ромео), Вруйр (Джуло), Герасим (Муму), Ка́рмен (Кармéн) и Роберт (он же Убо, он же Барон) – могли бы жить вместе и вместе вершить великие дела, и вторая комната справа предназначалась как раз моему отцу. Горгома-папу тогда еще впечатлило, что для степанакертских друзей Ско таких комнат не выделил. А еще больше его впечатлило, что в предназначенной ему комнате была проститутка, к услугам которой отец, правда, прибегать не стал. Ско не преминул заметить, что если отец не помнит номер телефона в своей квартире, то правильно и делает, потому что отныне его номер 2222. У самого Ско номер теперь был 1234, у Кармена – 4321, у Герасима – 3333, у Вруйра – 9999, а вот какой был номер у Убо, никто не помнил, потому что он сам себе выбрал что-то хитрое. Ско сообщил также, что пусть Горгом его об этом и не просил, но он посчитал за честь периодически наведываться в гости к Сати-тати, чтобы делать что-нибудь для нее полезное. О внутренних делах и о том, на чем же парни зарабатывают, Ско не распространялся, но и отрицать информацию, которую слил Герасим, тоже не стал. Кроме того, он сообщил, что и для Ромео есть прекрасное дело и место. Горгом-папа на это ответил, что сейчас, когда он только сошел с поезда, говорить об этом не хочет, и Ско ответил, что, конечно же, его понимает, – и они бросились к рюмкам, потому что действительно сильно соскучились, пусть и относились друг к другу настороженно и сильно не раскрываясь. Единственное, в чем Ско попытался успокоить Горгома-папу, – это что ребята-с-моста не делают ничего противозаконного. Вруйр тогда услышал, что Ско сказал что-то такое: «Если муж бьет жену – мы заступаемся за жену; если милиционер бьет прохожего – мы заступаемся за прохожего; если иностранец пытается подзаработать на нашей родной земле – мы заступаемся за землю, и так во всем, а иногда и с опережением, чтобы ни у одного пьяницы, милиционера или иностранца не было желания кого-то ударить или на чем-то подзаработать». Про Кармена стало известно, что он по уши влюбился в дочку Назик – Асмик, но та еще молодая, поэтому он решил ждать, а пока ухаживает за ней, водит в парикмахерские и по каруселям, но хочет переименовать ее в Меломанию. Этим словом Кармен грезил сутками, а Назик, получив согласие дочки, уже начала сбор документов на смену имени. На этом же банкете, организованном в его честь, Горгом узнал, что Убо мечтает о собственном аэродроме, а Ско – о продаже местного мрамора. Дома моего отца встретили Илья Айпетич и наряженные (как потом оказалось – в платьях и костюмах, которые подарил Ско) Сати-тати и Арменуи-кхокурь. Все женщины дома, как одна, ринулись рассказывать, как по нему скучали, после чего забросали комплиментами в адрес его прекрасных друзей, которые не забывали о них. Горгома взбесило, что он потерял два года и находится в полной растерянности, а за это время его друзья (трое из которых вообще еще учились в техникумах и ПТУ) – пусть и не совсем законными способами – устроились по жизни, живут в свое удовольствие, и даже сделали столько всего доброго для его семьи. У Горгома-папы с Ильей Айпетичем тогда произошел серьезный разговор. Было известно, что у Арекназан в Баку есть примерная карта местонахождения клада в Шикагохе, где зарыто фамильное золото, и московский хирург подумал, что для Горгома-папы это золото было бы неплохим задатком для начала серьезной жизни, но мой смелый отец, которому тогда только исполнилось девятнадцать лет, ответил в том смысле, что самостоятельно решит все стоящие перед ним проблемы. II В течение 1971–1974 годов ребята-с-моста орудовали в Капане по такой схеме: Кайф в фотоателье замечал всех более-менее богатых людей, которые приводят детей сфотографироваться либо с оранжевым большим телефоном, либо с живой обезьянкой, которую Ско привез из Ереванского зоопарка. Зеро, который жил в Тжырани-хуте и заботился о коне Арменуи-кхокури, параллельно еще наблюдал за номенклатурными жителями Пгверча. Герасим продолжал учиться и проходил практику в трикотажном тресте, куда часто поступала дефицитная продукция, – это давало возможность ребятам-с-моста подслушивать беседы жен, чьи мужья занимали руководящие должности. Убо, который учился в физкультурном, отвечал за разговоры на трибунах футбольного стадиона. Там даже – после договоренности Ско с директором арены – построили небольшой сектор с креслами (все остальные места были скамеечные), ставший настоящей ложей для почетных гостей, чтобы следить за богатеями и воротилами стало еще проще. Что касается Кармена, то он занимался перепродажей билетов в театр, кино и на прочие культурные мероприятия и тоже участвовал в составлении общей базы. Население Капана тогда составляло что-то около 30 тысяч человек, из которых, как высчитал Ско, примерно половина – это дети, женщины, инвалиды и старики. Из оставшихся 15 тысяч около 13 тысяч также вычеркивались – то был работящий народ, не имеющий ни знакомств, ни блата. Вот оставшиеся две тысячи (начальники трестов и председатели советов, директора заводов и фабрик, народные артисты и заслуженные спортсмены, даже бригадиры на стройках) и были той самой базой, с которой Ско и другие ребята работали. Мысль была простая: любой из этих людей хитрит, а так как миссией ребят-с-моста арцахский считал борьбу с человеческими грехами, то этих кехтотов [28] нужно выслеживать и наказывать. Для Горгома-папы, не меньше своего отца страдавшего из-за отсутствия княжеских преференций, такой контроль за отъявленными бандитами мог бы стать хорошей заменой реальной наследуемой власти, которая ему не досталась в силу исторической неизбежности. Но из-за того, что инициатива принадлежала не ему, не было уверенности, что он решит, даже поверив в эту историю, поучаствовать в ней. Про это, как вспоминает Вруйр, Ско рассказывал ему и Горгому где-то в начале 1974 года в Ваганаванке, где он купил землю, чтобы отстроить большой дом. Арцахский говорил, что со многими нарушениями (типа алкоголизма, воровства или тунеядства) закон и его блюстители могут разобраться сами, а вот против наркомании или проституции нужно бороться своими силами, потому что закон с такими нарушениями не справляется. Кроме того, поскольку такая борьба – акт чистого альтруизма, то и ребята-с-моста должны по справедливости вознаграждаться. Вруйр признается, что доводы Ско и вообще вся его затея казались ему вполне даже обаятельными, но поскольку он был все-таки близким другом Горгома-папы, то решил, что поддержит любое папино решение. А мой отец, тайно завидуя Ско, все это время хмурил брови и лоб, пытаясь выказать ему все испытываемое омерзение: он же видел, что тот говорит о борьбе с проституцией, а сам же нагнал на участок десяток путан (просто у Ско была теория, что борцы должны быть больше всех в шоколаде, противоречий он не видел). И тогда Горгом-папа, кивая в сторону Вруйра, ответил Ско: «Мы не ебари и не боги, а честные работники и алкоголики», – что прозвучало как отказ от каких-либо дел, связанных с инициативой арцахского. Вруйр прекрасно помнит, что сказал это мой отец на русском языке специально, потому что понимал, зачем он нужен Оскару: арцахский был приезжим, поэтому у местного населения не имел никакого авторитета. Уважения к тому времени не заслужили и Кармен, Герасим и Убо (не говоря уже о Кайфе и Зеро), потому что были выходцами из обычных семей. Вот Ско и понадобился мой отец, семью которого уважал весь Капан. Однако Вруйр добавляет, что за те два года, что он и Горгом служили, ребята-с-моста с инициативой быть санитарами города успели неплохо продвинуться. В частности, они шантажировали и грозили побоями всем пьющим и избивающим своих жен мужчинам, и это привело к значительному снижению жалоб на домашнее насилие (параллельно провинившихся, конечно, обчищали, но половину денег отдавали их женам). Что касается борьбы с проституцией, то Ско решил, что в милицию надо доносить только на уродливых шлюх, портящих облик города, а красивых они брали под свое покровительство – сообщали им о милицейских рейдах и часто помогали уйти от следствия, прикидываясь на допросах, что являются их дальними родственниками или женихами. Вруйр вспоминает, что Кармен так полюбил вытаскивать путан из милиции, что в Капане ходили слухи, что он посватался сразу к пяти девочкам из пяти разных деревень. Больше всего Ско гордился делом «синих комбинезонов». Однажды начальник трикотажного треста получил партию немецких детских комбинезонов синего цвета, но не скинул их на продажу в универсам, а продавал по блату. И даже мамаши, работающие в тресте, не могли купить своим детям комбинезоны, потому что блат в понимании начальника треста означал секс с ним. Об этом ребятам-с-моста сообщила Назик: она хотела купить такой комбинезон для Асмик, но получила предложение раздвинуть ноги. Узнав об этом, арцахский и прочие ворвались в кабинет начальника, заявив с порога, что тот так влип, что отныне будет вечным рабом. Его запугали и, разумеется, отобрали все комбинезоны, которые распределили позже по всем знакомым мамашам в городе, а за начальником треста велели следить Герасиму, чтобы он контролировал поступления импортных товаров и не давал наглецу наживаться на том, что должно быть достоянием капанских жителей. К Ско стали ходить на поклон. И он так оборзел, что потребовал, чтобы строительство фонтана перед его домом, которое идет уже несколько лет, было закончено в кратчайшие сроки. А через год арцахский выбил еще и новый мост через Вачаган, сам нарисовал его чертеж и представил главе треста. К концу 1973 года метров на двести ниже моста, на котором Горгом-папа и его друзья глушили рыб, был построен другой – шириной в семь метров, с газоном посередине и двумя полосами пешеходного движения. Шутки ради, поставили еще табличку, на которой написали, что это первый в СССР мост, где движение левостороннее. Планировалось, что по обоим берегам будут поставлены памятники, но начальник треста со слезами на глазах признался, что этого он уж точно никогда организовать не сможет. Милосердный Ско, мечтающий о памятниках из мрамора, который он будет добывать в Верин Хотана, рассудил, что с этим действительно можно повременить. Еще ребята-с-моста стучали на наркодилеров, а с наркоманами разбирались сами, потому что, как считал тот же Ско, если есть торчок, то барыга сам появится, а если наркомана нет, то и наркодилеру неоткуда взяться. Так, они запирали многих героинщиков в комнатах в ресторане «Ско», где давали им только воду и самую простую еду. Многие капанские наркоманы, говорит Вруйр, сами потом напрашивались к Ско, чтобы тот их запер: настолько действенным был метод и настолько торчки боялись, что если по своей воле не прийти, то когда их найдут, то будет только хуже. Кого точно избивали до смерти, так это педофилов, но Вруйр вспоминает, что таких случаев было не больше десяти. Надо отдать должное Ско: пусть и с выгодой для себя, но город от мрази он вычищал лучше любой милиции, за что, собственно, снискал славу даже в правоохранительных органах; в ресторан «Ско» оперативники если и заявлялись, то только чтобы выпить с ним. Деятельность ребят-с-моста была не так уж и велика и активна: многие из них учились, Капан был вполне тихим советским городом, так что даже поимку малолетнего парня с несколькими граммами гашиша любой из ребят-с-моста мог, понтуясь, раздуть в сознании жителей до крупномасштабной операции. Одно, правда, арцахского бесило – это появление в городе небольшой банды русского парня по имени Николай и по кличке Каток. Жил тот постоянно в гостинице «Лернагорц» (в шаге от дома Ско) и ездил по городу на «фиате»; вроде как вор в законе, купола, все дела. И вот для разборок с этим Катком Ско хотел привлечь Горгома-папу, которому на все это было наплевать. Вернувшись из армии и отказавшись искать семейное золото (не позволяла гордость; золото предназначалось поколению, которое не сможет самостоятельно подняться), отец вместе с Вруйром работал на стройке и беспробудно бухал. Джуло рассказывает, что Горгом-папа мог выпить так много, что в ресторане «Зангезур» (в «Ско» они не ходили из принципа) все уже просто приходили чокаться с ним «Джермуком» (это такая минеральная вода), когда сам он еще продолжал вовсю глушить тоти-арах (это такая почти 80-градусная водка). Бывало еще, что Горгом-папа нажирался в такие слюни, что поднимался в Тжырани-хут, чтобы дать по лицу ни в чем не повинному Зеро, следящему за конюшней и конем Арменуи-кхокури. Отец давал ему в лицо для проформы, чтобы у того даже мысли не возникло лезть к его малолетней сестре. После того как он второй раз разбил лицо Зеро, Ско решил своего степанакертского друга вывезти из Тжырани-хута, а коня в свой загон забрал Саркис, брат моей бабушки, живший в Багабурдже. Еще пьяным Горгом-папа садился в такси и ехал вместе с Вруйром в Шикагох. Там он, еле держась на ногах, останавливался у какой-нибудь яблони, долго ее гладил, нюхал, потом переходил к следующей – и так пока его как будто бы не озаряло – и он орал: «Тут, под этим деревом, им кунац Геворгыс [29] закопал золото!» – и бросался рыть, и рыл до тех пор, пока не засыпал, а проснувшись утром, докапывал до глубоких корней. Вруйру было жалко Горгома-папу в эти моменты, потому что по всему выходило, что отец завидовал успеху Ско. Еще сильнее Вруйра пугало, что Горгом-папа, отказавшись от карты, которая бы подсказала, где этот «кунац Геворгыс» зарыл золото, пытался его найти, надеясь на собственное чутье и зов крови. Спьяну отец даже признался Джуло, что если получит золото из рук Арекназан, то обречет себя на жизнь внутри семьи – ему придется быть пугающе образцовым представителем нашего рода. А вот если он найдет клад просто так, сам по себе, то никаких обязательств перед семейством у него не будет – и продолжателем всего прекрасного в нашей семье будет Геворг-хопарь, который, как считал Горгом-папа, и умнее, и достойнее его. Такая логика отца представлялась Вруйру нелепой, но, руководствуясь собственными нелепыми представлениями о дружбе, сказать об этом он не смел. Весной 1974 года, когда Каток разбил лицо Убо (который должен был следить за передвижениями этого вора в законе), Ско еще раз обратился к Горгому-папе за помощью в борьбе с приезжей помехой. Если бы этот Николай ударил любого другого (Кармена, Герасима или Ско), то мой отец даже не подумал бы и думать об этом, но к Убо, женатому на Жасмин, он испытывал почти отцовские чувства, поэтому вписался в переделку. И долго ждать не пришлось: через несколько дней Горгом-папа и Вруйр, вновь оказавшись в ресторане «Зангезур», сели выпить за столик, где сидел Каток с приятелями. Вор в законе с начала разговора внимательно слушал Горгома-папу и сам же признался, что от местных жителей узнал про отца много интересного, что заранее проникся к нему уважением и даже считает за честь сидеть за одним столом. Еще, как оказалось, Каток считал, что ребятами-с-моста руководит как раз Горгом-папа, – и не преминул выразить ему благодарность за то, что тот борется за чистоту города. Так, признавая его мыслимые и немыслимые заслуги, Каток предложил объединить усилия, чтобы сделать Капан еще краше, но если Горгом-папа откажется от сотрудничества, то и в этом случае не будет никаких претензий. Отец ответил, что в свою очередь и он навел о Катке справки и что завтра в Капан приедет сокамерник Катка, которого тот опустил на зоне, и вот с ним-то договаривайтесь о сотрудничестве, – отец не блефовал, он действительно выписал его в Капан. Такой предъявы было достаточно, чтобы на следующий день Каток надолго исчез из города. Глава 27 Краса красот сломала член В апреле 1974 года в новом зале Дома культуры прошла торжественная церемония, на которой Сати-тати и всему коллективу больницы был вручен орден Трудового Красного Знамени. Этого в общем-то ничем не примечательного события ждал весь город: Ско разнес слух, что на это мероприятие в Капан должен приехать Шарль де Голль. И здесь следует ненадолго вернуться в прошлое, чтобы было не так удивительно, почему все ему поверили. Согласно одной легенде, в селе Каварт (на северо-востоке от Капана) в начале XX века работали французские золотоискатели, среди которых были, как вспоминали старейшины, отец и мать будущего президента Пятой республики. О том, что здесь некогда были такие гости издалека, свидетельствуют две фразы в местном диалекте с использованием слов, похожих на французские артикли: «тала ляля» и «тала лиля». «Тала ляля», как я понял, было издевкой-ответом на все непонятное, что капанские жители слышали от приезжих иностранцев. Это «тала ляля» со временем приобрело даже смысл: как говорили местные, армянам приходилось работать у заносчивых, наглых и, разумеется, не желавших ничего делать французов – их ненавидели и передразнивали. Типа: «Что сказал этот гребаный лягушатник?» – «Да опять отмазывается, тала ляля свои разводит». С тех пор «тала ляля» заменило в городе любое слово, когда кому-либо нужно от чего-то откреститься. «Я ни в чем не виноват», «Это так и было до меня», «Я тут совсем ни при чем» и тому подобное заменила одна «тала ляля». Кроме того, капанцы придумали ироничный ответ, если кто-нибудь говорил «тала ляля», – «тала лиля» – и очень гордились, что ни в одном другом армянском диалекте нет похожей и столь же сочной конструкции. Паразитируя на этом французском мифе, Ско выкатил в город еще и подозрительный черный импортный автомобиль, который, нигде не останавливаясь, просто наворачивал круги по центру, и все считали, что это де Голль катается и за всеми наблюдает. Еще одно странное событие произошло в тот день: вершина Хуступа, как вулкан, задымилась, и издали казалось, что с нее стекает лава. На самом деле, это те же ребята-с-моста подняли на гору кучу покрышек и подожгли, но жители города увидели в этом предзнаменование. В тот весенний день ордена и знамена вручали до позднего вечера, но все ждали с минуты на минуту появления де Голля, который все объяснит, возьмет власть в Капане и сделает всех счастливыми. По такому случаю даже высшие партийные чины напряглись: все хотели увидеть французского президента, но на всякий случай усилили наряды милиции. А дождались того, что в душный зал ворвался Убо, нервно теребивший газетную вырезку в руках. Он, расталкивая орденоносцев, забрался на трибуну, поправил микрофон, налил себе воды из графина и крикнул: «Де Голль умер!» Люди было ахнули, кто-то даже успел заплакать, но Убо перекричал ревущую толпу: «Да он еще в 70-м году умер!» – после чего пустил по рукам вырезку некролога из старой газеты. Тогда даже те, кто мгновение назад обливались слезами, тут же истерично засмеялись. Как потом оказалось, газету с некрологом Убо дал Ско – так он поиздевался над жителями города, ради чего, собственно, и пустил иномарку колесить по Капану. Такого издевательства не вынес один из дальних родственников Кармена – его хватил сердечный приступ. Кармен пожалел, что занимается с дружками глупостями, и решил, что пора ему жениться. Основные заботы по этому случаю легли на плечи Назик; ее шестнадцатилетняя дочь Асмик и собиралась замуж за Кармена, но должна была сначала переименоваться в Меломанию. Было семейное обсуждение, на котором пьяный Горгом-папа утвердил: если его друг так хочет, то пусть Асмик станет хоть Македонией, никто от этого не пострадает, а даже наоборот – часть родни перестанет друг друга путать и будет от этого только счастливее. Было решено, что в конце мая Назик, Асмик и Кармен поедут в Ереван, где подадут бумаги на смену имени. Назик, работавшая в капанском загсе, всех уверила, что с ее-то связями проблем с этим не возникнет. В день выезда в Ереван приболел Арцвик, поэтому подвезти их взялся степанакертский друг Ско Зеро. Он их довез до армянской столицы, где они подали документы на смену имени, а на обратном пути на серпантине машина, в которой все они ехали, была буквально изрешечена трубами и балками, вывалившимися из едущего впереди грузовика. Зеро, Назик и Асмик скончались на месте (отец мне потом рассказывал, что одна балка одновременно проткнула голову Зеро и вошла в живот Назик, сидящей на заднем сидении, а другая только разорвала ухо Кармену, но пришлась прямиком в сердце Асмик). С многочисленными ранениями Кармен был доставлен в травматологическое отделение больницы, где работала Сати-тати, и пролежал там три месяца. На похороны всех остальных приехал Геворг-хопарь из Еревана. Сати-тати рассказывает, что ее на работе часто задаривали подарками в виде разного рода алкоголя в знак благодарности – как правило, дорогим коньяком. И вот Горгом-папа настолько ушел в бессознательное состояние после смерти тети Назик и двоюродной сестры Асмик, что бабушка, всякий раз возвращаясь с работы, полученный в подарок коньяк выливала в реку Вачаган, чтобы отец его не выпил. В какой-то момент Горгом-папа даже перешел на медицинский спирт, хранившийся дома на всякий случай, что привело к огромному скандалу: Сати-тати снова начала орать «сыктирь», и Горгом-папа переехал жить в предоставленную Ско комнату при ресторане, где ему и так бесплатно наливали. Отец, сидя в этой своей комнате не нашел себе лучшего занятия, чем начать выжигать по дереву: он несколько недель работал над полотном, на котором была изображена голая Софи Лорен, держащая на отлете сигару. Закончив эту работу, отец пошел на разговор с Геворгом-хопарем в ресторан «Зангезур». Там дядя на правах старшего брата принялся поучать моего отца, надеясь, что может того вразумить. В конечном счете они оба порядочно нажрались и пошли в обнимку гулять по городу, распевая дурацкие песни, среди которых, как вспоминает дядя, была и известная армянская опера «Аршак Такавор» («Царь Аршак»). Примерно на этой песне они вышли на улицу Унана (это чуть дальше центра – туда отец, считавшийся «центровым», практически никогда не совался), и Горгом-папа отошел отлить, а Геворг-хопарь, прислонившись к какому-то столбу, самозабвенно блевал. Вот тут-то, пока Горгом-папа, стоя чуть поодаль с расстегнутой ширинкой, напевал оперную партию, дядю окликнул Гамлет (прогуливающийся в окружении, как вы помните, Офелии, Эмилии, Ваче и Белы-мамы). Он обозвал Геворга-хопара мудаком за то, что тот мало того что нажрался в той части города, которая ему не родная, так еще и блюет там. Геворг-хопарь, вытерев лицо, тоже за словом в карман не полез и начал в ответ орать что-то типа: «Что вы за мудаки? Да знаешь ли ты, придурок, кто я вообще такой? Да вы вообще, понимаешь ли, в чем дело, шлюх снимаете – что это за телка в короткой юбке?» Вот на слове «шлюха», адресованном моей матери, у Гамлета сдали нервы – он достал нож и полез на дядю. Тут же среагировал Ваче, метнувшийся наперерез, за что получил удар в мошонку. Когда Ваче, обливаясь кровью, валялся на асфальте, а все прочие в истерике бегали вокруг него, из-за угла, насвистывая прежнюю песенку и поправляя брюки, вышел Горгом-папа. Увидев кровь, он присел на какое-то время, совладал с дурнотой, после чего поднялся полностью протрезвевшим. Метнувшись к дороге, он остановил первый проезжающий автомобиль, с помощью остальных загрузил туда Ваче. Дяде он приказал смыться, на девочек (включая и Белу-маму) наорал, чтобы те испарились вообще, а сам вместе с Гамлетом повез их раненого друга в больницу, где за него тут же взялся Илья Айпетич. Уже ночью, придя домой, Горгом-папа увидел абсолютно белое лицо дяди, разумеется, боявшегося дальнейших разборок и суда (и вообще того, что не прошло и сорока дней, как умерли близкие родственники, а тут он – причина покушения). Отец сказал дяде, что сам уладит эти проблемы, а тому нужно на первом же поезде уехать в Ереван и не высовываться. Утром дядя исчез из Капана, а через несколько часов в нашу квартиру нагрянули милиционеры, чтобы его допросить, но Горгом-папа, выгораживая старшего брата, сказал, что если и нужно кого куда привлекать, то только его самого, и последовал за ними в отделение. Глава 28 Любовь с первого взгляда экономит кучу времени Следователем по делу о ранении Ваче назначили молодого приезжего ереванца. Вруйр рассказывает, что если бы расследование вел кто-то из местных, то с ним можно было договориться, а так – пришлось врать. К тому же отец настоятельно просил Ско и Илью Айпетича хотя бы на этот раз не вмешиваться в его жизнь, потому что он уже взрослый, и дать ему возможность самому разрулить проблемы. Бела-мама (которой тогда было пятнадцать лет и поэтому она ходила к следователю под присмотром своего отца) говорила на показаниях правду: первого брата рвало, Гамлет обозвал его дураком, тот в ответ обозвал мать шлюхой, Гамлет достал нож, а Ваче хотел его остановить и, бросившись наперерез, порезался, после чего появился второй брат, всех разогнал и отвез вместе с Гамлетом Ваче в больницу (по показаниям Офелии, шлюхой назвали ее и Гамлет достал нож, потому что он – ее парень и заступился за ее честь). А у Горгома-папы все было чуть иначе: во-первых, никакого Геворга-хопара, понятное дело, в том происшествии не было, а был его друг Вруйр (сговорились заранее); во-вторых, шлюхой никто никого не называл, а было всего лишь несколько резких фраз («придурки, недоумки, тупорылые овцы», тыры-пыры, не более того) в адрес всей группы. Кроме того, пока шло следствие, Горгом-папа и Вруйр через знакомого прораба смогли узнать, что этот ереванский следователь, только-только переехавший жить в Капан, срочно ищет людей, которые бы занялись облицовочными работами в выделенной квартире. Так Герасим и Убо устроились на работу к следователю – и это во время следствия. Только на суде над Гамлетом, состоявшемся через месяц после происшествия, отец и мать вновь встретились. Бела-мама признается, что ни она, ни кто-то из ее друзей даже не заметил подмены Геворга-хопара на Вруйра. В ту ночь все были пьяны и напуганы, фонарный свет еще больше коверкал сознание. По версии Горгома-папы, никто не заметил подмены, потому что и Вруйр, и дядя в то время активно косили под Джорджа Харрисона и носили пышную шевелюру, за которой само лицо оставалось незаметным. Кроме того, все со стороны матери были сосредоточены на спасении Гамлета, которому светило от шести до двенадцати лет. Первым свидетелем вызвали Белу-маму, и она тут же призналась, что выкинула нож в реку. На вопрос, почему она это сделала, ответила в том смысле, что Гамлет заступился за нее, и она, избавляясь от улики, хотела помочь. После этой фразы Бела-мама еще раз услышала, что она шлюха, – на этот раз из-за двери закричала подслушивавшая за происходящим в суде Офелия, уверенная, что оскорбили именно ее. О Горгоме-папе девушка сказала на суде, что он повел себя лучшим образом и если бы не он, то Ваче мог и умереть. Следующим свидетелем была Офелия, поворачивавшая любой вопрос в свою сторону, чтобы еще раз убедить уважаемого судью и всех присутствующих, что она – причина раздора: «В каком состоянии, по вашему мнению, находились в тот день ваши друзья?» – «В каком бы состоянии они ни находились, мой Гамлет меня любит, и если кто-то что-то скажет про меня, то он всегда заступится»; «Кто первый начал препирательства на улице?» – «Тот, кто был под столбом, крикнул в мою сторону, что я шлюха в короткой юбке, поэтому Гамлет решил ему ответить»; «Вы можете вспомнить точно, что сказал подозреваемый?» – «Мой Гамлет никогда ничего никому плохо не сказал, он только заступился, когда меня назвали шлюхой». Поведение Офелии было тем более удивительным, что она и Бела за несколько дней до суда специально встречались, чтобы обговорить все фразы и удостовериться, что все, что они скажут, не будет разниться, чтобы суд поверил, и, возможно, это помогло бы Гамлету получить минимальный срок. Следующий свидетель, Вруйр, на вопрос о том, что они с Горгомом-папой делали в ту ночь, ответил, что по пьяни сочиняли песню. На вопрос «Какую?» он ответил: «Эс инч сирун ахчи, ес узумем кез сирем! Эс инч сирун ачкер, ес кхо тцавыт танем!» [30] И хотя это действительно была песня собственного сочинения, но неправда, потому что до этого Бела-мама (окончившая музыкальную школу по классу канона) уже засвидетельствовала, что пели они арию из оперы «Царь Аршак». Потом у Джуло спросили, что ему сказал Гамлет, и он ответил, что, конечно, тот их обозвал придурками, но еще зачем-то добавил несколько фраз по матери. Плюс ко всему он заикался и оправдывался, что нечего его так много спрашивать, а то ведь он был пьян и мало чего помнит. Из-за вопроса «Что вы сказали подозреваемому, что он вытащил нож?» Вруйр устроил истерику, отказался отвечать, а потом еще и наехал на следователя, что его друзья ему в квартире обои клеят, а тот его заваливает, за что был выдворен из зала заседания. Потом был перерыв, после которого в зал пригласили Горгома-папу. Его спросили, не он ли в таком случае обозвал одну из девочек шлюхой, на что он ответил: что касается этой маленькой девочки (Офелии), то в ее сторону он никогда в жизни бы не посмотрел и ничего бы не сказал, потому что она в нем ничего не будит и ничего бы не разбудила, будь он даже пьян; а вот что касается высокой (Эмилии), то она вполне себе кажется счастливой даже сейчас, а смотреть на девушку, у которой есть парень, ему вообще совестно. И вот что касается той, которая была в короткой юбке, то про нее отец может сказать только хорошее. Мать даже эту его фразу помнит наизусть: «Она такая, что я бы даже на ней, товарищ судья, женился, если бы она была девственницей, но короткая юбка намекает совсем на обратное». Тут, конечно, все переполошились, донеслись крики «Да что ты себе позволяешь?!» и только Бела-мама во весь голос проорала из зала: «Вообще-то я девственница, ты, полный придурок!» Тогда отец невозмутимым тоном ответил: «Тогда выходи за меня». На этих словах отца вывели из зала, потому что с одной стороны на него набросился Гамлет, с другой – отец матери. После небольшой паузы допросили Эмилию, не сказавшую ничего нового, и зачитали свидетельство Ваче (он все еще лечился [31] ), признавшегося, что он сам виноват, что его ранили, а на Гамлета зла не держит и просит суд быть снисходительным. Потом Гамлет раскаивался, что вспылил, потому что сейчас он думает, что тогда он ослышался и никто ни Белу-маму, ни Офелию шлюхой не обзывал, а просто он был слегка не в себе. Ну и закончил свою речь Гамлет тем, что попросил быть к нему милостивее, потому что так-то он добрый и тихий парень, а вспылил, потому что был пьян в один из самых сложных моментов жизни. Потом выступил следователь с характеристиками на всех участников происшествия, и ближе к вечеру судья зачитал приговор: Гамлет приговаривается к шести годам заключения, а Вруйр получает административный выговор в виде денежного штрафа и пятнадцати суток воспитательных работ. Вот что потом произошло с Белой-мамой, с ее же слов: – Ко мне после оглашения приговора подошел Гамлет и сказал: «Если бы Офу обозвали, то я бы даже заступаться не стал». На что я ему ответила: «Она же твоя девушка, ты чего, балбес?» – а он повернулся и ушел. А после суда я ни с кем не общалась – ни с Ваче, ни с Офелией, ни с Эмилией. Мне всем совестно было смотреть в глаза: я постоянно думала, что шлюхой-то обозвали меня, а значит, Гамлет заступился за меня, а значит, я перед ним в долгу. И чтобы так не думать, я каждый день сидела дома и готовилась к экзаменам в Брюсовский институт в Ереване: у меня не пропало желание стать переводчицей. Три года подряд я поступала в этот институт, и все три раза неудачно. Все экзамены хорошо сдавала, кроме истории. Особенно помню, что в последний раз завалилась на вопросе: «Павел Корчагин – настоящий молодой комсомолец». Ну какое Павел Корчагин имеет отношение к истории?! Тогда еще Вартик-тати сказала, что надо всего 500 рублей дать взятку преподавателям, но я тогда была принципиальная, поэтому отказалась, настоящая молодая дура. Все те три года – с 1974-го по 1977-й – пока поступала в Брюсовский, я постоянно работала еще на релейном заводе. Я никого не видела и никого не хотела видеть. Где-то через полгода после суда мне мама Гамлета передала записку от него из тюрьмы: «Никто не будет тебя любить так, как я люблю! Никто о тебе не будет так заботиться, как я могу! Никто не будет тобой так восхищаться, как я восхищаюсь тобой! Пиши мне и дождись меня». Я после этого совсем разозлилась, поэтому села и написала ему ответ: «Дорогой Гамлет, прости меня. Если я должна ощущать вину за то, что из-за меня ты попал в тюрьму, то я эту вину ощущаю (потому что и ты, и я прекрасно знаем, что шлюхой обозвали меня, и знаем, что сделано это было из-за моей короткой юбки). Но если это значит, что я должна прожить с тобой всю жизнь, то вот этому не быть никогда. Так я считала до происшествия с ножом, так я считаю и сейчас. Если можешь – пойми, если не можешь – то и бог с тобой. Я прекрасно к тебе отношусь, но я тебя не люблю. Прощай. Бела». Так я прожила три года в полном вакууме, даже юбку ни разу за это время не надевала. И в итоге так и не поступила в Брюсовский, из-за истории не добирала один балл – так и осталась в Капане, где в итоге поступила в музыкальное училище и завязала с английским. Про Горгома-папу эти три года я, кажется, не думала. Даже точно: нет, ни разу не подумала о нем. Он сказал в суде о том, что жениться готов, и это мне, конечно, запомнилось, но я тогда о нем подумала: «Пьяница из центрального округа, полный придурок, избалованный эгоист! Зачем мне им вообще голову забивать?» Глава 29 Находясь на грани вымирания, не нужно быть привередливым Уже на выходе из зала суда Вруйр напрыгнул на Горгома-папу с сообщением, что ему понравилась Бела-мама, прям умереть можно как, и раз он помог отцу отмазать Геворга-хопара, да еще и сам попал под административное наказание, то просит взамен помочь ему в деле соблазнения этой девушки. Горгом-папа мне рассказывал, что, конечно, моя будущая мать ему и самому понравилась, но, чтобы действительно вернуть долг ближайшему другу за старания на суде, он решил скрыть от Джуло этот факт и стал уверять, что поможет тому завоевать ее. Вруйр вспоминает, что они тогда даже разработали план ухаживаний за Белой-мамой, но решили, что будет глупо набрасываться на девушку, с которой только недавно разминулись в суде, оставив о себе не очень-то хорошее впечатление. Однажды вечером, когда Горгом-папа и Вруйр пошли в ресторан «Ско», чтобы выпить за окончание судебного процесса, они встретили не только всех своих друзей, но и Кармена, и отец дал тому возможность высказаться. Если коротко, то, когда Кармен был еще совсем маленьким, он жил в семье с тремя старшими сестрами. Мама занималась ими, а его папа Карапет был пьющий и гулящий, пока не родился он – первый сын. Карапет, когда Кармену исполнилось три года, продолжая оставаться пьющим и гулящим, ходил на эти гулянки вместе с ним. Когда Кармену было уже десять лет, папа все равно таскал его с собой, показывая жизнь со всех сторон: ребенок видел, как папа дрался с кем-то, проигрывал в карты, ездил на большой скорости на машине, трахал разных женщин. И вот в какой-то момент у Карапета завелась постоянная любовница по имени Меломания. Она была девочкой-сиротой откуда-то из Азии, попала в подпольный каджаранский притон, где и стала любовницей Карапета. Потом сутенер Меломании просек, что она – девочка способная и пользуется большой популярностью. Рассудив, что на ней (и еще на нескольких других девочках) можно заработать много денег, этот сутенер увез ту в Иран, где, как предполагал Кармен, она оказалась в другом подпольном притоне. В 1965 году, когда Меломания спала с Карапетом, Кармен видел ее всего несколько раз. Да и то в те моменты, когда его отец договаривался с сутенером по поводу комнат – одной, где он мог бы с ней уединиться, и другой, куда бы можно было на время запереть сына. Кармен признался, что Меломания стала его первой женщиной, когда ему было всего одиннадцать. И вот с тех пор прошло что-то около девяти лет, но ему кажется, что он тогда влюбился в эту азиатку, поэтому и хотел дать Асмик ее имя. История любви Кармена настолько потрясла ребят-с-моста, что они решили во что бы то ни стало найти эту Меломанию, если Кармена до сих пор от нее так прет. Больше всех решению отправиться в Иран обрадовался Ско, уже несколько лет вынашивавший план продажи там армянского мрамора, который, как он считал, нужен тамошним шейхам для постройки хором. По словам Вруйра, на тех посиделках, где ребята решили, что Джуло подойдет Бела-мама, а Кармену – Меломания, Горгом-папа высказал еще мысль, что было бы прекрасно заодно найти и хорошего жениха для Арменуи-кхокури. Мой отец, уверенный, что его сестра сама никогда в жизни себя мужа не найдет, предложил друзьям ее взять, но услышал: «Да никогда в жизни», «Ромео, я тебя уважаю и все ради тебя сделаю, но сестра у тебя урод», «Прости, ахперь, но я блядун, ей же жизни со мной не будет, а потом ты узнаешь, что я ей изменяю, – и конец нашей дружбе тогда», «Горгомчо, на меня не смотри, у меня даже не встанет». Тогда они перебрали всех знакомых нормальных парней по городу, но сами же скоро поняли, что приятели у них такие же раздолбаи, как и они, а большинство из них – еще и наркоманы; в любом капанском парне двадцати лет и старше можно легко найти такой недостаток, который моментально причислял того к тем, кто, как продолжал считать Горгом-папа, недостоин его некрасивой сестры: у кого-то отец изменял собственной жене (это ребята знали, потому что собирали досье на всех), кто-то был просто уродливее самой невесты, а кто-то был просто тупой – их всех отец забраковал. Горгом-папа был непоколебим: сначала нужно было найти нормального парня, а как его влюбить в Арменуи – это уже другой вопрос. Вруйр, используя связи в милиции, вскоре показал моему отцу список с четырьмя фамилиями. Это были ребята моложе шестнадцати лет, которых его знакомые милиционеры прогнали по всем имеющимся папкам и базам, поэтому их можно порекомендовать на роль суженого. Вруйр помнит их имена – Амаяк, Вараздат, Вардан и Карлен. Горгом-папа захотел устроить им проверку, чтобы понять, насколько они не просто ботаны из интеллигентных семей, но еще и настоящие мужики. На них натравили Зеро: он должен был их подначивать на драку – и на этом испытании попрощались с Амаяком и Варданом, потому что один из них убежал, а второй и вовсе заплакал, когда на него чуть надавили. Вараздат и Карлен, наоборот, полезли отбиваться – и так прошли во второй круг. Там их ждал степанакертский друг Ско, Кайф, который соблазнял парней пить тутовку и курить анашу. На этом испытании провалился Вараздат, который мало того что не отказался от самокрутки, так еще и сам на следующий день нашел Кайфа, чтобы купить у него сколько-нибудь на три рубля, украденные у родителей. Победителем оказался Карлен, но ему еще следовало пройти последнее испытание. Ему подбросили паспорт Сати-тати, где во внутренний карман обложки были вложены 25 рублей, – так ребята хотели понять, вернет ли Карлен его, и если да, то с деньгами или нет. И конечно, Горгом-папа был потрясен, когда бабушка вернулась домой и долго хвалила некоего подростка, вернувшего ей только что паспорт, который, как думала, она потеряла днем ранее. Узнав, что Карлен еще и деньги хотел отдать, но та не взяла (потому что сама она их в паспорт не вкладывала), а потенциальный жених настаивать не стал и забрал себе, мой отец так практически и сам влюбился в Карлена – смелого, благородного и мало употребляющего наркотики. Позже моя тетя поблагодарила его, встретив в школьном коридоре, что вернул паспорт ее маме; потом Сати-тати сама смекнула, что Карлен – неплохой будущий зять, пригласила его на субботнюю долму, а тот пришел с цветами; ну и под конец уже Горгом-папа, как бы невзначай встретив Карлена на улице, пригласил его на день рождения Убо, которому исполнялось двадцать лет. Друзья тогда втайне от Убо собрали для него воздушный шар в Верин Хотана. Как только его подняли, первыми его пассажирами стали Убо с женой Жасмин и Карлен с Арменуи-кхокурью. В воздухе они смогли продержаться всего несколько минут, но за это время между Карленом и моей тетей произошло многое. Во-первых, она призналась, что боится, поэтому Карлен взял ее за руку. А во-вторых, Арменуи-кхокурь сказала, что предпочитает воздухоплаванию скачку на лошадях, и Карлен обещал, что они покатаются вместе. Глава 30 Чужая паническая атака – это девчачья подагра Вдохновившись тем, что получилось свести Арменуи-кхокурь с Карленом (те стали дружить, но отец уже подразумевал, что исходом может быть только свадьба), ребята-с-моста переключились на Кармена с Меломанией. Ско, Герасим и Убо завелись, скорее, тем, что появилась серьезная возможность заняться экспортом мрамора в Иран. Вруйр утверждает, что мраморный карьер рядом с селом Верин Хотана функционировал не в полную силу и причин тому было две. Первая: выломанную породу работники карьера резали на станках с минимальной толщиной 42 мм, что усложняло процесс транспортировки, потому что пластины такой толщины весили много, а, учитывая, что мрамор использовался для облицовки, прибыль выходила смехотворная. Вторая: железная дорога из Капана шла только в двух направлениях – в Баку и в Ереван (при этом дорога в столицу нашей республики проходила через Нахичевань, контролируемую Азербайджаном, где все грузовые составы, как правило, разворовывались, а то, что могло уцелеть, шло дальше с такими проблемами, что сторона, принимающая груз, всегда терпела большие убытки). А у Ско был, как он сам думал, потрясающий план, следуя которому, можно было плюнуть на все логистические проблемы, вывести капанский мрамор за пределы города и отлично заработать. План этот состоял, во-первых, в том, что нужно было договориться с начальником карьера о взаимовыгодных отношениях (выручка делится пополам – одна часть уходит на благо республике, а вторую часть все по-братски делят между собой). Во-вторых, к грузовому составу, следующему в Ереван, нужно было прицепить еще один вагон, куда бы они грузили имеющийся мрамор, но на остановке в Джульфе (таможенный город на берегу реки Аракс – по правую сторону была Джульфа советская, по левую – иранская; там же проходила железная дорога с ответвлениями – в Ереван и в иранский город Тебриз) вагон нужно было отцепить и направить его уже в сторону Ирана, где, пройдя таможню, можно его продать. Тот факт, что в Иране хватало и своих камней, Ско не смущал: везти туда он собирался не существующий там красный мрамор. В 1974–1975 годах Ско вел переговоры сначала с людьми, которые должны были быть замешаны в это дело с советской стороны (работники карьера, железнодорожники, таможенники в Джульфе), – и здесь он, как уверяет Вруйр, проявил весь талант переговорщика: получил везде разрешения (все, разумеется, справедливо считали арцахского идиотом, но, поскольку с их стороны делать особо ничего не нужно было, решили дать добро), а сам еще получил должность экспедитора операции. Но, поехав договариваться с таможней на иранской стороне Джульфы (то есть по ту сторону реки Аракс), Ско получил угрозу: сунется сюда со своим товаром – будет убит без повторного предупреждения. Иранцы, торгующие в СССР шелком и бижутерией, выступили против импорта того, чего у них и так было предостаточно. Так обломалась первая попытка Ско перевезти армянский мрамор в Иран. Несмотря на неудачу, Ско, Горгом-папа, Вруйр и Кармен поняли, как проходить границу, и на еще одной встрече в ресторане «Ско» решили, что Горгом-папа, Кармен, а также Кайф, говорящий на арабском, проберутся в Иран нелегальным способом, взяв с собой образцы шестнадцати видов мрамора, чтобы показать местным богачам. Набрав каждый по тяжеленной сумке маленьких плиток мрамора, отец и его друзья в середине марта 1975 года пересекли советско-иранскую границу и направились в сторону Ардебиля – ближайшего населенного пункта рядом с приграничным Мегри [32] . Там они решили, что таскаться с тяжеленным грузом выше их сил, поэтому оставили только красный мрамор с мелкими прожилками. Чтобы не навлекать подозрений, Горгом-папа и Кармен держались подальше от центра, а Кайф, наоборот, должен был прочесать местность, познакомиться с мелкими барыгами и разузнать через них о местах, где можно развлечься. В Ардебиле друзья узнали ужасную вещь: никаких подпольных притонов в Иране нет, а есть тайная организация драк и азартных игр, где могут шастать девочки, и еще есть палаты шахов, где точно происходят прелюбодеяния, но никто, разумеется, не знает, что за женщины в этих залах живут. Так стало понятно, что если и искать Меломанию, то во дворцах (Кармен сразу отмел мысль, что женщина его сердца может выступать развлечением на боях верблюдов), но вот как туда попасть, друзьям еще предстояло придумать. К сожалению, уже через три недели после отъезда все трое вернулись в Капан, раненые и изголодавшиеся, – и в общих чертах рассказали, что прикинулись там торговцами овощами и фруктами, получив возможность говорить с охраной одного из огромных домов, где, по их мнению, мог быть гарем. Но вместо того, чтобы впустить в дом, им наваляли, после чего (видимо, понимая, что три двадцатилетних армянина вряд ли смогут куда-то жаловаться) отвезли в трущобы, поставили каждого в спарринг с каким-то громилой, все трое проиграли, и их скинули в помойку. Там ребят подобрали бездомные, привели в чувство, откормили супом желаний (это какая-то похлебка, которой богатые дома делятся с бедными) и предложили остаться с ними и вступить в армию сопротивления. Придя в себя, ребята сбежали из Ардебиля, доползли до границы с Арменией, питаясь по дороге травой, и вернулись в Капан, где Кармен, смирившись с тем, что женщину своей мечты он уже не найдет, уверил друзей, что сделал все возможное и ничего ему не остается, кроме как жить дальше и постараться забыть о Меломании. В знак извинения за эту промежуточную тягомотину расскажу историю из жизни Геворга-хопара. С 1970 по 1975 год дядя проучился в Ереванском политехническом институте, где обзавелся друзьями. Служить Геворгу-хопарю и его друзьям предстояло в Ленинабаде. Выпускников армянского института там оказалось 70 человек, а вот со стороны Азербайджана были 250 выпускников Бакинского медицинского университета, и между теми и другими в первый же день разгорелась драка. Потом полковник с фамилией Шатый развел армян и азербайджанцев по разным зданиям. Пока шла служба, дядя несколько раз ходил к Шатому с просьбой дать возможность смотреть трансляции чемпионата мира 1974 года по футболу. Дядя предложил условие: армянская рота скидывается по три рубля на три телевизора, чтобы посмотреть матчи, а после того, как чемпионат закончится, полковник заберет технику себе. Азербайджанцы, разузнав, что Шатый пошел на сговор с армянами, взбунтовались и во время просмотра еще групповых матчей проникли в комнату с телевизорами и разбили их. Мстя, армяне сначала подговорили повара кидать сало в плов, но сами же посчитали, что это не круто как реальная месть, поэтому придумали еще и другую штуку. Туалета как такового в военной части не было, поэтому все ходили справлять нужду к большому косогору – в нем были сделаны дыры, в которые спускались фекалии и стекали в реку. Так вот, рядом с каждой такой дыркой были либо бутылки с водой, либо туалетная бумага (водой промывали себе причиндалы азербайджанцы, ну а туалетной бумагой пользовались армяне). И вот все армяне мочились не в дырки, а в эти самые бутылки, содержимым которых азербайджанцы потом себя и подмывали. В ответ на это азербайджанцы решили еще раз подраться, но это был уже почти последний день службы, поэтому, послушавшись Шатого, ребята решили поиграть в футбол, а те, кто проиграют, целуют выигравших в жопу. 15:5 выиграли армяне. При этом дядя рассказывает, что, когда они выигрывали 10:1, один из его друзей сказал, что раз играем без офсайда, то он просто цаплей встанет на точке пенальти у азербайджанских ворот (что выглядело издевательством по отношению к сопернику) и будет забивать только оттуда, – так он забил еще два гола. И 14 (11 в поле + 3 запасных) пар армянских ягодиц были в тот день не целованы 14 парами азербайджанских губ, а изрядно отбиты до кровавых синяков – все-таки одних было 250, а других всего 70. Глава 31 Не могу найти разводной ключ По возвращении Кармен опять бросился спасать шлюх из ментовки, Ско, Герасим (он тогда уже официально занял пост директора трикотажного треста, сместив спекулянта с комбинезонами) и Убо продолжили ребяческое очищение города от воров и наркоманов, а Геворг-хопарь ненадолго вернулся в Капан, чтобы сообщить Сати-тати, что вскоре уедет в Москву, куда его на стройку позвали новые друзья. Единственным, кто действительно мучился, был Вруйр, который, как оказалось, пока друзья были в Иране, сунулся знакомиться с Белой-мамой, но, получив отказ от Эдварда-папи, загрустил. Как сейчас Вруйр шутит, Горгому он эту неудачу преподнес в том ключе, что не по-братски было бы, если бы он замутил с кем-то, а отец нет, ведь еще с давних пор между ними был уговор, что (а) ухаживать за девушками нужно вместе, (б) ухаживать нужно за подругами, чтобы лучшие друзья были в паре с лучшими подругами, ну и (в) ухаживать нужно за девственницами. А короткая мамина юбка, ставшая уже легендой в городе, – признак совсем другого. Горгом-папа, узнав, что Джуло выключился из борьбы за Белу-маму, обрадовался, но не стал действовать, полагая, что раз та не выходит из дома, то ждет Гамлета из тюрьмы. Мой отец, продолжая укладывать плитку, стал знаменитостью. В Капане тогда строилось много новых домов, профессия кафельщика пользовалась спросом, и за моим отцом люди стояли в очереди. Правда, не обходилось и без казусов – несколько раз хозяева квартир находили отца без сознания лежащим в ванной комнате. Случайно порезав палец при работе с плиткой, отец падал в обморок при виде собственной крови. Из-за этого Горгом-папа расстраивался и заглушал грусть тутовкой. В конце 1976 года на одной из гулянок в ресторане «Ско» Вруйр отвел Горгома в сторону и сообщил, что степанакертский друг Ско, Кайф, не такой простофиля, каким хочет казаться. Оказалось, что Кайф занимается продажей марихуаны и на него работает десяток мелких дилеров. Позже, поприсутствовав на нескольких допросах мелких барыг, отец убедился, что Кайф, который несколько лет сам помогал Ско, Герасиму и Убо вычищать город от наркоты, делал это только ради того, чтобы уничтожать конкурентов. Вруйр, Горгом-папа и Ско тогда решили, что поймают Кайфа с поличным. Поэтому, договорившись с одним мелким барыгой, они выследили его и оказались рядом, когда Кайф передавал очередную партию на продажу. Они схватили степанакертца, но тот зарыпался – отключил одним ударом Горгома-папу (в очередной раз сломав ему нос), сунул нож Ско в бедро и успел убежать в ночи. Отец начал поиски Кайфа в Капане, а Ско и Муму так и вовсе пропали из города (один поехал шерстить в Шуше, другой – в Степанакерт), остальные остались прижучить цепь барыг, которую Кайф успел организовать. Так прошло две недели, оставшиеся в городе друзья и следователь начали уже переживать за двоих уехавших, потому что те долго не выходят на связь. Подумав, что Оскар и Герасим, возможно, в Капане и отсыпаются, они зашли в ресторан «Ско» проверить их комнаты. Но кабинка Герасима оказалась девственно чистой, а в помещении у Ско обнаружили несколько фотографий порнографического характера, на которых были изображены только мужчины. Ребята заподозрили в своем друге что-то неладное, но с Кайфом это не было связано, так что эту находку отложили. Любопытный Убо, правда, осмотрел и квартиру Ско, где нашел целые полки мужского порно. С шутками и прибаутками они пошли взламывать квартиру Герасима. У Муму оказалась совсем другая приблуда: у него жила дюжина кошек, в разных концах квартиры лежали миски, а окна с внутренней стороны были закрыты мелкой решеткой. Вруйр говорит, что ребята-с-моста в целом странно дружили – ну там, женщин делили, проблемы решали, веселились и напивались вместе, но вот никто ничего никогда не знал о личной жизни другого. Пару раз происходили между друзьями неловкие сцены, когда, например, они всей тусой шли по городу и кто-нибудь из них, ткнув в плечо другого, мог, указывая на какую-нибудь девушку, дерзко выпалить что-то типа «Симпатичная, смотри, какая телка! Я бы ей присунул» – а потом оказывалось, что это двоюродная сестра кого-то из них или еще какая дальняя родственница. И поэтому, обнаружив у Ско мужскую порнуху, а у Герасима армию котов, они только и могли, что недоуменно посмотреть друг на друга. Больше искать двух пропащих друзей было негде, поэтому все они поехали в Шикагох, где наткнулись на бабушку Муму, которая сказала, что внук приезжал где-то неделю назад, порылся в сарае, взял мешки и быстро испарился. Только через два дня к Горгому-папе домой пришел сам Герасим. Он ничего скрывать не стал и рассказал, что у Сильвы в лесном домике недалеко от них лежит труп Кайфа. А начало истории было такое: Муму поехал в Степанакерт, поговорил с Кайфовыми приятелями, ничего не разузнал и поехал обратно в Капан. По дороге он заехал к Сильве, где, к своему удивлению, и заприметил машину Кайфа. Подобравшись поближе к дому, Герасим заметил, что Сильва и ее отец связаны. Тогда он, дождавшись ночи, налетел на Кайфа и вырубил его. Потом он развязал Сильву и ее отца Торгома. Сильва призналась, что Кайф ее изнасиловал, и тогда Герасим схватил нож, вышел во двор и чиканул степанакертское горло. Ну и самый важный момент: Герасим уже несколько лет втайне от всех приносил еду и бензин в этот лесной дом – он признался Горгому-папе, что, еще когда Сильва жила со Ско, был в нее влюблен. Отец уговорил Герасима поговорить с ереванским следователем, чтобы тот остановил поиски Кайфа, и вообще – лучше бы проконсультироваться с ним. Они рассказали все как есть, но никто даже не думал арестовывать Муму, а наоборот, следователь признался, что сам бы убил любого насильника. Потом они поехали в лесной домик и выкопали тело Кайфа. После осмотра было решено, что можно это оформить как случай самообороны – типа того, что Кайф, заметив Герасима в лесу, сам напал с ножом на него (как в случае со Ско), но Муму вывернулся, скрутил руку противника и тот сам вскрыл себе артерию. Итог: убитый наркодилер плюс герой Герасим, который его обезвредил. Через несколько недель все сидели в ресторане «Ско» и выпивали. Ереванский следователь тогда сказал, что дело Кайфа – последнее и он уходит из милиции, чтобы стать начальником аптеки, где в борьбе с наркоманами от него будет больше пользы: там он увидит, кто какие медикаменты покупает и с чем смешивает. После этой душещипательной речи Горгом-папа все-таки решил спросить Герасима, почему тот не хочет в открытую встречаться с Сильвой. Муму признался, что он лунатик, поэтому у него дома столько кошек: они шастают под ногами, когда он вскакивает неожиданно ночью, мяукают и будят его. И поэтому он не хочет навязываться Сильве: считает, что жить с лунатиком – огромное несчастье. И когда Горгом-папа и Герасим вернулись к общему столу, то отец объявил, что он и Муму договорились вместе поехать лечиться: отец от того, что в обморок падает от вида крови, а Герасим от лунатизма. Ско вскочил и сказал, что тоже хочет с ними. Отец как бы подколол его, сказав: «Не уверен, что то, что у тебя, лечится», – на что Ско с честным лицом ответил: «Так я хочу огромный член, как у парней с фото!» – но никто ему не поверил. Глава 32 Демоны разума покинули меня Горгом-папа и Герасим уехали в Ереван к знакомой знахарке, обещавшей гипнозом исцелить отца от боязни крови, а Муму от лунатизма. И если Герасима она смогла вогнать в транс и чего-то там с ним проделать, то мой отец ей не поддался. По дороге назад Герасим заявил, что с Сильвой пока не хочет никаких отношений, потому что ему все равно не дает покоя мысль, что она была женой Ско, это раз, и изнасилована, это два. Отец упрекнул друга в глупостях, за что получил ответные претензии, что сам-то он сливает лидерство группы Ско. Друзья настолько переругались между собой, что мой отец выкинул Герасима из машины где-то посреди пути и тому пришлось на перекладных добираться до Капана. Там Муму узнал от друзей, что друга по имени Горгом у него больше нет, и понял, что все прочие друзья остаются на стороне моего отца. А в Капане мой отец загрустил, думая о скором пополнении в семье Убо. Как любой нормальный армянин, Убо считал, что будет сын, – ну бутылка тутовки еще может родиться, но это в крайнем случае, шутили ребята-с-моста. Роберт был любимчиком отца, поэтому когда сказал, что завязывает с праведным хулиганством, которым друзья занимались в городе, чтобы сконцентрироваться на семье, а еще собирается уйти работать смотрителем в аэропорт, то Горгом-папа за него порадовался, но еще больше приуныл. Все детство, отрочество и юность ребята-с-моста были вместе и что бы ни делали, делали это сообща. А тут Убо в конце 1976 года заявляет, что у него будет сын, поэтому нужно быть серьезнее. И так, горюя о том, что ближайший друг практически переезжает жить на другую планету, Горгом-папа решает: хрена с два Убо так начнет свою взрослую жизнь, его надо к этому должным образом подготовить – как следует повеселиться напоследок. Сначала ребята-с-моста всю зиму (практически без сна и не отвлекаясь на работу) только и делали, что жили в своих каморках в ресторане «Ско», где играли в секу, тискали девчонок и по-жесткому напивались. Затем выпивание перешло на улицу, и даже было найдено оправдание пьянству: они пили за то, чтобы у Убо точно родился мальчик. Еще они загружались одновременно в семь разных такси, стоящих на перекрестке, и на раз-два-три начиналась гонка в сторону горного ресторана «Маис», находящегося в тридцати километрах от Капана. Тот, кто приезжал последним, платил по счету, который им выставляли уже под утро. Когда Жасмин была на четвертом месяце, эти гонки ребятам-с-моста наскучили. И тогда Горгом-папа предложил бухать прямо на улице, рядом с мостом, где они все подружились, – так к их пьянке подключился весь город. В первую неделю выпивания на мосту к ним присоединились оба дома, в которых жили Горгом и Вруйр. На выходных с ними выпивали группы людей, отмечающие свадьбы (загс находился неподалеку). Уже через две недели по обоим берегам реки Вачаган стояли столы и люди постоянно жарили шашлыки в центре города и пили за то, чтобы у Убо точно родился мальчик. Когда еды не хватало, они доставали электрические провода из-под столбов, стоящих вдоль реки, и глушили рыбу, после чего вылавливали ее и по цепочке перебрасывали в окна рядом стоящих домов, где ее тут же жарили или варили. На шестом месяце беременности Жасмин не было в городе такого человека, который бы с ними не выпил. Более того, за время непрекращающегося веселья никто не пострадал, а даже наоборот – количество радостных людей постоянно увеличивалось, что привело к тому, что два берега уже конкурировали между собой в богатстве столов. Иногда, конечно, приходилось работать, но всегда оставался кто-то, кто должен был поддерживать градус веселья, отвечать за пересменку музыкантов и всем наливать. Отец иногда пропадал на день, а потом возвращался на машине, нагруженной пойлом. Оказывалось, что Горгома-папу выкрадывал кто-то из городских, чтобы тот, пусть даже в самом пьяном состоянии, уложил у него плитку. Пару раз поссорившись с Сати-тати, отец отправил ее в домик в Тжырани-хуте вместе с вруйровыми стариками, так что веселью ничего не мешало, а даже лучше стало: из квартиры было сделано маленькое, можно сказать лаунж, пространство, все слушали Deep Purple и удувались в хлам. На улице все еще больше разрасталось: появились мороженщики, дети подключались со своими забавами, появлялись рьяные нардисты, а ночью, по договоренности с местной милицией, укладывались спать, чтобы утром опять начать все сначала. И вот однажды (в обычные дни собиралось до 250–300 человек, в выходные – весь город) кто-то поднял тост, желая выпить за того, кто первым придумал так веселиться, потому что это значит только, что Армения идет передовым путем в ногу со временем. И, добавил он, об этом можно прочитать в западной прессе, где даже придумали название людям, занимающимся таким времяпрепровождением. И, закончил он, давайте выпьем за то, что все мы хиппи. Когда, вспоминает Вруйр, этот человек произнес слово «хиппи», отец, жаривший в этот момент шашлыки, крикнул Кармену, чтобы тот больше этому умнику не наливал. Друг отца предложил мужчине уйти, а тот в ответ излил ему душу. Так что, не скажи этот мужик тост и не отреагируй мой отец так резко, может быть, Кармен и не познакомился бы никогда с каджаранским сутенером. Он стал того расспрашивать про Меломанию, и сутенер, конечно же, помнил девушку, потому что отвечал за нее. Все остальные ребята-с-моста, услышав, что речь о Меломании, окружили каджаранца и потребовали немедленно сказать, какому шаху в Иране он ее отдал. Мужик этот долго хлопал глазами, спросил, откуда им известно, что он собирался переправить ее в Иран, но его заткнули и еще жестче спросили, где тогда она. Мужик признался, что, да, он собирался ее (и еще нескольких) переправить в Иран, но на границе в Джульфе возникли проблемы – на них вышла советская милиция – и ему прям там пришлось девочек отпустить на свободу, и больше ничего о ней он с тех пор не слышал. Никого не смутило, что дело это произошло почти десять лет назад, поэтому друзья тут же, бросив все развлечения, собрались на поезд в Джульфу. Методом тыка (прибыв в Джульфу, они без разбора стучали во все дома и опрашивали прохожих) они нашли Меломанию и узнали, что она ведет более нормальный, чем они, образ жизни: обзавелась семьей с местным армянином и родила ему двух мальчиков. Кармен приехал навеселе и был рад наконец-то встретить свою любовь, а вот у Меломании недавно скончалась свекровь, поэтому она была в запаре и слабо помнила, кто этот пьяница, так активно пытающийся о себе напомнить. Остальные ребята-с-моста, видя, что она живет размеренно, а Кармен уже откровенно унижается, оттащили друга, но он практически зубами вонзился в косяк ее двери, умоляя и заклиная, что всегда будет ее ждать, что будет любить ее и ее детей, что он все это время жил только мыслями о ней и если она не согласится быть с ним, то он и дальше будет жить этими мыслями, а если согласится, то он будет жить с ней, что в миллион раз лучше, чем просто с мыслями. Он еще долго распинался, пока с работы не вернулся муж Меломании и не выставил их за дверь. Грустные друзья вернулись в Капан, ни у кого не было желания веселиться. Они запили и, находясь не в лучшем расположении духа, Вруйр познакомился с девушкой по имени Лусине. Выяснилось, что у нее есть еще сестра Гаяне, что, разумеется, прекрасно, потому что за ней как раз мог бы поухаживать Горгом-папа. Но моему отцу тогда душу буквально разрывало от мысли, что нужно продолжать радоваться за будущего сына Убо, но невозможно не грустить из-за трагедии Кармена. Когда все заснули, отец пил один, а когда друзья проснулись, Горгом-папа выгнал их и проснулся потом в помещении, где вокруг валялись куски бетона и обои. Как потом ему рассказал Вруйр, отец ужрался в такое мясо, что у него началась горячка и он разнес внутренние стены квартиры. Сам охренев от вытворенного, Горгом-папа бросился все разгребать, и меньше чем за месяц пересобрал квартиру, но уже в новой планировке: в старом виде квартира была трехкомнатная, две комнаты смежные, а в новом она оказалась двухкомнатной, с одной большой комнатой для женщин (Сати-тати и Арменуи-кхокури) и одной маленькой – для себя самого. Когда у Убо таки родился мальчик, друзья встретились у него дома, чтобы отметить. Но только Роберт смог выпить рюмку, а все остальные просто чокнулись, потому что один запах спирта вызывал рвотные рефлексы – так много они успели выпить в ожидании этих родов. Убо пожелал назвать сына Горгомом, но мой отец воспротивился такой чести, и тогда все сошлись во мнении, что Арман – самое то. Убо настоял, чтобы все все-таки выпили по рюмке за имя его сына, и это, конечно, было зря, потому что парней развезло. Качаясь, они вышли вместе к мосту, где собирались попрощаться и пойти по домам, но неожиданно для себя все уснули на мосту. Когда утром Горгом-папа открыл глаза, через него, как он сам вспоминал, перешагнули самые красивые ноги на свете. Он растолкал Вруйра и тыкал в направлении девушки с большим чемоданом, медленно уходящей от них. Через сон отец пробурчал: «Извини, брат, на этой женюсь», на что Вруйр, не открывая глаз, пробурчал: «Да конечно, спи давай». Эта фраза раззадорила отца, он вскочил на ноги и крикнул ей в спину: «Эй, слышь, красивые ноги, я женюсь на тебе!» Девушка тогда повернулась к нему, бросила небрежно: «Как-нибудь потом» – и зашагала дальше. Понятно, что это была Бела-мама с новоприобретенным каноном, идущая ранним утром в музыкальную школу. Глава 33 Обреченная уверенность в собственной правоте Уже на следующий день (август–сентябрь 1977 года) Горгом-папа, надев болоньевый плащ Гарегина-папи, с красной астрой в руках с утра караулил Белу-маму у перехода через мост. Мать жила на улице Шаумяна и до музыкальной школы добиралась на автобусе. Она ехала три остановки до центрального перекрестка, вокруг которого располагались универсам, памятник Давид-Беку и ресторан «Ско», там переходила сначала один мост через главную реку города, Вохчи, потом шла по аллее с фонтанами, после чего переходила другой, мраморный уже мост через речку Вачаган, шла мимо нашего дома, проходила парк аттракционов и, поднявшись к площади перед Домом культуры, переходила дорогу и заходила в музыкальную школу, где она училась сразу по классам канона и фортепьяно. На переходе через мраморный мост ее и поджидал Горгом-папа. Бела-мама вспоминает, что при встрече один на один Горгом-папа был милее, чем при друзьях. Он взял у нее из рук тяжеленный канон и, насвистывая мелодии песен битлов, проводил до дверей школы. По дороге он ее только спросил, нравятся ли ей битлы, и, получив положительный ответ, обрадовался, заметив, что битлы могут не нравиться только дуракам. Дойдя до заведения, он спросил, может ли после занятий проводить ее и обратно к дому, но Бела-мама сказала, что за ней заедет отец, поэтому если он хочет, то завтра можно повторить тот же маршрут, что и сегодня. На следующий день отец опять стоял у мраморного моста. Когда мама подошла, он взял ее футляр с каноном и протянул несколько рентгеновских снимков, на которых были записаны битловские песни. Белу-маму порадовало, что это были снимки отцовского носа. Горгом-папа еще сказал, что она теперь про него почти все знает, намекая на то, что вся жизнь его по большому счету состоит из битловских песен и переломов носа. Отец помнит, что Бела-мама уже тогда начала его поучать: что песни вообще-то лучше напевать, чем насвистывать, что не количество переломов носа украшает мужчину, а мозг и что о Горгоме она слышала как о рекордсмене по объемам выпитой тутовки, а хотела бы – о количестве добрых поступков. Решив не обращать внимания на интеллигентский бубнеж, на третий день, встретив мать у моста и подарив ей флакончик духов Ispahan, Горгом-папа стал активнее навязываться. Сначала он позвал ее на свидание в ресторан «Ско», но мать сказала, что ей не разрешат родители. Тогда Горгом-папа хотел напроситься к ней на урок, чтобы послушать, как она играет, но мать сказала, что она будет стесняться при нем. Тогда он еще раз попросил хотя бы проводить ее от школы до дома, но мать сказала, что за ней заедет отец. Получив отказы со всех сторон и обидевшись, мой отец выразил сожаление, что не сможет завтра встретить ее у моста, на что Бела-мама сказала, что не может его упрекнуть за это. Утром следующего дня отец вместе с Вруйром на вруйровой машине специально врезались в припаркованный на улице Шаумяна «москвич» Эдварда-папи. Эта авария дала ему сразу два преимущества. Во-первых, отец познакомился с будущим тестем, извинившись перед ним и взяв обязательства по починке автомобиля на себя. А во-вторых, именно на этой машине забирали Белу-маму, а так как она вышла из строя, то тем же вечером, но уже на машине Кармена (автомобиль Джуло тоже оказался изрядно помятым в той аварии) отец ждал мою маму у выхода из школы. Доехав с ней до дома, отец поднялся к Эдварду-папи, чтобы взять ключи от его «москвича» и перегнать в автосервис. Увидев обшарпанность квартиры, в которой жила Бела-мама вместе с родителями, отец предложил им за не очень дорого заняться ремонтом. Белу-маму не порадовал такой напор: прекрасно, думала она, что кто-то им и машину ремонтирует, и квартиру обустраивает, но, конечно, невозможно было отделаться от мысли, что все это Горгом-папа делает ради нее. И она жестко его осадила: во-первых, напомнила, что ей не понравилось его поведение на суде, а во-вторых, заметила, что собирается учиться еще лет пять-десять, ну и, в-третьих, как-то совсем ни до чего. Горгом-папа отремонтировал машину и сблизился с дедом, проиграв ему пару партий в шахматы. Квартиру вместе с Вруйром они тоже отремонтировали практически бесплатно (дед в конце проставился коньяком), благодаря чему сблизились с Вартик-тати, которой они с каждым приходом дарили букет цветов и с восторгом уплетали ее долму (отец тогда даже пошел на кулинарное предательство, сообщив Вартуш, что ее долма сильно вкуснее той, которую готовят Сати-тати и прабабушка Арекназан). В таком примерно режиме, при отсутствии практически всякого контакта между Горгомом-папой и Белой-мамой, прошло два года. Он волочил за ней канон от мраморного моста, а она никогда не была в духе, чтобы поговорить с ним. По будням отец всю дорогу то насвистывал, а то и пел битловские песни, которые специально ради нее же учил наизусть, а по выходным мама запиралась в своей комнате, так что отцу оставалось только сидеть с Вартик-тати на кухне, надеясь, что Бела выйдет за едой и случайно заденет его ногой. В один из таких моментов отец неожиданно попросил у Эдварда-папи руку дочери, на что Бела-мама встала из-за стола и со словами «За меня все решили? Делайте что хотите!» убежала в свою комнату. Это отсутствие отказа было расценено отцом как согласие. В середине 1978 года все друзья отца и родственники матери были уверены, что Горгом-папа сбрендил, ухаживая за девушкой, которая четко дала ему понять, что ничего не выйдет. Но после «делайте что хотите» Горгом-папа чемодан из рук выпускать даже и не подумал – хват канона символизировал, как вспоминает Бела-мама, такую целеустремленность и упертость в том, что он делает, что в это невозможно было поверить, но приходилось. Летом 1978 года Бела-мама обрушилась на Горгома-папу с упреком: чего это ты пешком меня уже столько времени провожаешь до училища, мог бы и машиной обзавестись. Как уверяет мать, сказала она это только затем, что запуталась в своих чувствах и хотела, чтобы Горгом-папа посчитал ее идиоткой, с которой не нужно связываться. Машины тогда были только у Кармена (ему отец купил), Муму (на ней ездил Вруйр, потому что Герасим так и не получил прав) и Убо (выдали как работнику аэропорта), а остальные ребята катались на такси за рубль в любой конец города. Тогда-то отец, будучи уверенным, что завоюет Белу-маму, обратился к Геворгу-хопарю в Москву с просьбой пригнать ему иномарку. Дядя тогда вовсю трудился в Москве, куда переехал, чтобы работать прорабом на строительстве общежития Малаховского физкультурного института. Но карьеру свою он сделал не на архитектурных решениях, а на знакомстве с врачом-венерологом, приятелем Ильи Айпетича. Этот доктор должен был присматривать за дядей первое время его пребывания в Москве, но позже выяснилось, что спортсмены, занимающиеся при местном физинституте, и строители стали через Геворга-хопара добывать осмотр и лекарства для лечения сифилиса и прочей венерологии. Дело это было не столько прибыльным, сколько выгодным с точки зрения репутации – дядя вскоре стал бригадиром. И его будущая русская жена обратилась к нему за подобной помощью – так дядя переехал в ее дом на малаховском озере Македонка. Через год у них родилась дочь Фаина, а дядя уже был начальником стройки олимпийских складов в Реутове, когда решил помочь брату. На это у него была своя причина: сгладить негативное впечатление о себе, пробудившееся в Сати-тати, которая, разумеется, не приветствовала его отношений с русской женщиной. Более того, на большом армянском совете с многочисленными бабушкиными родственниками было принято решение не вмешиваться в дядины прихоти и ждать, пока жена ему надоест. Геворг-хопарь, который думал, что держит в тайне уже состоявшуюся свадьбу и даже рождение дочери, хотел умаслить старичков и через Горгома-папу подготовил для этого почву, купив тому машину. Но, только приехав в Москву, Горгом-папа узнал, что дядя, пользуясь связями в ВЦСПС купил не иномарку, а задрипанную одиннадцатую модель «жигулей» ярко-желтого цвета. В знак извинения Геворг-хопарь забил ее багажник пепси и мандаринами, а заднее сиденье – импортными шмотками. В Капан братья поехали вместе на свадьбу Арменуи-кхокури. Вплоть до армяно-грузинской границы они доехали без проблем, а вот переезды через Пушкинский и Крестовый перевалы оказались затруднены. Заваленные снегом, эти дороги на определенных участках состояли из одной колеи, поэтому часто приходилось давать задний ход на несколько километров, чтобы пропустить встречные грузовики или легковые машины резвых грузин. Пушкинский перевал отец и дядя преодолели за день, при этом на выезде были остановлены милицией, которая забрала мандарины. С мародерами они столкнулись и на выезде из Крестового перевала, но там, во-первых, у машины отказала ходовая часть, а во-вторых, их затормозила уже не милиция, а местная братва. Все, что было в машине, грузины отобрали, а еще раздели братьев догола. Как потом рассказывал отец, у Геворга-хопара тогда на морозе ослаб сфинктер и он прилюдно и под общий гогот обосрался (по версии дяди, это произошло с Горгомом-папой). Ехать в родной город с пустыми руками и обернутыми в тряпки, найденные на ближайшей помойке, было ниже достоинства обоих братьев, поэтому, остановившись в Горисе, они связались со Ско, чтобы тот пригнал знакомых фарцовщиков. Как говорит Геворг-хопарь, из Москвы они везли рубашки Les garçons и джинсы исключительно марки Levi’s (как я понял, Lee и Wrangler – это, конечно, джинсы, но «левисы» – самый вышак) и у него были сомнения, что можно будет такой же товар найти в Армении. Через несколько дней, которые братья проторчали в Горисе, к ним на уазике приехал Ско с приятелем из Керчи. Они притащили и мандарины, и пепси, и «левисы» (а еще – презервативы и лакированные туфли 39-го размера, упаковав все в бидоны для молока). Приехав в Капан, отец первым делом передал Беле-маме в качестве приглашения на свадьбу сестры пьер-карденовское платье, кучу косметики и те самые туфли. Через день Эдвард-папи вернул все шмотки с отказом, передав на словах еще, что платье огромное, косметика – пошляцкая, она сама – не корова и размер ноги у нее 35-й. В конце этого сообщения мать советовала отцу найти себе фигуристую размалеванную дурынду, но предупредила, что та будет депрессивная, потому что 39-й размер ноги – прекрасный повод покончить жизнь самоубийством. Горгом-папа, отчаявшись с ухаживаниями за Белой-мамой, переключился вторым пилотом на помощь Вруйру, который приударял за Лусине и Гаяне. Но за девочками вскоре пришел их отец, деспотичный самодур Теймураз Адырхаев, младший брат известной советской балерины Светланы Адырхаевой. Он вломился в банкетный зал ресторана «Ско», всех распихал, разбил несколько лиц и за волосы вывел дочерей вон. Джуло и Ромео ничего не осталось, кроме как напиться. Опьянев, они почему-то подумали, что неправильно себя ведут. Тогда они выключили музыку, встали в центре зала и спросили громко: «Ребят, а мы себя что, неправильно ведем?» А все ответили: «Нет, почему, все нормально». Ну и они такие: «А, ну и ладно», включили обратно музыку и дальше давай пить. Да так много выпили, что Горгом-папа предложил Вруйру, как в старые времена, ухаживать за девочками вместе. Проснувшись утром, Джуло поймал отца на слове, но и Горгом-папа на самом деле подумал и понял, что и ему нравится эта мысль, потому что Лусине и Гаяне тоже жили на улице Шаумяна, напротив дома Белы-мамы. Отец думал вызвать ревность Белы-мамы, когда она увидит, что он беззаботно веселится с этими девочками, разъезжая на своей яркой машине. По городу тут же прошел слух, что Бела больше не будущая жена Горгома, что моментально привлекло холостых капанских ребят, и каждого из них (один был Григорий-старший, сын Артура, врага Гарегина-папи) отцу пришлось отдельно вылавливать, чтобы вставить мозги на место. Сам же Горгом-папа при этом продолжал гонять по городу с Вруйром и сестрами Адырхаевыми. А чтобы окончательно добить мою мать, ребята написали на верхнем этаже на стене больницы, стоящей через реку напротив домов, где жили и Бела-мама, и сестры, большими буквами: «Лусине и Гаяне, вы хорошенькие». Через несколько дней на отца неожиданно набросился Эдвард-папи с мольбой о помощи. Оказалось, что Бела-мама умудрилась сломать нос и ее нужно срочно везти в больницу. Горгом-папа, разумеется, бросил Джуло с девочками и помчался к ней. По дороге в больницу Бела-мама разревелась, обозвала отца «бесчувственным истуканом», но призналась, что ей настолько невыносимо было видеть, как он шустро переключился на этих девиц, что она специально подстроила бытовую сцену. Она просто прикрыла дверь в свою комнату, сама встала рядом и позвала маму. Та, резко открыв дверь, разбила ей нос, что и стало поводом для беспокойства. Осознав, что Бела в него втюрена, отец по дороге начал опять напевать битловские мелодии, а по приезде к Илье Айпетичу в больницу попросил снимок ее носа, чтобы записать на него лучшее из лучшего.

Часть 3 Моя семья Глава 34 Сделай так, чтобы я тебя искал Незадолго до того, как в начале 1970-х Горгом-папа и Геворг-хопарь поехали в Шушу за карабахским гнедым для Арменуи-кхокури, Оскар, которому тогда было то ли 17, то ли 18 лет, жил в Шуше с двоюродным братом Сымбатом. Они были ворьем, и все у них шло хорошо, пока однажды Маринэ (та самая первая женщина моего отца, попытавшаяся потом еще переспать с моим дядей), получив отказ от Сымбата на продолжение каких бы то ни было совокуплений, не сдала его органам правопорядка. Пав жертвой женской мести, он был осужден на пожизненный срок за растление детей, а Ско, избежав ареста, за это Маринэ и прикончил, воспользовавшись нерасторопностью моих родственников. Вскоре арцахский выстроил сеть борделей в Шуше, для чего ему пришлось изуродовать себе лицо (у него огромный шрам по виску), переломать уши, сменить прическу – и сделать себе новые документы. Так он смог какое-то время еще продержаться в городе, но жить приходилось в страхе, что мешало мыслям о спасении Сымбата из тюрьмы. Поэтому, когда в Шуше объявились Горгом-папа и Геворг-хопарь, Оскар обрадовался, решив, что именно они помогут ему выбраться из затруднительного положения. Так оно, в общем, и оказалось: Ско на коне по кличке Ско приехал в Капан с укуренными бабушкой и дедушкой, обжился, втерся в доверие к отцовским друзьям, открыл ресторан, женился на Сильве, сменил документы, развелся, отмудохал капанскую шелупонь, прикрыл героинщиков, не допустил появления в городе воров в законе, завел знакомства в местной милиции, продержался так почти двадцать лет – и все ради того, чтобы подготовить побег Сымбата из горисской тюрьмы. План освобождения был прост: Ско за большие деньги (Вруйр говорит, что речь шла о сумме порядка ста тысяч рублей в долларах) договорился с начальником колонии, чтобы тот ненадолго якобы уснул в свою смену. Сымбат вспрыгнул на ветки деревьев, посаженных десять лет назад Оскаром вдоль забора, и таким образом оказался в месте, где его на машине поджидали Герасим, Ско и Горгом-папа. Сам Сымбат был то ли с шиной на голове, то ли в чем-то подобном, но под этим головным убором у него отросли уже волосы. Его быстро переодели, всучили новый паспорт и автомобильные права. Кроме того, ему выдали машину, на переднем сиденье которой сидела проститутка – она должна была и переспать с ним, и прикидываться дальше его женой. В кузов же загнали несколько баранов. Таким образом, для Сымбата была создана целая история: что он из Ваганаванка (село, где Ско купил участок), возвращается с женой с сельскохозяйственной ярмарки, прикупил себе парнокопытных. Остальные же ребята, предварительно побрившись наголо, напялили кто какую одежду из тюремного костюма Сымбата и задрапали в разные стороны, заметая следы кто на велосипеде, кто пешком, потому что начальник тюрьмы предупредил, что «уснуть» сможет на полчаса максимум, а потом придется объявить тревогу. По тому же плану, через пару недель Сымбата должна была поймать милиция, но его в этой сцене играл человек, с которым Ско заключил многотысячный контракт на поддержку его семьи за то, что тот отсидит пожизненный срок его брата. Через пару дней после сымбатовского побега ребята-с-моста, каждый из которых был пойман, допрошен и отпущен милицией, собрались в Капане. Сымбат, взрослый уже мужик лет сорока, в это время жил в ресторане «Ско», отъедаясь и развлекаясь с мнимой женой. А вот о Герасиме, которого Ско тоже попросил поучаствовать в этой акции, несколько недель не было никаких вестей, а через еще несколько недель друзья узнали, что Муму арестовали. Как потом выяснилось, Герасим вел милицию по ложному следу, но, хотя по приметам он не был похож на Сымбата, его задержали и нашли при нем пистолет, который Муму для понта взял с собой, – из-за этого ему грозил приличный срок. Параллельно с этим реализовывался второй этап операции по эвакуации Сымбата – он заключался в переброске брата Ско в Иран. Загрузили вагон армянским мрамором, а по знакомым были получены разрешения на вывоз груза за пределы СССР и дипломатические документы на ведение торговых переговоров с Ираном, где к тому времени сменилась власть. В этой части операции Ско и Кармен занимались погрузкой, Горгом-папа решал административные вопросы, а Сымбат по бумагам числился ответственным за груз и его координатором. На границе с Ираном в Джульфе Ско и Кармен сошли с поезда (последний успел зайти к Меломании на чай), а поезд последовал дальше уже только с моим отцом и Сымбатом. Через несколько месяцев Горгом-папа вернулся с хорошими новостями: мрамор полностью разворовали (покупателей не нашлось, камень оказался толстым), но Сымбата, имеющего при себе документы дипломатического представителя, он устроил на работу столяром в один из местных карьеров. К возвращению отца уже прошел суд над Муму и того посадили на шесть лет. Горгом-папа взялся за подготовку своей свадьбы, первой брачной ночи и рождения первого ребенка. На последнее его надоумил Геворг-хопарь, заявивший, что нельзя ни в коем случае дать Арменуи-кхокури назвать сына в честь их отца Гарегина. Нужно было во что бы то ни стало опередить ее. А вот Бела-мама, наоборот, никуда не торопилась и больше общалась с отцовскими друзьями и родными. Она хотела, чтобы Сати-тати подружилась с Вартик-тати, и для начала Горгом пригласил обеих матерей в ресторан. Бела вошла в зал и удивилась, что за столом сидит только Горгом-папа. Приблизившись к столу, она удивилась, что отец даже не встал, чтобы ее поприветствовать, а лишь слегка кивнул, продолжая вальяжно курить. Тогда Бела-мама не выдержала и сказала: «Эс инч этикета, э?» – на что отец ей ответил: «Нысти, этикетка!» [33] Когда появились их матери, Горгом успел так наклюкаться, что, даже не попросив у Белы-мамы руки и сердца, положил на стол маленькое золотое кольцо с бриллиантами и объявил всем, что через неделю – аккурат в мамин день рождения, 15 августа 1980 года, – они играют свадьбу. Бабушки обрадовались, Горгом-папа наполнил бокалы, тут же из засады выпрыгнули отцовские друзья с поздравлениями, и только Бела-мама просидела весь вечер в растерянности. И когда уже ночью пьяный отец проводил ее и Вартик-тати до дома, осмелилась сказать, что не согласна выходить за него замуж. Горгом-папа моментально протрезвел, и Бела спокойно ему объяснила, что не выйдет не потому, что не любит, и не потому, что сама не хочет, а лишь потому, что так дела не делаются. Что она себе это совсем по-другому представляла, более романтично и вежливо, чтобы встал на колени и обратился к ней с пламенной речью, а не так публично и даже без просьб. Грустный отец, сдерживая негодование, поплелся в ресторан «Ско» искать сочувствия у друзей. К собственному удивлению, он сам принялся перед друзьями оправдывать Белу-маму – что она действительно хрупкая и нежная и что он зря так с ней обошелся. Грустное молчание прервал Убо, предложив подарить отцу подарок, который полгода для него готовил, и уже руки чешутся как хочется показать. Это был ковер-самолет, который из окна нашей квартиры на двух канатах прилетал к двери загса, находящегося на противоположной стороне реки Вачаган. Когда закрепили конструкцию, Горгом-папа и Убо взобрались на него и последний принялся изображать Белу-маму. Остальные четверо друзей как египетские рабы тянули за тросы и рычаги. В середине пути отец и Роберт упали в реку, но ковер все же долетел до загса и настроение Горгома-папы даже поднялось. Вруйр, отцовский напарник по сантехническим делам, принес в подарок коробку итальянской плитки для ванной, Ско – пачку ползунков, и только Кармен заявил, что у него совсем простой презент – в оскаровском доме ребят ждет целая прорва отборных шлюх, готовых весело провести мальчишник. Когда все туда приехали с импортными презервативами, пришла очередь Ско преподнести еще один подарок – им оказался участок земли, который когда-то арцахский покупал для себя. Но, как он объяснил, с семьей у него не очень клеится, так что он отдает эту территорию Горгому-папе, чтобы тот отгрохал что-нибудь монументальное и показал пример, на который всем можно равняться. Так прошел лучший выходной в жизни ребят-с-моста, а со следующей недели Бела-мама крепко села на голову Горгому-папе с претензиями, главная из которых была в том, что отец и его друзья плохо дружат. Мать припомнила, что Кармен до сих пор страдает по Меломании, Герасим – по Сильве, Вруйр – по Гаяне, а со Ско вообще ничего непонятно. Отец было заикнулся, что вообще-то и он страдает из-за ее отказа, но нашел другой аргумент: «Ду ахчи эс, кхо гортсы чи мытнес им гортси меч. Ми соворатцру индз вонц петка ынкеутцюн анем им тюкханери хет. Ес кес чем соворацнум вон петка бераныт неркес, радыт кяши, ми соворацни папикин хазал» [34] . Бела-мама посмотрела на отца недоуменно, дерзко передразнила его словом «пипикин», как бы намека, что не надо тут яйцами бряцать, и первым делом взялась за Кармена, посоветовав тому написать дружеское письмо Меломании, рассказать о себе, не давить на жалость, предложить помощь и вообще – быть смелым и храбрым. Вруйра удивило, что на это письмо, написанное почти под диктовку Белы-мамы, Меломания ответила другим – втрое длиннее карменовского, в котором прямым текстом отметила, что ей живется плохо: она знает, что муж ей изменяет, но ничего поделать не может, потому что у нее двое почти уже взрослых мальчиков, ради которых она и держится. Так началась их переписка, которая продлилась почти год; в каждое свое письмо Меломании Кармен вкладывал 100 рублей. Увидев успех такого подхода, Вруйр признался Беле-маме, что он, будучи влюблен в младшую, Гаяне (которая уехала в Ереван учиться в педагогическом училище), спит периодически с Лусине. И не знает, как с собой быть, потому что, мечтая о Гаяне, считает, что он – бестолочь, а ей светит большое будущее, чему он не имеет никакого права мешать. Ему мать посоветовала пока воздержаться от резких движений, чтобы не ставить девушку перед странным выбором. Но вскоре и он достал целую пачку любовных писем от Гаяне, на которые так и не ответил. «Вахкот какланех болорыт!» [35] – сказала тогда Бела-мама обо всех ребятах-с-моста. Вруйра это раззадорило, он написал Гаяне ответное письмо, после чего получил телеграмму, в которой та звала его провести вместе Новый год в Ереване. Что до Ско, то он на радостях из-за спасения брата пустился спать со всем, что движется. В это же время Бела попросила Горгома брать с ними на прогулки Сильву, потому что за ней теперь никто не ухаживает. Из-за частого появления дочери лесника в общей компании друзей стал раздражаться Ско, который попросил Горгома появляться на вечеринках только с Белой-мамой. После этого мой отец аккуратно стал сливать Сильву под разными предлогами – то за ней далеко ехать, то некогда, то еще что. В нежелании друга пересекаться с бывшей женой отец не увидел ничего лицемерного, что стало хорошим поводом для большой ссоры, после которой мои будущие родители не видели друг друга несколько месяцев. И только в конце лета 1981 года Горгом-папа, преодолев самолюбие, сделал новое предложение. Ровно год спустя после неудачной попытки ее окольцевать отец поднялся по лестнице пожарной машины и постучал в окно. Бела-мама открыла форточку, отец сказал: «Я тебя люблю. Стань моей женой» – и протянул еще одно кольцо с бриллиантами. Бела-мама ответила: «Я соглашусь, если все будет по-моему». Отец, чтобы не ударить в грязь лицом перед друзьями, подбадривающими снизу, конечно же, согласился. Так 15 августа того же года (в день 22-летия Белы-мамы) они сыграли свадьбу, а свидетелями выступили Ско и Сильва, которую мать специально попросила прийти. Правда, в загс опоздал мой отец, пришел уже пьяным и требовал, чтобы ему дали фамилию жены. Старая паспортистка ушла звонить в Ереван, чтобы разузнать, можно ли так. И только в кабинете заметила, что девичья фамилия Белы-мамы совпадает с фамилией Горгома-папы. Вернулась, поорала, что нельзя издеваться над институтом брака, но отцовские друзья ее уболтали и подкупили. И свадьба прошла так хорошо, что друзья отца, увидев, как их лучший друг завязывает с бурной холостяцкой жизнью, сами тоже задумались о женитьбе (давний опыт брака Убо и Жасмин не имел на них такого влияния). Где-то через месяц на пороге квартиры Кармена появилась Меломания с двумя детьми и сама сделала ему предложение. Долгое время отношения Вруйра и Гаяне были тайной, они встречались только в Ереване, а их родители в Капане не догадывались ни о чем. Но тут, когда почти все друзья переженились, и у Джуло появилась мысль сыграть свадьбу. И вот в апреле 1983 года он позвонил из Еревана Горгому-папе, чтобы тот договорился с капанским загсом и снял для них какую-нибудь квартиру. У Горгома-папы тоже была просьба: он попросил Вруйра, чтобы тот привез ему из Еревана лобовой парприз, а то старый уже в трещинах. Через неделю рано утром Горгом и Бела стояли на перроне в ожидании поезда с Вруйром и Гаяне. Когда до прибытия оставался час, Горгом-папа заметил, что на другом конце перрона стоит Теймураз, мать его, Дзантемирович (о том, что его дочь собирается замуж за заскорузлого Вруйра, ему сообщила Лусине). Дальше все происходит быстро: Теймураз Дзантемирович тоже замечает Горгома-папу, тот говорит Беле-маме: «Отвлеки придурка» – и убегает с вокзала. Теймураз Дзантемирович встает рядом с Белой и говорит: «Никто не убежит». Через час поезд Ереван – Капан прибывает на перрон, и из вагона выходит сияющий Горгом-папа с парпризом под мышкой. Оказалось, что отец поехал на машине к железной дороге, взобрался на поезд, нашел Вруйра и Гаяне, отдал им ключи от машины, скинул их с поезда, когда тот замедлил темп, а сам остался в вагоне, чтобы в целости сохранить это лобовое стекло. Теймураз Дзантемирович прошерстил все вагоны, а потом уже догнал Горгома-папу у выхода из вокзала и стал орать, что костьми ляжет, но не бывать этой свадьбе. В полдень до съемной квартиры на окраине Капана доехали мои родители со знакомой паспортисткой, которая прямо там провела процедуру бракосочетания. Там же ребята вчетвером веселились и пили до тех пор, пока не услышали, что под окном Теймураз Дзантемирович разносит на металлолом отцовскую машину, включая и парприз, оставленный на заднем сиденье. И все опять ускоряется: Теймураз Дзантемирович поднимается по лестнице, а Вруйр с Гаяне забегают на верхние этажи, так что отцу Гаяне дверь открывает Горгом-папа. Ценой собственных увечий мой отец его отвлекает, и Вруйр с Гаяне сбегают по лестнице и уезжают в Ваганаванк, где, как потом расскажет Вруйр, в поле состоялась его брачная ночь с Гаяне. Уже со следующего дня Гаяне каждый день по несколько раз звонила домой, чтобы, вымаливая и упрашивая, донести до Теймураза Дзантемировича мысль, что тот должен уважать ее волю, но свирепствовавший отец говорил, что убьет и ее, и Вруйра, как только те попадутся ему на глаза. Так и не добившись отцовского благословения, Гаяне вновь уехала в Ереван, чтобы сдать экзамены в университете. Еще несколько лет – до лета 1986 года – Вруйр и Гаяне мыкались по разным квартирам в Ереване, боясь встречи с Теймуразом Дзантемировичем. В конце лета того года Теймураз Дзантемирович умер от сердечного приступа, а в нагрудном кармане его рубашки нашли записку: «Скажите Гаяне, что я согласен». Глава 35 С кем обняться мертвецу Родившись третьего декабря 1982 года, я был сиреневого цвета, крикливый и больной, не спал сам и не давал спать никому. Я орал так много и сильно, что разрывалась пуповина. Как припоминает Бела-мама, казалось, что я не успею набрать воздуха в легкие и задохнусь. Приехавшая специально по такому случаю из Баку Арекназан, видя, что ее правнук с фиолетовыми висками никак не может угомониться, повесила мне крестик на шею и стала ходить вокруг люльки, приговаривая: «Отдай мне его боль, отдай мне его боль, иначе ты мне не Бог, иначе ты мне не Бог», – но я продолжал заходиться в крике. Когда утром настало время меня перепеленать, женщины дома увидели, что у меня на груди за ночь образовалось огромное покраснение в виде креста. Арекназан решила, что это знамение, но Бела-мама поняла, что это аллергия на металл. Все думали, что мне от ора скоро конец. Геворг-хопарь вспоминает, что он приехал в гости, когда мне исполнилось полгода, и Горгом-папа ему на полном серьезе сказал, что если у дядиной жены Нади родится сын (а она как раз тогда была беременна), то дядя может смело назвать того тоже Гарегином, а этот, по ходу, не жилец. О дяде потом долгое время не было вестей, пока пятого мая 1983 года он не позвонил домой в Капан. Его, собственно, волновало, жив я еще или как, потому что у него родился сын. Ответила Арекназан, сообщившая, что я синющий дистрофик и с минуты на минуту разорвусь, но имя Гарегин останется за мной. Поэтому дядя назвал сына в честь родного брата Горгомом, а мой отец через год (9 июля 1984 года) назвал своего в честь дяди Геворгом. До своего двухлетия я только и делал, что орал: оторвался от маминой груди – орал, встал на ноги – орал, ложку взял в руки – орал, а потом, выспавшись как-то пару дней подряд, проснулся бодрым и веселым, тут же назвал стоящего рядом Титико Како, сам порадовался своей шутке и, как говорит Бела-мама, где-то час ухахатывался так, что все отцовские и мамины друзья, а также соседи по дому, зайдя к нам в гости и услышав, как я смеюсь, сами хватались за живот, падали на пол и смеялись до колик. Вечером того дня, когда я проснулся хохочущим, в возрасте 87 лет умерла прабабушка Арекназан. Правда, под конец ее жизни произошло одно событие, где она сыграла роль, отличную от свойственной ей до тех пор, – то есть от пиления остальным членам семьи мозга на тему того, как правильно нужно поступить, иначе те ей не сын, не брат, тыры-пыры. Так вот, в начале 1984 года в город вновь приехал Каток – тот самый вор в законе, который несколько лет назад приезжал в Капан, чтобы руководить здесь криминальными субъектами, и которого Горгом-папа убедил уехать. И надо сказать, отмечает Вруйр, все это время Ско (остальные старались быть более-менее законопослушными и просто бухали) вполне справлялся со взятой на себя ответственностью по борьбе с беззаконием: иногда, конечно, в городе появлялся героин, случались грабежи и насилие, но наркодилеров быстро прикрывали, а прочее хулиганье со временем само выдавало себя: город маленький, все знают друг о друге всё. И когда приехал Каток с приятелем (имя которого так никто никогда и не узнает), Ско опять всполошился и даже позвонил Горгому-папе. Тот немедленно пришел в ресторан «Ско», где уже сидел Каток и интересовался, где тут снять телок. Горгом-папа и Каток миролюбиво поприветствовали друг друга, а вор в законе даже похвалил отца, что прошло уже столько лет, а тот его не обманул: в городе туговато с покупкой наркоты. Но и сокамерника тоже уже нет в живых, поэтому пугать Катка теперь нечем. Они сели играть в обычный блот (где каждый сам за себя), но вскоре к ним подсел Ско и они перешли на базар-блот (пара на пару) с удвоенными ставками. Поначалу у Горгома-папы вместе со Ско даже получилось выиграть порядка 50 рублей за первый час игры, а потом еще 50. Но чем больше Каток проигрывал, тем сильнее сокрушался, что это детские игры, вот бы играли на нормальные деньги, тогда бы он включил голову. Чтобы не обижать гостя скупердяйством, подняли ставки до 100 рублей. Через час, наклюкавшись, они вызвали для Катка и его приятеля проституток в ресторан. А еще через час они уже играли не в базар-блот, а в секу (что сильно азартнее), поставив минимальной ставкой 25 рублей. Вскоре в ресторан набилась куча народу, чтобы поглядеть, какими деньгами тут сорят, игра шла без ограничений ставок и с возможностью блефовать и затягивать партию, пока есть деньги [36] . Вруйр зашел в ресторан «Ско» во втором часу ночи, и к этому моменту Ско уже пустил в ход фирменный трюк. Фокус этот был для внутреннего пользования, через него прошел каждый парень-с-моста: играя в карты, кто-то из ребят заявлял, что у него закончились деньги, поэтому он кладет на кон собственные ботинки и очки, которые тут же и проигрывает. Как выяснили опытным путем, тот, кто выигрывает, ботинки потом, как правило, благородно возвращает обладателю, а вот очки надевает на нос и потом все остальное время за столом сидит с ними. Нетрудно догадаться, что очки являются подставой, потому что они с зеркальной оправой, то есть карты того, кто играет в них, при желании в этих самых очках могут видеть соперники. Так вот, приятель Катка, выиграв у арцахского ботинки и очки, обувь надел, а оптику, заговорщицки улыбнувшись, растоптал, чем смутил Ско, который тут же побежал к кассе ресторана, чтобы взять еще денег. Каток сразу сказал арцахскому, что тот, видимо, не просекает, кто перед ним, поэтому попросил не устраивать клоунаду. Как Горгом-папа потом признался Вруйру, в этот момент вся жизнь прошла перед глазами и он пожалел, что уже обзавелся семьей и не должен выкаблучиваться. Тем более ему было обидно, что Каток и его приятель пересели вместе с блядями, Ско – с девушкой Жасмен, а он продолжал игру без женщины под боком. Ско, играя хорошими картами, тут же слил всю кассу ресторана и впал в тильт. Тогда он обратился к Горгому-папе, чтобы занять денег, но Каток его осадил, заявив, что нужно играть на то, что есть, а занимать у друга – не уважать соперников. Ско в недоумении спросил, что же ему тогда делать, и Каток посоветовал играть на все остальное, саркастически заметив, что кроме ботинок тому принадлежит куча недвижимости. Два часа спустя Ско, хотя его пытались приструнить и Жасмен, и Горгом-папа, проиграл и ресторан. А потом разбушевался, послал моего отца к дьяволу и проиграл еще и квартиру этажом выше, написав расписку. Он уже было собрался расплакаться, но приятель Катка не преминул заметить, что тому рано вставать со стола, кивнув в сторону Жасмен. Ско вскочил, чтобы ударить, но его сдержал мой отец. Тут еще и Жасмен не растерялась, сказав Ско, что, если нужно, можно сыграть и на нее, а приятель Катка сказал, что одной ее недостаточно для того, чтобы перебить выигранные уже деньги, ресторан и квартиру. «Гъёти тцынунд» [37] , – цыкнул Горгом-папа так, что никто и не понял, к кому это обращено, и попросил подождать пару минут. Он выбежал из ресторана, добежал до нашего дома, тихо зашел в квартиру, пробрался в детскую комнату, в которой рядом со мной на кушетке спала Арекназан, вытащил в темноте у нее из лифчика карту зарытого прадедом Геворгом клада и побежал обратно. Появившись в «Ско», Горгом-папа положил на стол эту бумажку и сказал, что это безобразие нужно заканчивать немедленно, поэтому с одной стороны – вот план, по которому можно найти кучу золотых николаевских монет. А поскольку степень серьезности игры уже зашкаливает, они сыграют открытую партию и всего с двумя участниками. Открывая по одной карте, получили такой расклад, что Горгом-папа собрал двух тузов и третью бессмысленную, а Каток – три карты разной масти, то есть шлак. Когда открылась последняя карта, Горгом-папа, увидев, что им повезло с выигрышным раскладом, встал, засунул план карты в карман, дал под дых Ско, сказал Жасмен (которая тогда еще не была женой степанакертца), что та будет дурой, если выйдет за арцахского, извинился перед Катком, поздравил его с крупным денежным выигрышем, вышел из ресторана и пошел в сторону дома. По дороге его догнали ребята-с-моста и радостно бросили в фонтан. Отец наорал на них и, вернувшись домой, как уже вспоминает Бела-мама, впервые на ее памяти плакал у нее на груди и не мог наплакаться до самого утра, сокрушаясь, что его друзья – взрослые люди, а так и не повзрослели, да и он не повзрослел, любая серьезная проблема – и все их понты рассыпятся. Проспав до утра, Горгом-папа обнаружил, что бумажка, на которой был нарисован план поиска фамильного клада, представляет собой мокрый чистый лист с затертыми карандашными следами. Тем не менее он положил его обратно в лифчик спящей и тогда уже почти слепой Арекназан. Глава 36 I’d rather be lonely than happy with somebody else [38] Отношения отца и матери всегда отличались волатильностью. Горгом-папа считал, что его красивая жена должна выкинуть всякую ценностную чепуху из головы и воспитывать ему умных детей, а Бела-мама считала, что ее суровый муж должен уважать ее увлечение музыкой. Их брак воспринимался отцом как стремление через него восполнить в себе отсутствие связи с миром культуры, присущей князьям. И он хотел обрести этот статус посредством талантливой жены. При этом отец по-прежнему много пил и мало времени уделял делам семьи, будучи убежденным, что все внутренние проблемы решаются деньгами. А вот Бела-мама, подряд родившая двух сыновей, все никак не могла убедить отца, что ей и детям нужно, чтобы он проводил больше времени с ними, на что отец огрызался, заявляя, что он и так делает все возможное, а если нужно с кем-то поговорить, то для этого у матери есть куча подруг и жен его друзей. Когда Геворгу-ахперю исполнился год, мать поставила отца в известность, что собирается пойти работать учительницей в музыкальную школу. Узнав о таком намерении жены, Горгом-папа поговорил с тамошним директором, убедив его не выплачивать Беле-маме зарплату, но работать она будет не с утра до вечера, потому что ходить сюда будет, чтобы была причина выходить из дома и показывать свои новые платья. После скандала Бела-мама все-таки согласилась на эти условия и устроилась преподавать не только игру на фортепьяно, но еще и сольфеджио. Кроме того, мать убедила Горгома-папу, что и я, и Геворг-ахперь тоже, когда подрастем, будем ходить в музыкалку, и отец согласился, подумав, что музыка – вполне себе культурное занятие для представителей княжеского рода, а там, может быть, кто-то и по следам Гарегина-папи пойдет, народ окультуривать будет. После рождения моего брата, Геворга-ахперя, отец повез маму в Москву на концерт Демиса Руссоса. Бела-мама ради этого даже купила у Гаяне дорогое платье и перешила его. Тем сильнее было ее разочарование, когда по приезде в Москву отец сказал ей, что концерт отменили и что они по секрету приехали знакомиться с женой Геворга-хопара. Мама вспоминает еще случай, когда Горгом-папа заявил ей, что в городе появились Chanel № 5 и, если надо, он их купит. И вот как-то вечером Горгом-папа сказал ей, чтобы она дала ему 75 рублей (время от времени принималось решение, что семейным бюджетом заправляет она, и тогда был один из таких моментов), чтобы он сходил за парфюмом для нее. Мать отсчитала ему эти деньги и, как только отец вышел за дверь, позвонила Гаяне (жене Вруйра), чтобы та приехала к ней, потому что Горгом-папа сейчас принесет легендарные Chanel № 5, а это умереть можно, если не понюхать. Гаяне и Бела-мама дождались: отец приехал вместе с Вруйром и пакетами с вином, водкой, пивом и закусками. На вопрос, где же духи, отец ответил, что подержал в руках эту склянку и ему стало не по себе, что такая бутылочка стоит 75 рублей, за которые можно купить вот сколько всякого добра. Каждый раз, когда отец возвращался домой пьяным (а такое случалось раза два-три в неделю), мама обязательно устраивала ему скандал, после которого забирала меня и брата и уходила ночью к своим родителям в квартиру на улице Шаумяна. Жена Вруйра говорит, что удивительно, что мой отец не поднял на нее руку, ведь ни одна другая жена себе такого не позволяла. Сама Гаяне вспоминает, что нудила на Джуло, когда тот нажирался, изредка, да и то только наутро. А вот Бела-мама позволяла себе скандалить перед пьяным отцом до самого утра, пока тот не трезвел уже от усталости. Крики от их разборок разносились повсюду и могли проходить по всему городу, когда мать забирала нас и выходила из дома, а отец ее догонял – и вот так они шли и орали. Все это заканчивалось либо тем, что за мать заступался какой-нибудь типа благородный прохожий, отец затевал с ним драку, а мать, пользуясь случаем, убегала к родителям, либо отец и мать скандалили вплоть до самой квартиры на Шаумяна, где Горгома-папу успокаивала Вартик-тати, пользующаяся непререкаемым авторитетом в глазах зятя, а затем выгоняла его. После таких скандалов он возвращался проспаться в нашу квартиру, чтобы утром следующего дня пойти мириться. Как правило, маму он находил уже не в квартире ее родителей, а в соседнем доме – в квартире Гаяне и Вруйра, где Бела делилась с подругой впечатлениями о ночном скандале. Вруйр говорит, что между ним и Горгомом-папой была даже специальная система шифровки: вот шел отец вдоль реки, приближаясь к дому, в котором была моя мама, а Вруйр в этот момент выглядывал на балкон и показывал Горгому-папе рукой движения извивающейся кобры, а иногда, когда становилось понятно, что дело может грозить разводом, то задействовать приходилось обе руки, и однажды все-таки пришлось подарить маме духи Chanel. Белу-маму отец так до конца жизни (даже уже когда она окончательно смирилась с его пьянками) и называл ласково: «им кобрас» [39] . Поэтому все эти скандалы того периода мама не любит вспоминать – вместо них она помнит, например, прекрасную сцену в ресторане в горах, где она играла на пианино романтичные композиции, а отцу за каждую спетую ею песню наливали бесплатную стопку тоти-араха. Глава 37 Осознать величие собственного величия I До моего четырехлетия я и Геворг-ахперь проводили все время с Белой-мамой, а я – еще и с Ильей Айпетичем. В беспамятстве я наорал себе грыжу, поэтому московский хирург возился со мной, делая сначала подушечки на живот и между ног. Ходил я с трудом; мать вспоминает, что однажды, гуляя со мной вдоль набережной Вачагана, она отвлеклась буквально на секунду, после чего не смогла меня найти. А это я, изнемогая от боли в ногах, провалился через решетку перил в реку. Илья Айпетич тогда поставил мне между ног две штангетки и проводил со мной много времени, пытаясь отвлечь от рыданий. Возня со мной фатально сказалась потом на жизни Ильи Айпетича. Однажды, сидя со мной за столом, он указал на шершня, ползущего по скатерти. Я, как водится, опять нашел повод расплакаться, но хирург резким движением схватил его (это оказалась маленькая резиновая игрушка) и, чтобы потешить меня, типа проглотил, причмокнув и сообщив, что вкусно. Лет мне было тогда что-то около трех, я уже вполне себе соображал и, как уверяет Бела-мама, несмотря на плаксивость, был добрым мальчиком. Поэтому, когда в следующий раз Илья Айпетич зашел к нам в гости, я, визжа от радости, притаранил ему тарелку высушенных мух, шершней и пчел. Есть при мне все это московский хирург не стал, но поблагодарил и отсыпал в карман пиджака. Потом долгое время я третировал его идиотскими вопросами: ест ли он еще и стрекоз? а шурупы? а камни? а еще всякую фигню? Разумеется, чтобы меня порадовать, Илья Айпетич, вытащив вставную челюсть и пожамкав ею перед моим носом, смело заявлял, что он все ест, а я еще сильнее ухахатывался. И вот летом 1986 года мы, а также все друзья отца, матери и семьи отмечали день рождения Белы-мамы на поляне в Ваганаванке, и было там человек пятьдесят с детьми. Мать возилась с маленьким Геворгом-ахперем, поэтому меня отправили веселиться к сыновьям Кармена и Убо, которым я стал нахваливать своего Илью Айпетича, представляя его как самого всеядного человека на свете. Ребята стали раскалывать меня: а ест ли он стрекоз? а камни? а шурупы? И на все эти вопросы я смело заявлял, что Илья Айпетич все ест. Дошло до того, что ребята захотели проверить, все ли, что я говорю, правда. Втроем мы подошли к нему, лежащему в тени, и ребята спросили его: правда ли, что вы, Илья Айпетич, все можете съесть и все вам вкусно? Илья Айпетич, подмигнув мне, сказал, что все правда, что он даже шершней ест. Тогда один из парней попросил его открыть рот и закрыть глаза. Илья Айпетич, доверчивая душа, так и сделал, и тогда тот парень бросил ему в рот маленькую петарду, которая разнесла ему череп, забрызгав нас всех кровью. Не знаю, с тех ли пор я стал заикаться или потом, когда Геворг-ахперь шандарахнул меня сковородкой по голове, но слова мне давались с большим трудом, поэтому меня рано научили писать. Идея принадлежала Вартик-тати, и писал я поначалу, только когда приходил к ним в гости на улицу Шаумяна. Прошло, наверное, чуть больше полугода, когда идея научить меня писать пришла в голову и Сати-тати. И вот тогда она невзлюбила Вартик-тати, потому что та не обратила никакого внимания, что делаю я это левой рукой, а для Сати-тати это было знаком Сатаны. Бабушки разругались, а меня в срочном порядке взялись переучивать писать правой, из-за чего я, и так крикливый и косолапый, приобрел в какой-то момент совсем комичный вид: левая рука была привязана к спине, чтобы я никогда не вздумал писать ею. Как-то раз в таком виде я сидел на кухне с родителями и ел суп одной рукой. А меня с детства воспитывали, что жена будет урод, если не вычищать тарелку до кристального блеска. Хотя мы тогда уже с Геворгом-ахперем грызли друг другу глотки, настаивая на том, что «я» («нет, я!») женюсь на Беле-маме, когда вырасту, Горгом-папа, соглашаясь, что да, мама и так красивая, просил, чтобы тарелки мы все равно вылизывали, а то она может и подурнеть. И помню такую сцену: сидим мы с отцом друг напротив друга за кухонным столом, а за моей спиной стоит Бела-мама у плиты. Отец курит и уговаривает меня, чтобы я взял еще один кусок хлеба и хорошенечко прошелся по тарелке. Закончив, я отдал тарелку матери, был вознагражден улыбкой и повернулся к отцу, рассказывавшему, что мама у нас одна и за меня и за брата выйти не сможет, поэтому и надо вычищать тарелки, потому что кому-то достанется другая женщина. И в тот момент – это, конечно, глупость совсем, что я это помню, но все же, – в тот момент, когда отец отвлекся на стряхивание пепла с сигареты в пепельницу, я повернулся в сторону Белы-мамы и – о ужас! – увидел, что она промывает под краном тарелку, которую я только что вылизывал. Мгновенно осознав, что мама достанется не мне, я разрыдался, и родители бросились меня утешать. Горгом-папа открыл холодильник и протянул бутылку «Нарзана», из которой я сделал два или три больших глотка 70-градусного тутового самогона. Меня госпитализировали, и я несколько месяцев провел в больнице, где заскучал без своих игрушек – утюгов и кукол. Про утюг мне потом объяснили, что он такой железный и тяжелый, но при этом горячий и гладкий, каким я сам хотел быть. А вот для появления кукол в моей жизни были более веские причины, и звали их Милена (дочь Вруйра) и Офсана (она жила через речку). Они расположились ко мне из-за моей болезненности и, заручившись согласием родителей, подарили по кукле, которых мы назвали их именами, одна блондинка, другая брюнетка. Кукол я полюбил, влюбившись и в реальных девочек, дружил только с ними, и у них потом появились другие куклы, которых звали уже не помню как. С этими девочками я делал все: играл во всевозможные дочки-матери; прятался под мостом и дрожал с ними (а не проявлял, как мужчина, смелость) и плакал от страха; мерился гениталиями, расстраивался вместе с ними, что у них нет такой же штуки, как у меня, и утешал; если во дворе затевалась драка стенка на стенку между мальчиками и девочками, то я всегда дрался за девочек; когда они решали, что на следующий день мы все придем в маминых платьях, я тоже напяливал мамин сарафан и в таком виде проводил целый день на улице. Бела-мама, как сама признается, смотрела тогда из окна на меня во дворе и думала: ох, какие могут быть позорные последствия. А я этих девочек настолько любил, что любил их, даже когда у кукол закатились глаза в череп, на голове появились проплешины и ломались руки-ноги. Мне было уже лет пять, трехлетний Геворг-ахперь выглядел сильнее меня, да и общался он только с мальчиками и у них были свои развлечения: забираться на деревья и стрясывать тутовые ягоды; ломать автоматы с газированной водой; издеваться над бабушками, торгующими на перекрестке семечками. Я же пытался все время угодить Милене и Офсане: дарил им импортную косметику Белы-мамы; копил ежедневно выдаваемые на карманные расходы пятнадцать копеек, чтобы в конце недели купить целый пакет мороженого и наесться вместе с ними; артистично швырнул как-то свой велосипед с моста, пытаясь показать, что хочу больше времени проводить с ними. Однажды у меня расшатался молочный зуб, а девочки предложили поиграть во врачей. Кому-то из них нужно было выдрать мне зуб, и я попросил, чтобы это сделала Офсана. Когда она это сделала, я тут же упал в обморок, а когда очнулся через пару минут, то был удивлен: девочки подумали, что я притворяюсь, и продолжали играть. В тот же день я, видя, что Милена обиделась, пальцами и языком расшатал себе еще один зуб, чтобы на этот раз его выдрала она. На вечеринке у «Ско» я вывел, помню, ее ночью на улицу. Сев рядом, я открыл рот – она, посмеиваясь кокетливо, выдрала зуб, а я опять упал в обморок. II То ли со страху, то ли резко повзрослев, но я определился и, к недовольству Милены, втрескался в Офсану, девочку, которая, кажется, всегда ходила с одной и той же прической – с косичками, закрученными овечьими рогами вокруг ушей. Во время тихого часа в детском саду приходилось скрываться: я забирался под ее кровать, а она сверху ложилась на живот и спускала руки по бокам, мы скрещивали пальцы и лежали неподвижно. Вскоре мы признались друг другу в любви, и Милена объявила нам войну. Она подговорила остальных ребят связать меня и Офсану на детской площадке. После этого они измазали нас овсянкой, а потом кидали в нас щебенку и орали: «Негры, негры, негры!» Отчетливо помню, что первым расплакался я, а уже потом, видя всю безысходность ситуации, и Офсана разнюнилась. На следующий день в сад пришел Горгом-папа, дал воспитательнице 50 рублей и сказал, что отныне наказания на меня не действуют и пусть она попробует только пикнуть. С тех пор наша с Офсаной жизнь превратилась в рай: мы могли безнаказанно творить глупости и издеваться над остальными. Мы ставили подножки или толкали детей в стенку. Мы кидались кашей во время обеда, и за это в углу стояли не мы, а другие; мы заставляли есть штукатурку со стен детей, которые не испытывали нехватку кальция. Мы даже заставили Шамиря съесть собственные сопли, а во время тихого часа нам не нужно было прятаться и спали мы рядом. Помню, сидим мы как раз в тихий час на ее кровати, а она мне говорит, что ей папа рассказал: вообще-то негры, которыми нас обзывали ребята, хорошими были людьми, если знать историю. А вот плохие – это белые как раз, потому что красная армия, как ей папа рассказал, сражалась против злой белой армии, и поэтому, если ребята нас называют неграми, то мы их можем звать белыми. Потом она посмотрела на меня и почти шепотом, но вскрикнула: «Спитакнерь!» [40] Мы оглядели спальный зал и тогда уже я, но чуть громче, тоже сказал: «Спитакнерь». Потом она чуть прибавила, потом опять я, и опять она: «Спитакнерь, спитакнерь!» – и дошло до того, что мы прыгали на кровати и орали «спитакнерь» во всю глотку. Я тогда настолько разбушевался от перепадов, что у меня впервые что-то переклинило с внутренним электричеством и я свалился с первым в жизни эпилептическим припадком. Через несколько дней за мной в сад вместо Сати-тати или Белы-мамы пришел пьяный Горгом-папа. Как оказалось, дома опять был скандал, после чего мать забрала Геворга-ахперя и уехала на дачу к Вартик-тати, а отец решил взять меня и уехать на поляну в Ваганаванке, чтобы продолжить веселиться с друзьями. Проводить меня к отцу вышла и Офсана, которую заметил Горгом-папа и спросил у меня: «А она что хочет?» – на что я, не растерявшись, буркнул: «Мы вместе, она моя жена». Пьяному отцу этого было достаточно, чтобы водрузить Офсану себе на плечи – так мы, не поставив в известность ни воспитательницу, ни родителей, выкрали ее. В Ваганаванке все отцовские друзья порадовались мне и Офсане и даже выпили за нас. Откуда-то появился живой баран, которого вниз головой привязали к дереву и полоснули по горлу. Баран побарахтался, после чего отец отрезал ему голову. В момент, когда голова отдельно оказалась в руках отца, баран вновь забарахтался и даже смог освободиться от пут. Он упал на землю, вскочил и вот так, без головы, побежал прямо на Офсану. Теперь уже неизвестно, какие бы увечья он ей нанес, если бы не вовремя подоспевший Ско: он разбежался и пнул безголового барана. Парнокопытного понесло в сторону, и он со всего маху врезался в дерево. Потом барана вновь привязали к дереву и отрезали яйца, одно из которых торжественно съел я, а другое – Офсана. Нас объявили мужем и женой. Офсана объявила, что ничему не быть, пока не будет кольца с бриллиантом. Я объявил, что тогда женюсь на Беле-маме. Чтобы погасить кринжовую атмосферу, Кармен вручил нам по почти пустой бутылке шампанского и по обломку ветки. Он сказал, что есть такой любовный ритуал: суженным нужно пойти вон туда в ущелье, где растет море ежевики, собрать ее в бутылки, а потом вот этими ветками кормить друг друга, так что давайте, ребятки, брысь, найдите себе занятие. Ну мы с Офсаной и пошли – и долго копошились вокруг кустов, находясь в состоянии безудержной эйфории, что вот мы одни, море ежевики, можно бегать за бабочками и орать. Но на самом деле, надо сказать, так на нас подействовало шампанское, которое Кармен оставил на дне бутылок. Офсана, когда мы, уже чумазые и уставшие, сели на поляну отдохнуть, разоткровенничалась, сказав, что считает меня храбрым парнем. Я дико, помню, засмущался и стал отмазываться от этой храбрости, но она сказала, что я уже сам не помню, но, когда баран несся на нас, я прикрыл ее собой, а это мужественный поступок. В общем, мы тогда впервые поцеловались, но я все испортил. В момент, когда Офсана во время поцелуя хотела меня обнять, я оторвался от нее и заорал: «Негры!» – то ли думая, что это хорошая и уместная сейчас шутка, которая нас объединяет, то ли просто не выдержав напряжения от возбуждения. Мы еще какое-то время так повалялись, пока Офсана не решила, что нам нужно пойти смыть с себя грязь, а то взрослые могут нас поругать. Мы пошли на звуки журчащей воды и спустились к маленькой речке, где она скомандовала, чтобы я снял с себя шорты и рубашку, и сама тоже разделась. Всю одежду она промыла под маленьким горным водопадом и разложила сушиться на камни. Мы же, оказавшись в трусах и сандалиях, побежали обратно к ежевичным кустам, потому что у речки в тени было холодно. Через полчаса, когда мы вернулись к речке, то нашли всю одежду, кроме сарафана Офсаны, который, видимо, смыло. Еще через какое-то время, когда солнце стало садиться, мы услышали, что взрослые нас ищут. Нашел нас Кармен, который ничуть не удивился, что мы мокрые, голые и пьяные, положил нас себе на плечи и понес к моему отцу. По дороге домой Горгом-папа попросил, чтобы я отдал свою рубашку Офсане, а у нее спросил, где она живет. Жила она через речку, рядом с загсом. Когда мы подъехали к ее дому, было уже около полуночи. Отец оставил меня в машине, а сам взял Офсану за руку и вошел с ней подъезд, откуда вышел грустным, сказав настоятельно: «Любишь – вперед: больше стараний, меньше страха». Дома никого не было, я пошел к себе, отец к Ско. На следующий день мама с братом приехали и мы вместе пошли кататься на каруселях. Там мы встретились с Офсаной и ее родителями, которые не дали мне к ней подойти. (Помимо того, что они были злы на нас за то, что мы украли их дочь, так они еще оказались друзьями семьи Григориев – сыновей председателя спорта, злейшего врага Гарегина-папи.) Я тогда вопросительно посмотрел на Горгома-папу, он опять сказал мне: «Больше стараний», на что я только и пробормотал непонимающе: «Да-да, и меньше страха». Вечером я подошел к отцу и сказал: «Вообще-то я ее люблю». «Прям вот жить без нее не можешь?» – спросил отец. «Ага», – сказал я. «Вот прям постоянно думаешь о ней?» – спросил отец. «Ага», – сказал я. «Вот прям не на маме, жениться на ней готов?» – спросил отец. «Ну, наверное», – сказал я уже не так уверенно. «Тогда пойдем свататься», – сказал отец, и мы тут же поехали домой к Титико, жена которого, Римма, работала в ювелирном магазине. У нее я выбрал самое маленькое кольцо с бриллиантом. Горгом-папа смотрел на меня с восторгом и пообещал: «С фейерверком будет предложение», – и мы поехали еще и в ресторан «Ско», чтобы взять из подвала какое-то количество динамита. Около девяти вечера мы уже стояли перед домом Офсаны – я, Горгом-папа, Геворг-ахперь еще с нами, Титико, Римма и их сын Сейран, Ско, Жасмен и их маленький сын Нарек, Вруйр и Гаяне, еще кто-то, машины три людей нас было. Отец тогда спрашивает у меня в машине: «Ну чего, готов?» – а у меня затряслись колени и на меня нашло: «Мне не нужно, я женюсь на маме, отвезите меня домой, я ничего не хочу!» – и такую вот истерику закатываю. Отец выдыхает, гладит меня по голове, говорит, что сейчас, хорошо, мы поедем обратно, и выходит из машины, видимо, для того, чтобы сказать всем остальным, что я сдрейфил и ничего не будет. А в машине тем временем ко мне неожиданно обратился четырехлетний Геворг-ахперь: «А давай я, а?» – «Что ты?» – «Ну давай я на ней женюсь!» – «Ты с ума сошел?» – «Почему?» – «Я не знаю». – «А что не так?» – «Да ты ее даже не видел ни разу!» – «Один раз вообще-то видел, тогда, на каруселях». – «И чего?» – «А чего?» – «И ты влюбился?» – «Я пока не знаю, что такое влюбиться». – «А зачем тогда?» – «Потому что на маме никто из нас не женится». – «С чего ты взял?» – «Потому что папа есть». – «А на ней тебе зачем?» – «Потому что надо меньше страха и больше стараний». – «Кому надо?» – «Мне», – соврал тогда брат, потому что он, как потом говорил, не мог видеть, что старший брат плачет. «Ну давай», – сказал я. «Ну пошли», – сказал Геворг-ахперь. Мы вышли из машины, побежали к отцу и наперебой все ему объяснили. Горгом-папа тогда пожал плечами и пошел устанавливать динамит в реку. Когда все уже было готово, брат, я и остальные стали орать на всю улицу: «Офсана! Офик, выходи!» Много людей повыглядывало из окон, высунулся и отец Офсаны, которому Горгом-папа объяснил криками, что мы жениться хотим. Мы тогда с Геворгом-ахперем переглянулись и по-доброму заулыбались друг другу. Когда Офсана выглянула в окно, отец взорвал динамит, от которого было на самом деле больше шума, чем эффектно взлетевшей в небо воды, но все равно было круто. Мы все тогда заорали «ура», а отец крикнул на верхние этажи, что мы сейчас придем. Через минуту мы уже стояли на лестничной клетке у дверей квартиры, в которой жила Офсана. Впереди – я, Геворг-ахперь и Горгом-папа, которого брат попросил позвонить в дверь, потому что сам не дотягивался. Дверь открыла сама Офсана, и брат ей быстро положил в ладонь кольцо, сказал: «Это тебе» – и убежал, оставив меня с ней с глазу на глаз. Офсана тогда сама надела себе кольцо на указательный палец не помню какой руки, посмотрела на меня влюбленными глазами (да и я на нее смотрел такими же) и сказала: «Спасибо». На эту ее благодарность все стоящие за моей спиной друзья и родственники зааплодировали, а я сказал: «Не за что», – и тут все родственники и друзья уже забукали. Мы еще секунд пять, наверное, постояли друг перед другом, а потом я сказал: «Ну я пойду», – и Офсана кивнула, я повернулся спиной, а она закрыла дверь. На улице и у нас в квартире, куда мы вернулись всей компанией той ночью, все называли Геворга-ахперя хитрецом, а меня молодцом. Горгом-папа нас обнимал, целовал и много пил. Ближе к ночи с каких-то посиделок у подруги вернулась Бела-мама, которой поддатый уже отец сообщил, что ее пятилетний сын уже, считай, женат. На следующий день Офсана вернула мне кольцо: мама ей сказала, что нам еще рано. В тот день я забрал кольцо и обиделся на нее. Но после вечернего разговора с Горгомом-папой, который мне объяснил, что нужно быть благосклонным к женской глупости, на следующий день я извинился перед ней, еще раз подарил то же кольцо и сказал, что, пока мы растем, пусть оно будет у нее. Глава 38 Сход перед развалом Когда родился я, а потом еще и Геворг-ахперь и умерла прабабушка Арекназан, жить с нами в двухкомнатной капанской квартире Сати-тати не захотела и задумалась о переезде к дяде в Москву. Мотивировала она свое нежелание, как казалось Беле-маме, достаточно запутанно: не хотела превратиться в ту, кем когда-то в семье была Арекназан – вдовой главы семьи, которая поначалу приносит пользу, нянчась с детьми, но со временем превращается в обузу, которая гундосит не по делу. Мы с братом действительно были не большими поклонниками времяпрепровождения с бабушкой. Я читал книжки, брат больше времени проводил на улице, к тому же мы оба были влюблены в маму, поэтому все, что делала она, всегда сравнивалось с тем, что делала бабушка, – и Сати-тати в таких случаях оказывалась самой неумехой: плохо готовила, плохо читала сказки на ночь, плохо будила по утрам, тыры-пыры. Так вот и вышло, что она вскоре начала считать нас маленькими гаденышами. Помню, как-то утром Сати-тати собирала нас в сад, так Геворг-ахперь между делом спросил, кто гладил его футболку. Когда оказалось, что гладила бабушка, брат отказался ее надеть и требовал, чтобы Бела-мама немедленно проснулась и погладила ее. Сати-тати, которая вообще-то старалась, позже всех ложилась, раньше всех вставала, готовила нам завтраки, моталась по магазинам и держала на себе все хозяйство, не выдержала нашей неблагодарности – швырнула одежду и, не постучав, ворвалась в комнату наших родителей, чтобы сообщить нашей матери, какие у нее идиотские дети. Вот тогда мы и увидели, что наша папа – муж нашей мамы, и услышали, что Сати-тати, оказывается, собирается от нас уезжать. Сведения о столичной жизни дяди доходили до Капана с большими задержками и не все. Например, о том, что у Геворга-хопара русская жена, отец и бабушка узнали только три года спустя после свадьбы. Всем было известно, что бабушка больше всего на свете мечтала, чтобы ее сыновья женились на армянских женщинах и народили ей кучу армянских внуков, поэтому о том, что у дяди кроме сына Горгома есть еще и дочь Фаина, Сати-тати вообще не знала вплоть до приезда в Москву. Мало того что дяде нужно было подготовиться, чтобы бабушку не хватил удар, так Сати-тати поставила ему еще одно условие: чтобы на месте, где ей придется жить, было где вести огород. Весь год до переезда бабушки Геворг-хопарь ломал голову над тем, как бы все так организовать, чтобы Сати-тати все-таки перевезти, но пресечь любой ее контакт с женой Надей и тайной дочерью Фаиной. Бела-мама пыталась вести с нами воспитательные беседы, как-то надавить на жалость, чтобы мы не обижали бабушку, но мы кипели от ревности из-за ее отношений с отцом и во всем перечили. То есть как: мы униженно падали ей в ноги, обхватывали каждый по колену и наперебой орали, что наша мама – самая лучшая и не нужна нам никакая бабушка, пусть даже папа уйдет (я, конечно, еще мечтал, чтобы и Геворг-ахперь тоже ушел, как, думаю, и он хотел быть единственным, кто бы обнимал Белу-маму). А Горгому-папе было не особо до нас: он к тому времени уже начал помаленьку строить теплицы и ангары в Шикагохе и с утра до ночи пропадал на стройках, куда и нас частенько брал, но мы все время оставались сидеть на заднем сиденье машины, а если и общались с отцом, то только о том, чего бы мы хотели, чтобы он купил нашей прекрасной маме от нашего имени. Отец в переезде Сати-тати в Москву видел даже положительный для себя момент – наконец-то и его старший брат получит возможность проявить себя как любящий маму сын. Горгом-папа никогда про это прямо не разговаривал с Геворгом-хопарем, но еще со времен дядиной учебы в Ереване отца расстраивало, что дядя считает свои приезды в Капан праздниками для Сати-тати, а практической пользы от него нет никакой. А Геворг-хопарь и близкие его друзья к тому времени – к началу 1987 года – успели понастроить в Москве огромное количество объектов, например Очаковский пивной завод и прилегающие к нему строения. Дядя, работая над этим заводом, близко сдружился с Владимиром Кашиным – видным коммунистом. По пьяни Геворг-хопарь плакался тому, что вот семья у него русская, а мама – армянская и проблемная. В конце этой беседы Кашин предложил дяде перевезти Сати-тати в Москву, но поселить ее у Института садоводства в Загорье, где бабушка могла бы, во-первых, жить подальше от русской семьи дяди, а во-вторых – заниматься огородом. И вот пока туда-сюда, пока будет делаться ремонт в квартире в Бирюлево, было решено, что дядя приедет в Капан на празднование Нового, 1988 года, а после заберет бабушку с собой. Но в октябре 1987-го, неудачно спрыгнув со ступенек автобуса, Вартик-тати сломала ногу. Для меня и Геворга-ахперя в этом происшествии значимым было не то, что нужно пожалеть бабушку Вартуш, не хлопоты родных вокруг нее, а то, что именно Сати-тати, дежуря в тот злополучный день в больнице, стала донором крови для Вартик-тати и таким образом спасла ей жизнь. Факт того, что ее кровь оказалась, как считали мы своими детскими мозгами, целительной, заставил перевернуть наши представления о бабушке. Мы смотрели на нее с восхищением и в миллиардный раз требовали рассказать, как ей вставляли иглу, сколько забрали крови, как она сидела в кресле, – и в каждой детали, в каждом ее движении чудилось что-то сверхспособное. Мы даже про маму забыли, часами разглядывали маленький синяк, образовавшийся от укола, трогали бабушкин локоть, она напрягала мышцы, рука становилось крепкой, и мы вновь и вновь млели, какая же она у нас клевая! Сати-тати храбрилась и, прицепив нас к своим рукам, поднимала перед собой, долго удерживая в воздухе. И всякий раз она держала нас так до тех пор, пока нам не становилось скучно. Даже на улице, когда к нам кто-нибудь приставал или задирался, мы говорили не «я папе (или маме) скажу», а «я бабушке скажу». Сати-тати, очевидно, старела, но мы с братом все эти признаки разглядывали под углом ее крутости. Помню, нарисовали даже плакат с ее изображением (брат рисовал, а я подписывал), где выделили крупно все ее морщины и складки и приписывали под ними разные крутые способности. Синие выпученные вены на ногах – бабушкина сила, которая еще не вышла из нее, морщинистый двойной подбородок защищает шею, пигментация на плечах – боевая окраска, выпирающие боковые косточки у больших пальцев на ногах, – ни у кого больше такого не было, поэтому это был вообще главный признак такого могущественного человека. Несколько раз даже ночью мы с братом подкрадывались к ее кровати, чтобы заглянуть ей под ночнушку, но первые разы она спала, сложив руки на груди, а последняя попытка закончилась тем, что бабушка нам дала по оплеухе, а утро я и Геворг-ахперь встречали в разных углах комнаты, куда нас поставил отец. И, стоя в углу, мы переглядывались, показывая друг другу, какая обвисшая у нашей бабушки грудь, что, безусловно, было еще одним подтверждением нечеловеческой мощи ее рук, которыми она так себе все вытянула. Даже то, что в бабушкиных котлетах меньше мяса, чем в маминых, было прекрасно – этим, как мы считали, бабушка только подчеркивала, что таким, как она, мясо и не нужно. И вместо ночных сказок мы больше упивались рассказами, как она выжила в землянках в Пгверче, вела хозяйство Тжырани-хута и как однажды проломила себе голову на стройке из-за Гарегина-папи. Часто Бела-мама приводила нас к ней в больницу, где бабушка рассказывала про операции, на которых она ассистировала, а мы, щупая щипцы и бинты, строили в голове образ воительницы в доспехах. Геворг-ахперь все-таки был больше под впечатлением от бабушки, поэтому иногда, приходя в больницу, воровал медицинские инструменты. Однажды он порезался каким-то ножиком, нося его в кармане, и, когда Сати-тати забинтовывала ему ногу, брат жадно укусил ее руку и успел даже высосать несколько капель крови. Летом, правда, нас, несмотря на сопротивление, отправили к Вартик-тати в Каджаран, и там мы еще больше уверились в крутости Сатеник, видя, как кряхтит мамина мама и постоянно гоняет нас принести то трость, то банку варенья из погреба, то еще с каким-то поручением. И тем более было обидно, когда мы в конце лета вернулись в Капан и Сати-тати уже не встретили: Геворг-хопарь перевез ее в Москву, решив, наконец, что скрывать ничего не будет, а расскажет о своей семье все как есть. Мама сказала, что Сати-тати улетела не попрощавшись, чтобы мы своими слезами не разорвали ей сердце. Бабушка, в силу своей незамороченности, уехала из Капана, не подумав, что своим решением встает на сторону другой, дядиной идеи – отказа от языка и территории ради простой и спокойной жизни. Но, как говорит Бела-мама, в голове Горгома-папы, конечно же, шла борьба двух путей – его и брата, – и отъезд Сати-тати был не в пользу моего отца, в деформированном представлении о локальном княжестве его родная мать, безусловно, должна была остаться и покорно сидеть рядом. Глава 39 Попросите прощение у дерева В связи с отъездом бабушки Беле-маме пришлось бы уйти с и так неоплачиваемой по прихоти Горгома-папы должности учительницы в музыкальной школе, чтобы сконцентрироваться на нас. Однако завязывать с преподаванием она не собиралась, поэтому после того, как забирала нас из детского сада, приводила в эту самую школу, где ее тамошние подруги враз разобрали нас по своим классам. Из-за этого Геворг-ахперь вгрызся в отца, умоляя, чтобы тот избавил его от «девчачьих» занятий. Я, будучи маменькиным наипослушнейшим сынком, огрызнулся на брата, сказав, что раз он не хочет делать то, что просит Бела-мама, то, значит, и любит он ее меньше, чем я, потому что мне вот, мол, очень даже понравилось угадывать ноты в классе у Офелии, школьной маминой подруги. Это было ложью – от одного слова «сольфеджио» меня выворачивало наизнанку, но речь шла, простите, о моем будущем. Но тут-то родители нас разобрали: меня – к Беле-маме, брата – к Горгому-папе; я – книжки, ноты, куклы, ночные посиделки с грустной матерью на кухне; Геворг-ахперь – ножички, велик, мои раздербаненные куклы, поездки на строительные объекты, ночные посиделки рядом с пьяным отцом во время карточных игр с друзьями. Каждый день, вплоть до первого дня бомбежек, я ходил в эту долбаную музыкалку, проклиная тот день, когда мне вздумалось заступиться за мамину инициативу: два урока в день, каждый по полтора часа, один на пианино, другой по сольфеджио – сущее очко дьявола. Позже, через год-два после начала учебы, Горгом-папа еще, бывало, напивался и звал меня сыграть для друзей. И вот помню, как мать сидит рядом со мной, нажимает на педальки, а я, подтупливая, сбиваясь, бесясь на коротковатость своих кривых пальцев, потея от нервов, доигрываю какую-то партию, потом поворачиваюсь к столу, где сидят все гости, чтобы услышать жиденькие аплодисменты. А в самом центре – ухмыляющаяся рожа Геворга-ахперя, параллельно еще успевающего стырить из отцовской пачки пару сигарет, чтобы ближе к утру, когда все на столе уже будет выкурено, достать из заначки, гордо протянуть Горгому-папе и заслужить похвалу. Бела-мама, видя мои страдания, прерывать занятия не стала: в моей упертости была польза для воспитания характера. Да и вообще, моя преподавательница Офелия уже через пару месяцев перешла со мной на абсолютно механистическую учебу. Мы запирались в маленьком классе с пианино, она ставила для меня огромную вазу с фруктами на крышку и говорила: «Следи за пальцами, потом будешь повторять» – и вот так первые полгода сначала она била указательным пальцем по клавишам, просто аккорды, потом короткие переходы, потом уже – через года полтора – показывала терции, все это время я, облокотившись на пианино, ел фрукты и пытался не заснуть. Когда до конца урока оставалось минут пять, я садился рядом с ней и пытался воспроизвести то, что полтора часа до этого Офелия мне терпеливо показывала. Это было невозможно, поэтому я придумал систему запоминания: до, ре и ми – это три яблока: зеленое, желтое и красное, две черные клавиши между ними – черные виноградинки, фа, соль, ля, си – фрукты посложнее: мандарин, апельсин, персик и абрикос, три черные клавиши между ними – зеленый виноград, а пальцы Офелии я воображал в виде орехов: большие пальцы – косточки от абрикосов (из-за широких ногтей), указательные – миндаль (она грызла ногти, а я любил грызть миндаль), средние – каштан (потому что выпуклые), безымянные – грецкие (такие же кривые), мизинцы – лесной орех (из-за формы камня на кольце). Так-то было сложно соединить пальцы с нотами, а вот орехи с фруктами соединялись, и включалась вкусовая игра воображения, когда, например, миндаль сочетался с долькой мандарина, и лесной орех с ним сочетался, и все вообще было так продумано, что, независимо от того, как и что Офелия играла, миксы получались запоминающимися – пока я переживал эти эмоции и пережевывал вкусы, моя преподавательница долбила аккорды. Плодово-ореховым методом за три года я выучил по очереди моцартовский менуэт, марш Шостаковича и анданте из какой-то симфонии Хачатуряна – что конкретно, не помню, но все скучное и ничего феноменального. А все феноменальное тогда происходило в жизни Геворга-ахперя: выезжая с отцом на объекты, он привозил какие-то железные и стеклянные фигурки; каждый день рассказывал, как отец дал кому-то в лицо или выехал с ним кататься на большой скорости; Бела-мама часто находила у него в кармане несколько рублей, брат врал, что отец дал, а оказывалось, что это он обчистил в детском саду однокашников. Он завел себе ножик-бабочку и носил его в носке за пяткой. Несмотря на уже тогда очевидную разницу, спали мы в одной кровати и по ночам, рассказывая друг другу, что нового произошло за день или какие мысли в голове, интересовались друг другом и сопереживали – не было у меня зависти к нему, с его стороны не было покровительства, и у обоих не было понимания, как дальше сложится жизнь. Брат делился со мной деньгами, я с ним – музыкальными страданиями; мы могли ночью спорить, драться в кровати, обзываться, но если кто-то говорил «Все, я устал», «Больно!» или «Давай спать, а?», то другой обязательно извинялся и соглашался. Не знаю, как это называется и как это описывается, но, несмотря на все разногласия, было между нами это глубокое взаимопонимание. И я действительно не помню, какой такой менуэт Моцарта учил на протяжении года, но прекрасно помню все разы, когда я ныл в подушку, что ненавижу музыку, а брат гладил меня по голове и говорил детскую подбадривающую чушь типа «Все будет нормально, но ты хоть плачь тише, а то мама услышит. За нытиков, пианист, не идут замуж». Глава 40 Гасить, компенсировать, подавлять и вытеснять Оставаясь страшным как смертный грех – лупастый дистрофан с фиолетовыми висками и с ужасной дикцией, – я посчитал за счастье, что Офсана оказалась в параллельном «Б» классе. Для меня школа была скучным местом: читать, писать и считать меня научили еще дома, а из людей меня интересовала только мама. С одноклассницей Шушан у меня сразу не заладились отношения – мы оказались соперниками за звание лучшего ученика класса, Нелли Арутюновна всегда говорила: «Снова, как всегда, лучшие Гарегин и Шушан», и девочку это, видимо, бесило. Первые несколько четвертей она мне сильно проигрывала: запинаясь, но стихи я читал лучше, писал грамотнее ее, тыры-пыры. Но потом произошли два события, которые сыграли ей на руку. Чтобы рассказать про первое, сделаю небольшое отступление. Когда Сати-тати улетала в Москву к Геворгу-хопарю, то единственным ее наставлением было научить меня писать правой рукой, а то левой – знак Сатаны, а это никому не нужно. А в феврале 1988 года в Сумгаите зарезали несколько армян, и бабушке в спешном порядке пришлось приехать в Армению, чтобы помочь деду Григорию с переездом из Баку, где и его семье грозило попасть под раздачу, поэтому тикать нужно было как можно скорее. Квартирный вопрос в Капане нужно было решать в самые короткие сроки, поэтому и вернулась Сати-тати, которая еще со времен переписи населения в 1958 году знала весь город. Она приехала, чтобы найти людей, которые бы согласились на нормальных условиях обменять свою капанскую квартиру на бакинскую. Так, собственно, из нашего класса и исчез Маджид, с семьей которого Сати-тати провернула дело с обменом, – Григорий с женой, дочерью и внучкой переехал в огромную квартиру напротив музыкального училища. Пока то да се, пока чужую мебель вывозили в Баку, а Григорьеву ввозили (и тем и другим занимался Горгом-папа), Сати-тати навещала нас и, заметив, что я уже в первом классе, а продолжаю писать левой, взялась всерьез меня переучивать. Тогда был критический момент: мама забрала меня и уехала жить к Вартик-тати, чтобы Сати-тати не калечила мою психику. Горгом-папа не стал утихомиривать собственную мать, и ситуацию спасла моя покладистость. Чтобы порадовать бабушку Сатеник, я все-таки выучился писать правой, сохранив при этом способность совершать физические действия только левой. А чтобы маме не было так обидно, сказал, что это мне ничего не стоит – хотя хрена с два, конечно: ненавистная музыкалка, а еще и этот насильственный переход на праворукость стоили мне мучительных переживаний, но, тсс, знал об этом только Геворг-ахперь. А Шушан торжествовала – у меня пропал почерк, я делал кучу ошибок, первые пару недель приходил в школу с завязанной, будто сломанной левой рукой, но должен признать: с переносом пишущей руки сдал и оценки у меня какое-то время были не самые крутые. И во втором случае я оказался в плену обстоятельств. Перед школой был небольшой пустырь, куда приходил Геворг-ахперь. Он через окно вламывался в школу, чтобы украсть кусок мела и написать на асфальте глупость про кого-нибудь из моего класса (например, «Шушан дура», но чаще что-то максимально бессмысленное типа «Шушан-мушан»). Там он еще играл в ножички, соскабливал серу со спичек, крошил ее со слюдой, высыпал в маленькое отверстие в земле, сверху ставил шуруп и бросал на него камень – происходили маленькие взрывы, а мы, сидя в классе, подпрыгивали и пугались. И вот в третьей или четвертой четверти первого класса Нелли Арутюновна дала нам задание написать сочинение на тему «Мой лучший друг». Дословно не помню, но я написал пять-шесть предложений в духе: «Мой брат Геворг хороший человек и заботливый брат. Геворг, как и я, очень любит маму. Он мой лучший друг, потому что понимает меня. Он самый прекрасный на всем свете». За это сочинение на следующий день я получил 5 за грамотность и 5 за смысл, но последняя пятерка уже во время занятий превратилась в двойку. Я и Шушан, единственные получившие 5/5, должны были перед классом прочитать свои сочинения. Помню, ее сочинение было про нее саму – что ее лучший друг она сама, которой она верит почти так же, как Ленину, но чуть больше, чем родителям, и хотелось бы так же со временем начать верить Нелли Арутюновне и что-то в этом роде – напыщенная херня, за которую, не упомяни она Ленина, скорее всего, получила бы парашу. Но это сейчас так можно сказать, а тогда я промолчал, поаплодировал даже и вышел к доске со своим сочинением. И вот, когда я закончил читать про Геворга-ахперя, эта грымза Шушан завопила на весь класс, что я наглый врун, потому что мой младший брат не такой хороший человек, каким я его описываю; все тогда еще выглянули в окно и увидели, как Геворг-ахперь, уже написав на асфальте «Моему брату Гарегину 5!», стоит и самодовольно смотрит на окна моего класса. Тогда почти весь класс рассказал, что брат у меня хулиган, что почти про всех под окном появлялась какая-нибудь глупая фраза с ошибками типа «Таня каза», «Раис Раиса» или «Таня-обдурахманя» и что мое сочинение пронизано ложью и лицемерием. Нелли Арутюновна меня отругала и прочитала нотацию, что врать нехорошо, но самое уродское – это было довольное лицо Шушан, которая в момент моего позора даже не смотрела в мою сторону, а любовалась профилем любимого ею Ленина над школьной доской. И только в конце занятия я получил через кого-то ехидную записку от одноклассника Алана (который вообще был не при делах), где было написано «Гарегин Гангрена». Когда дома Бела-мама увидела, что мне поставили первую (и единственную за время учебы в армянской школе) двойку, то тоже захотела меня отчитать, но я в сердцах бросил, что вот если ей сказать «Напишите, Бела Эдвардовна, про своего мужа», то она что, напишет «Мой муж Горгом – алкоголик»?! Мать говорит, что из-за этой моей фразы она смеялась целый день и ругать не стала. Отец меня похвалил, сказав, что эта двойка – самая заслуженная и получить ее – большая честь. С Шушан я продолжал задираться, Бела-мама даже думала, что я влюбился в нее (хотя была она некрасива по детским стандартам – вороний нос, куча родинок, тонкие скулы, короткие, до плеч волосы), потому что, приходя домой, обязательно сообщал не о своих оценках, а о том, что такие же получила и Шушан. И если мама никак внешне не реагировала, то Геворг-ахперь считал, что Шушан нужно проучить. Когда я пошел в третий класс, брат пошел в первый, и бывало, что Шушан назначали у них то дежурной, то еще кем-то – в общем, несколько раз она пересекалась с Геворгом-ахперем и, понятное дело, брат обзывался и ставил подножки. Мать каждую неделю вызывали в школу из-за него, и пару раз причиной были столкновения с Шушан. Однажды брат торжественно сунул мне ночью зеленую тетрадку – это была тетрадь Шушан по математике, которую, как заверяла моя одноклассница утром того дня, она не знает, куда дела. Нелли Арутюновна двойку ей ставить не стала, чем вызвала у меня, не знающего еще тогда, где ее тетрадь, и у остального класса приступ негодования, что этой зазнайке такое прощается. Брат хотел проучить Шушан – на следующий день он встретил ее у входа в школу, отозвал в сторонку, отдал тетрадь, попросил впредь вести себя как нормальный человек, а то с зазнайками происходят неприятные события, и тут же убежал. С тех пор Шушан старалась ко мне внимания не проявлять, мы даже смирились оба, что так и идем ноздря в ноздрю, круглые отличники. В конце четвертого класса началась жизнь в бомбоубежище под трибунами футбольного стадиона, где Шушан собирала маленьких детей и учила их грамматике. Я, помню, вяло, но предложил ей помощь, а она сказала, что справится сама. Как-то раз мы увидели, что по бомбоубежищу бегает ее мать и не может нигде ее найти. Потом один ребенок сообщил, что Шушан пошла в школу, чтобы принести малышне учебники. В тот день сильно бомбили, она не вернулась, на следующий день ее не нашли, на третий день ее мать сошла с ума – недели две старший сын и муж пытались ее успокоить, но скоро ее хватил инфаркт. Позже старшего сына забрали на фронт, где подстрелили, а отца Шушан убил Горгом-папа, но об этом расскажу позже. Глава 41 Не баба вовсе, а гладкое место На девочек в школе я не заглядывался по трем причинам. Первая – Офсана: она пусть и училась в параллельном классе, но всегда мысленно была со мной, во время перемен мы обменивались взглядами или тычками, на обеде я сначала в упор, а после замечания, что ее это смущает, уже периферийным зрением следил, с кем она общается. Вторая – дочери друзей Горгома-папы: все старшие уже были отцовскими друзьями записаны в мои будущие жены, а все младшие – в жены Геворга-ахперя. Еще Кармен усыновил обоих сыновей Меломании, но поскольку родным отцом этим детям он не являлся, то и дочерей своих его друзья отказывались ему отдавать: пусть дочери сначала вырастут, и если окажутся совсем страшненькими, то забирай, так и быть. У Убо с Жасмин тоже был сын, Арман, но и за него никто своих дочерей не давал, потому что сам Роберт был глуповатый и все боялись, что такое могло передаться по наследству. У Ско с Жасмен родились Нарек и Соня, но Оскар, как вспоминает Бела-мама, не хотел женить своих детей и детей друзей – считал, что поедет в Ереван и выберет из тамошних. Только у Герасима не было детей, но он сам все тянул и не мог решить, связывать жизнь с Сильвой или нет. Третья причина – Бела-мама: мысль жениться на матери становилась все призрачнее, хотя до конца еще не выветрилась. Офсану, что и говорить, я профукал сам. Не зная, как с ней обращаться, я считал за норму краснеть и беленеть при встрече, спрашивать настойчиво, куда она дела подаренное мной кольцо, и если что-то и дарить сверх него, то максимум сырок из столовой, а еще – таращиться в ее огромные глаза. И пока я был тем еще ухажером, мой одноклассник Алан и еще один парень из офсановского класса, Гарик (или Гагик его звали), обступили ее со всех сторон. Собственно, эти отношения я развалил даже без конкуренции: как-то раз Офсана отвела меня в сторонку и попросила так на нее не глядеть, а то ей сны страшные снятся, что я ей скручиваю руки глазами, заставляю ее плакать своим взглядом, что она тонет в собственных слезах, всасываю ее в свои глаза и еще куча мерзких действий, какие только можно делать глазами. Я ответил в том смысле, что вообще-то она моя и как хочу, так и смотрю. Так, слово за слово, я в итоге малодушно выдал, что не понимаю, чего она хочет, я-то, мол, вырасту еще и сначала попытаюсь жениться на матери, а если не получится, то тогда, конечно, на ней, так что нечего возникать. Человеколюбивая Офсана не стала меня обижать, а только вежливо повторила, что по поводу своего будущего я могу думать что угодно, но вот взгляды эти лучше прекратить. Дома, где я, выставляя себя в крутом свете, пересказал эту историю отцу, получил совет, что, раз девушка смущается, может, стоит поумерить слежку. Вот тут-то и началось мое горение от ревности, когда прямо на нее я не мог посмотреть, ничего уже вообще не мог, кроме как украдкой подглядывать и тихо беситься, если слышал ее смех или если ей было весело играть в салки с другими парнями и даже в классики с девочками. Ну и тут же – все это в течение первого-второго классов – наступила следующая стадия безумства: на утренних построениях перед школой она могла с кем-то задираться, салить в спину, корчить рожи – делать все то, что меня восхищало в ней давно, еще с детского сада; но сейчас, когда она, например, неровно становилась по линейке, я обязательно подходил и занудно наставлял, что хорошие девушки так себя не ведут. Короче, был я не то что Алан с Гагиком – эти ребята были спинозами флирта. Первый, как рассказывали в школе, нашел кошку Офсане (а позже признался, что украл, чтобы ее порадовать); он же после уроков ногой сломал спинку стула нашего учителя по рисованию, который невзлюбил ее; он же, будучи тогда второклассником, дружил больше с ребятами из пятого-шестого классов – был просто на самом деле шестеркой у них, бегал за сигаретами, но при этом звал ее познакомиться с его друзьями; он же приезжал в школу на велосипеде, а потом отвозил на нем Офсану до дома; он же печатными буквами на всех стеклах женского туалета расписал «ОФСАНА Я кажется ЛЮБЛЮ ТЕБЯ», так что все догадались, но никто не смог его за это наказать; он же в столовой напрочь отказывался есть свою котлету и благородно и как бы небрежно, завернув ее в салфетку и приукрасив уродливой оранжевой маргариткой с городской клумбы, отдавал Офсане. Гагик тоже не отставал – он, как мы часто видели из окна, на уроках физкультуры быстро отжимался, а потом подбегал ее подбодрить; он же играл нападающим за сборную школы по футболу с ребятами из четвертого класса, да так много забивал, что Офсана ходила поболеть персонально за него; он же после этого футбола заламывал всех одноклубников и соперников из другой команды в армрестлинг и после каждой победы посылал ей воздушный поцелуй; он же после землетрясения в Ленинакане ходил по квартирам всех учеников начальных классов, собирал одежду и еду, основал это движение и привлек туда Офсану; он же макал в творог, облизывал, а потом целовал свой октябрятский значок, всякий раз вызывая дикий хохот по всей столовой; он же выдувал самые большие пузыри из советской мятной жвачки, которой не забывал угощать и Офсану. Эти двое, Гагик и Алан, уважали друг друга и совершенно справедливо не считали меня за человека. У Гагика еще было весомое преимущество: он учился в том же классе, что и она. И классе в третьем, когда для меня стало очевидно, что с Офсаной ловить нечего и чувства мои притупились (то есть как притупились – после очередного моего загончика на тему порядочности она вернула мне кольцо и попросила держаться от нее подальше; я тогда заистерил и тут же передарил у нее на глазах это кольцо не помню какой девочке рядом), я стал переживать за Алана. Весной 1991 года в сторону Капана впервые загрохотала установка «Град». Я тогда был в школе, и, помню, первое, что сказала Нелли Арутюновна, было обращено ко мне: «Опять твой братишка балуется?» Она подумала, что это Геворг-ахперь серу со слюдой подрывает под окном. И только когда затрещала сирена, все поняли, что это сигнал к срочной эвакуации. Не знаю, что мной двигало (благородство, наверное, что еще), но первое, что я сделал, – это перепрыгнул через парты, схватил Алана за затылок и крикнул в лицо: «Спасай Офу!» Он сделал глаза больше моих, закивал и пулей бросился в коридор. Гагик, как потом оказалось, действительно замешкался – то ли в шкаф полез, то ли убежал на крышу, но про Офсану не подумал, а Алан был тут как тут – пока нас строили на первом этаже, чтобы цивилизованно эвакуировать, Алан с моей бывшей возлюбленной уже сбежали из школы и нырнули под мост, находящийся напротив окна квартиры, в которой жила моя семья. В тот день они спаслись и, как рассказывал Алан, поклялись жить вместе. Но через пару недель началась реальная война, мы сами где-то постоянно скрывались, а когда бомбежки шли уже полным ходом, стало известно, что Офсана оказалась в том же укрытии, что и близнецы Акоп и Ованес (о них позже), где и нашла свою смерть. На дочерей отцовских друзей я и Геворг-ахперь внимания никогда не обращали. Вот как это объяснить: мы были сыновьями Горгома и наш отец был круче своих друзей, которых сам называл по-русски долбоебами и вытаскивал из передряг. Поэтому мы, конечно, общались с их детьми, но всегда пренебрежительно; что они есть, что их нет, красотки они или уродины – один хер, все равно это были отчасти нелюди. Вруйрова Милена для меня была самовлюбленной дылдой, потому что носила прическу с начесом, его же Мара для Геворга-ахперя – позершей, потому что ходила то в розовых, то в сиреневых лосинах; Оскарова Соня была тихой рыбой, потому что, приходя к нам в гости, пропадала на кухне, помогая нашей маме мыть посуду. Говоря совсем откровенно, я и Геворг-ахперь в каком-то смысле перехваливали и мифологизировали друг друга – мне уж точно была противна мысль, что мой родной брат может положить глаз на одну из этих девочек и перестать со мной общаться, поэтому они, находящиеся на расстоянии вытянутой руки, воспринимались как антураж, обрамляющий наше с ним великолепие. А с мамой любовная тема разрешилась с началом бомбежек. До этого что я, что Геворг-ахперь пытались копировать отца, чтобы она нас так же любила, как его. Горгом-папа, например, подвыпив, частенько взбирался после встречи с друзьями на крышу своей машины под окном квартиры и пел козлетоном серенады. Так и мы прикидывались пьяными и пели ту же глупую армянскую попсню, а мать умилялась, хотя мы не понимали смысла песен и пропевали все, что слышали. Еще в семье существовала традиция, что только Бела-мама бреет отца и подстригает ему усы, – так и мы, как только появился пушок под носом, приставали к ней, чтобы она и нас побрила. Отцу в очередной раз сломали нос, и мы видели, как мать его нежно лечит и называет ласковыми прозвищами. Той же ночью, ложась спать, я и Геворг-ахперь дали друг другу хороших тумаков, чтобы мать и за нами так поухаживала, но она в тот раз не умилилась. А как начались бомбардировки, мы еще не бегали в укрытия, а прятались дома, и я со страху прибегал в родительскую комнату, частенько заставая их за сексом. Как только я забегал в их комнату, Бела-мама тут же трансформировала свои стоны в какую-нибудь песню и отец добродушно вздыхал: «Ну вот, не даешь нам нормально потанцевать», а я принимался возмущенно убеждать их, что они дураки, что сейчас не время для танцев, когда вокруг взрывы, и они меня утешали. Помню, Горгом-папа в одну из таких ночей завел со мной разговор, заставивший насовсем распрощаться с мыслью жениться на маме. Он сказал как бы в шутку, а я понял всерьез: «Вот сколько ночей ты сейчас спишь с моей женой, столько же я буду спать с твоей, когда она у тебя появится». – «И ты будешь с ней танцевать ночью, а я опять не буду?» – «Не, – сказал пьяный отец, – с твоей мы будем оба танцевать». Мысль, что с моей женой мы с отцом с какого-то перепугу будем «танцевать» вдвоем, показалась мне несправедливой, и я честно отступил. Глава 42 Есть надо два раза – до еды и после А теперь – отдельно про Акопа и Ованеса. Высокомерным ботаном я не был, поэтому эти двое по утрам встречались со мной на мосту через речку и там списывали домашнее задание. Иногда я просил у матери одежду им передать, а когда мы фотографировались в конце каждого года, то на всех трех фотографиях мы с одинаковым красным галстуком на резинке и в подтяжках с волком и зайцем из «Ну, погоди!». Я их не различал, были они таким коллективным Акопуованесом («у» – соединительный союз в армянском языке), но они не обижались, говорили, что даже родная мать их не распознаёт. Сам я жил в семье с достатком, и если мне родители в чем-то и отказывали, то в воспитательных целях, а семья близнецов была другим миром – убогой коммуналкой, полной суеты и перегородок, без мужчины, с трехэтажной кроватью. В 1989 году они праздновали день рождения у себя: набилось человек десять, бабушка загнала нас за одну из перегородок. За другой орала их мать, за третьей были мешки с семечками (это бабушка каждый день ходила торговать ими на перекресток у фонтанов), а мы пытались играть в королевство. Братья были принцами, я – служкой, орущая за шторкой их мама – умирающая королева, не способная уже выбрать наследника, куча рыцарей и принцесс, интриги двора, из-за которых уже ко второй минуте большинство персонажей оказывались зарезанными или выброшенными из окна, а заканчивалось все коронацией бабушки. Офсана тогда сделала небольшую корону из теста, инкрустировав ее семечками, – и мы прикинулись мертвыми в ожидании прихода этой старой женщины. На этом, собственно, день рождения и закончился, не успев толком начаться: зашла бабушка, Офсана кинулась было нацепить на нее царский атрибут, но та сделала большие глаза, накричала на нас, что мы издеваемся над хлебом, дала каждому по подзатыльнику, каждого по отдельности обозвала придурком и выставила за дверь. В коридоре, пока все в сутолоке искали свою обувь, разозленная Офсана забрала сверток с подарками, ее примеру последовали еще парочка ребят. У меня и в мыслях не было брать обратно принесенные желтые рубашки. По дороге домой я говорил Офсане, что жалко близнецов, их маму и бабушку. А Офсана, наоборот, считала, что та семья состоит из придурков и никто не смеет с ней так обращаться, и что если у меня есть мысли стать с ней женихом и невестой, то мне нужно зарубить себе на носу: никогда – слышишь, никогда! – не смей так со мной обращаться. Я запутался и не понял, почему же она тогда вернула мне кольцо, а сейчас опять заговорила о свадьбе. Дома я бросился к Беле-маме и, заикаясь и запинаясь, рассказал, что моя музыкальная жизнь еще не так несправедлива, как обычная жизнь Акопуованеса. Я требовал, чтобы братья немедленно переехали жить к нам, чтобы их бабушку отправили в санаторий, что их маму еще можно вылечить, что пусть Сати-тати вернется и все придумает. Этой же ночью я слышал, как мать с отцом переговаривались и Горгом-папа сказал, что близнецы эти – внебрачные сыновья одного из Григориев (старший сын врага нашей семьи Артура, некогда начальника отдела спорта по району, а ныне – мужа единственной в округе мулатки-проститутки), который выплачивает алименты, но знать не хочет об этой семье. Мне показалось, что суть разговора была такая, что не нужно поэтому им помогать, и я тогда метнулся в родительскую комнату, чтобы настоять, что близнецам нужно помочь. Не дав никому опомниться, я побежал на кухню и достал из-под мелкой, в синюю клетку клеенки, постеленной на кухонном столе, свою заначку – некогда найденные перед подъездом три рубля одной купюрой. Этой бумажкой я махал ночью перед родителями, срывая себе голос и убеждая, что завтра я отдам ее Акопуованесу и будет им счастье. Отец пожал плечами, мама нежно улыбнулась, и я, успокоенный, пошел спать. На следующий день рано утром я традиционно встретился с близнецами на мосту. Пока они переписывали домашнее задание, я сунул одному из них свои три рубля. Второй посмотрел на меня удрученно, а первый вернул деньги. Я повторил попытку, сунул на этот раз деньги в руку другому из них, тогда первый удрученно на меня посмотрел, а второй вернул деньги. Чтобы мне было яснее, один из них еще сказал: «Не надо над нами издеваться, и без того все плохо», – что ясности не добавило, но про себя я решил, что им воспитание не позволяет взять мои деньги вот так и что мне нужно найти другой способ, чтобы они их взяли. На подходе к школе встретился мудаковатый отец главного задиры класса, Алана, который пригрозил близнецам, что если их бабушка еще раз сделает хоть что-нибудь его сыну, то их семья проблем не оберется. В самом классе к Акопу и Ованесу подошли несколько детей с требованием вернуть подарки, на что братья смиренно согласились. Обедали близнецы в сторонке принесенными из дома пирожками со вчерашнего празднования. Смотреть мне на это было невыносимо, поэтому я убежал из школы и направился в сторону перекрестка. Там я нашел их бабушку с мешком семечек, сказал, что тороплюсь, и купил на все – 15 копеек стоил маленький стакан, 25 – большой, – взял 12 больших. Уже стоя с кульком в руке, вместо удовлетворения я испытал непонятное чувство стыда; я вроде бы пытался помочь, но было ужасно не по себе, как будто моя помощь была некстати. И самым важным был этот кулек, от которого сейчас же нужно было избавиться как от улики. Я побежал домой, поднялся на пятый этаж и начал быстро лузгать семечки – другой идеи, как избавиться от них, мне в голову не пришло. И я грыз их часа четыре до тех пор, пока не онемел язык, не устали пальцы и не пробило на сушняк. Взвинченный, но в полной уверенности, что оставшиеся процентов девяносто можно сгрызть быстрее, я спустился домой попить, где столкнулся с пьяным Горгомом-папой. Увидев следы шелухи на моей футболке, он поинтересовался, что это все значит. И я ему соврал, впервые в жизни, что ничего, что это так, мы в школе побаловались. Отец всё просек, надавил и заставил сказать правду. За намерение помочь братьям он похвалил, а вот за вранье отчитал: дал мне всего стакан воды и потребовал, чтобы к утру я все сгрыз, сам, без маминой помощи и мухлежа. Грыз я их, пока не уснул за кухонным столом, и отец, карауливший рядом, отнес меня в кровать. А близнецы потом часто оставались у нас дома, но бессмысленно – ели, играли, смотрели телевизор и не проявляли желания сделать вместе домашнее задание. В 1992-м, уже когда город стали активно бомбить, вся их семья оказалась в бомбоубежище, куда угодил снаряд. В тот день там погибло много знакомых, в том числе и близнецы с их психованной мамой и странной бабушкой. Горгом-папа корил себя за их смерть: за несколько лет до этой бомбардировки именно мой отец, видя, как я переживаю за Акопа и Ованеса, помог их семье перебраться из коммуналки за загсом в несчастную трешку рядом с больницей. Глава 43 Из положительного – только резус-фактор I Бела-мама, взявшая шефство надо мной, не уставала попрекать отца, что тот растит другого их сына как редкостного придурка. Горгом-папа, утративший надежду, что из старшего сына выйдет толк и вырастет глава семьи, отвечал ей, что так и надо, и пусть-ка Геворик (так в семье звали брата, меня – Гогик или Гарик) и дальше растет как трава. Совсем мать расстроилась, когда произошло наше с братом негласное разделение: я стал маменькин и музыкальный, а Геворг-ахперь – папин и строительный. Жизнь у отца была так построена, что утром рано ему никогда просыпаться не нужно было. Сначала он кафель клал по городу и был сам себе хозяин, а потом перешел на строительство теплиц и был уже владельцем предприятия, в котором у него разные обязанности выполняли его же друзья – Вруйр и Кармен (у остальных были свои занятия: Ско держал ресторан, Герасим рулил в текстильном цехе, а Убо был кем-то в местном аэропорту). Все эти парники ребята-с-моста строили в своих селах в связке с местным муниципалитетом, и дело это первоначально было отчасти организовано на их энтузиазме. Отец сам собирал каркасы и закупал семена, да и зародилось это как идея, как бы чем помочь родной деревне, чтобы почувствовать над ней свою потерянную, но живо ощущавшуюся княжескую власть. Заказы железа и стекла шли в Москву через Геворга-хопара, а капанский райком обязался выделить землю и найти людей, которые бы в этих парниках выращивали овощи и фрукты на продажу, часть денег от которой отходила городу, часть на зарплаты, а часть – отцу и его друзьям, всем примерно по трети. Начали они это году в 1988-м, и самая обширная сеть теплиц была построена, конечно же, в родном для Горгома-папы Шикагохе (и даже настолько разрослась, что соединила село с соседним Тцавом), а уже в начале 1990-х получили заказ построить такие же теплицы в Ленгрупе и у лампового завода под Каджараном. Примерно каждый день, когда я уже был в школе, а мать в музыкалке, Горгом-папа после очередной пьянки просыпался около полудня от толчков вернувшегося из школы Геворга-ахперя. Отец просыпался с похмелья и гонял брата за водкой – если не было в холодильнике, то Геворг-ахперь бегал через мост в ресторан «Ско», где ему выдавали ледяную граненую стопку, и, приложив ладонь сверху, прибегал обратно домой, где отец, уже более-менее раскачавшись, готовил на кухне свою фирменную яичницу. Про эту еду есть две версии: по одной, маминой, было 237 разновидностей яичницы, по другой, брата, – всего 216. Рецепта особого не было: десять яиц взболтать, посолить, жарить на сливочном масле, есть хлебом вместо вилки и только из сковородки. Сам отец, вспоминает Бела-мама, утверждал, что яичницы его разнятся по дозировке самого важного ингредиента – души, которую он в нее вкладывал; чем сильнее его одолевало похмелье, тем больше души уходило на стряпню. Геворг-ахперь говорит, что его завораживало, когда Горгом-папа ставил перед ним большую дымящуюся сковороду, купленную когда-то только для этих яичниц, и торжественно сообщал: «Восемьдесят восьмой сегодня получился!» Брат мог ответить ему что-то типа «Мало! Позавчера тоже был восемьдесят восьмой!», тогда отец отвечал: «За водкой долго бегал, кураж растерялся. Но сегодня хорошо, неделю назад вообще тридцать седьмой еле получился». – «Ууу, – дерзил ему брат, за что получал обязательный покровительственный подзатыльник, – я хочу двести шестнадцатый!» – «Ешь давай, завтра попробуем на сто пятьдесятый замахнуться», – и вот так они вдвоем, рассуждая о душевности еды, уплетали эту яичницу, после чего выезжали на объекты. Бывало, что они заезжали в детский сад (а позже и в школу), но по другой причине: у Геворга-ахперя там завелась куча подружек, сходящих по нему с ума, и отец с братом приезжали к забору, подзывали тех, которые брату более-менее нравились, дарили им мороженое и ехали дальше. Брат вспоминал, что, когда через день-два отец оставлял его в детском саду, то обязательно можно было видеть, как какая-нибудь девочка ходит с фингалом под глазом, который ей поставила ревнивая подруга, еще одна сама приносила ему пирожок, а третья, которую оставили без подарка, уже успела рассказать воспитательнице, что брат дарит то, что вредно для здоровья. Получив традиционных нагоняев, Геворг-ахперь окружал себя фанатками и сообщал, что вот та третья – стукачка, после чего обязательно находилась какая-нибудь ретивая, которая бросалась искромсать той лицо, а брат, конечно, даже и не думал их разнимать. Что касается собственных драк, то в саду Геворг-ахперь не забывал постоянно козырять, что он «Горгоми тыкха», поэтому его уважали. А девочки только и мечтали о том, чтобы брат их поцеловал, а в то же время он, подлец, отвечал, что если они хотят, то могут его поцеловать в щеку, губы же он держит для своей единственной. Весь зацелованный с макушки до пят, Геворг-ахперь, перейдя учиться в школу, гордился, что сам до сих пор не поцеловал никого. II В первый же день в школе Геворг-ахперь влюбился, и не в кого-то там, а в девятиклассницу Гоар Татевосян, стройную девочку со светлыми волосами, зелеными глазами, маленьким носом и пухлыми губами, в три раза выше него, для которой брат на построении стал «обожаемым» – подопечным, за успеваемостью которого ей отныне нужно было следить. А уже на второй день милиционеры привели его под ручки, заявив, что он был пойман продавщицей универсама за кражу какой-то аляповатой юбки, которую брат намеревался подарить новой возлюбленной. Геворг-ахперь даже и не думал оправдываться: у него были деньги, чтобы купить эту юбку, но уже на подходе к кассе он осознал, что романтичнее украсть. И опять была родительская ссора, где у Белы-мамы был главный аргумент, что сын ворует, а у Горгома-папы, как ему казалось, аргумент был более весомый: сын растет сообразительный и благородный, а глупости что совершает – так это так и надо взрослеть, а не то что этот (отец показывал на меня), который целыми днями сидит дома и тренькает на фортепьяно. Так что на следующий день Горгом-папа сам украл (на самом деле нет) эту юбку и принес ее брату в школу, чтобы тот ее подарил Гоар. Прикинув, что это удачный повод развить отношения, Геворг-ахперь, протягивая ей юбку, попросил о поцелуе: «Тогда бы я точно понял, ты ли та единственная, и, может быть, сам бы тебя поцеловал в ответ», – заявил он ей. Но Гоар ответила только, что он милый, но, к сожалению, ее сердце уже занято и она сама бы хотела, чтобы ее поцеловал другой парень. Геворг-ахперь перестал ходить на занятия, завел слежку за Гоар и вскоре выяснил, что она влюблена в старшеклассника Сейрана, который был моим «школьным шефом». Тот ни на кого особо не обращал внимания – ходил к нам в гости, как будто для того, чтоб помогать мне с уроками, но прекрасно зная, что я и без него отлично справляюсь, рассказывал Горгому-папе за чаем и водкой (один пил одно, другой другое), как ему не терпится уехать из Капана, подальше от строек, заводов и намечающихся войн – и в Москву бы, в Гнесинку, к великому искусству. Отец странно поглядывал на Сейрана, но утешал, говорил ему, что все так и будет, а он после школы обязательно поможет тому достичь духовных высот, но, когда парень уходил от нас, Горгом-папа сам просил утешения у Белы-мамы: он догадывался, да что там, практически был уверен, что Сейран непутевый, который почему-то взял его в поверенные. А Сейран слыл при этом самым симпатичным парнем в городе – уже в пятнадцать лет был под два метра ростом, с густыми бровями и четким зализанным пробором на голове. В школе даже ходили слухи, что директриса выгнала завуча, физичку и еще пару преподавателей, потому что приревновала к нему. Сейран еще и сам был чуток не в себе – по просьбе любого мог начать читать стихи и много общался с лысым учителем рисования, которого ненавидели все прочие ученики. Долгое время Гоар и Сейран ходили к нам домой в одно и то же время проверять уроки. А через пару месяцев, ближе к моему дню рождения, вечером в гостиной брат с Гоар собрались позаниматься уроками, мы с Сейраном пошли в мою комнату, а мать на кухне в ожидании Горгома-папы готовила ужин. И тогда Геворг-ахперь устроил истерику: не прошло и получаса наших параллельных занятий, и мы услышали, как брат орет на Гоар, что она дура, что может выметаться прочь и идти к своему лопуху. Сейран, раскрасневшись, выбежал на улицу, а за ним и Гоар. Пришедший чуть позже Горгом-папа сказал брату, что тот обязательно должен извиниться перед обоими. К Новому году в актовом зале планировался традиционный торжественный вечер, где первоклассники должны были выступить с творческими номерами: нужно было взять одну букву армянского алфавита и веселым образом рассказать о ней – и вот Геворг-ахперь выбрал придыхательную букву «т» (թ), хотя я когда выступал, то взял на автомате «г» – в нашей семье не могло идти и речи о другой. В армянском 39 букв, а в школе чаще всего классы были по 23–27 человек, так что букв всегда оказывалось больше, чем учеников. Но это никого не смущало, потому что про многие буквы особо нечего было рассказывать и на слух они звучали не очень. Тем страннее было то, что брат взял не обычную «т» (տ), а эту придыхательную, потому что звучала она как плевок и слова на нее, за редким исключением, начинались не самые приятные – «тыкель» (собственно, плеваться), «тыхель» (бить), «туйль» (слабый), «тарах» (гной), «тышнами» (враг), ну еще и «тут» (это ягода такая, из которой тутовую водку делают). Короче, не буква, а мерзость, а брат ее выбрал, потому что фамилия Гоар начиналась с нее. Придя домой, брат сказал родителям, что Сейрана не видел, не извинился перед ним еще, потому что весь день обдумывал свое выступление через месяц про букву «т». Горгом-папа сказал, что Геворг-ахперь обязательно должен будет извиниться перед Сейраном на мой день рождения. День рождения мой должен был состояться через несколько дней, а до этого Гоар заходила к нам еще пару раз, успев научить брата стихотворению про букву «т», которое он должен был прочитать перед учителями в конце года. Эти стишки я не нашел, но смысл их был, что есть некая бабочка («титер»), которая театрально («татеракан») летала («тырель») себе весь особый («танкагин») день жизни, пока не попала на полуостров («теракынзи»), где ловец («титерабырнох») не превратил («терадырель») ее в свой талисман («тарисман»). Этот стишок был вполне в русле всех прочих номеров, которые готовились по такому случаю: кто-то наряжался в саму букву и танцевал, кто-то ставил сценку про древних героев, кто-то зачитывал энциклопедическое определение слова, начинающегося на выбранную букву, на трех или четырех разных языках – и номер брата про бабочку всем понравился и был утвержден на педсовете, и все про него забыли на месяц, до самого выступления. В мой день рождения, третьего декабря 1990 года, брат долго не хотел извиняться перед Сейраном, пока отец его не заставил. Тогда Геворг-ахперь подошел к нему, пока тот сидел за столом, и сказал тихо: «Прости, что назвал тебя лопухом!» Сейран покраснел, а сидящий рядом его отец Титико поинтересовался, что происходит. Тогда брат еще раз повторил, что извиняется, что назвал Сейрана лопухом. Титико спросил, а что это значит, и брат через весь стол крикнул… [41] В общем, извинения так и не удались, а после окончания школы Сейран провалил экзамены в Гнесинку, его забрали в армию, после начала бомбежек он попал на фронт, где его и убили прямым снайперским выстрелом в голову в последний официальный день войны – в самом начале 1994 года. А мы с братом, помню, на следующий день после дня рождения лежали в постели, и он жаловался, что стишок про бабочку бабский, и мы придумали новый. Чести нам это никакой не делает, но наш безразмерный стих был про парня по имени Тнарйес (обратное от «Сейран», с добавлением нужной буквы), который наш враг («тышнами»), который грустный («тахцот») – и его надо за это бить («тыхель»), и ленивый («тымбырац») – и за это на него надо плевать («тыкель») (и в этих двух строчках была рифма), и вообще он слабый гной («туйль тарах» – повторить четыре раза, чтобы уместить в оставшиеся две последние строчки). Именно этот стишок вместо поэмы про бабочку брат перед всеми и прочитал в актовом зале под Новый год, за что его в очередной раз чуть не выгнали из школы, Гоар на него обиделась и взяла самоотвод по наблюдению за его успеваемостью. Всякий раз (после драк, прогулов, непослушания, тыры-пыры) у Горгома-папы получалось договориться в школе, чтобы брату дали еще один шанс, но терпение педсовета лопнуло после инцидента с учителем по рисованию. Он был строгим и кособоким, и как-то раз, заставив меня выплюнуть жвачку, которую я жевал во время урока, залепил мне ее в волосы. На перемене я, зареванный, столкнулся с Геворгом-ахперем, и он, разобравшись, что да как, написал на бумажке слово «лопух» и прикрепил ее учителю на спину. Наверное, никто бы и не догадался, что это сделал брат, но его сдала Гоар, за что Геворг-ахперь ее разлюбил, а его самого выгнали из школы на три месяца. III Видеомагнитофон Funai в коробке с воздушными шарами Геворг-хопарь нам прислал еще году в 1987-м, и долгое время мы были единственной семьей в Капане, у кого была подобная техника. Помню, невзрачный видеомагнитофон стоял над телевизором, а яркая коробка из-под него – в центре серванта, чтобы все гости могли быстро охренеть от такой крутой штуки. Хитом просмотров среди друзей родителей было «Падение Римской империи» с Софи Лорен и Омаром Шарифом, где в какой-то момент какой-то воин показывает на карте пути наступления и крупным планом видно, что Армянская империя в это время простирается от Средиземного до Каспийского моря. Кнопки Pause на нашем Funai не было, а считалось, что если перематывать при проигрывании, то можно повредить пленку. Поэтому просмотр трехчасового фильма затягивался до поздней ночи, потому что Горгом-папа с помощью кнопок Stop и Rew раз за разом перематывал кассету, чтобы вновь пришедший гость полюбовался, какой огромной державой когда-то мы были. Из-за этого фильма повздорили Горгом-папа и Кармен. Друг отца, самый главный интеллектуал среди ребят-с-моста, высказался в том смысле, что на самом деле Марка Аврелия не отравили, а он умер из-за болезни, поэтому фильму нельзя верить, на что мой отец возразил, что неужто он тогда не верит, что и Армения была большой. Кармен этого точно сказать не мог, но вот по поводу смерти Марка Аврелия выразил намерение принести из дома книжку, где все черным по белому написано. В то время уже разворачивался конфликт с Азербайджаном, СССР разваливался, и, живя в самой солнечной республике, мы шустро оказались в плохо отапливаемой и неосвещаемой стране. Горгом-папа – максимально не любящий испытывать грустные эмоции, а уж тем более больше одной эмоции вообще за раз – чувствовал это как собственную трагедию, как признание своей попытки выбиться в князья неудачной, как признание своей немощности перед чем-то более могущественным. Поэтому Кармен услышал, что книжкой своей он может подтереться и дети у него – нахичеванские приемыши, откуда ему вообще что-то такое понимать и чухать. Группа друзей из-за этого опять раскололась: патриотично настроенный Герасим оказался на стороне Горгома-папы, а Ско и Убо поддержали Кармена, который, понятное дело, был лишен доли в тепличном бизнесе, так что вскоре в долю взяли еще и Титико. Что касается Геворга-ахперя, то и он любил собирать народ в нашей гостиной и смотреть подряд два фильма – «Рэмбо: Первая кровь» и «Терминатор». У нас еще были исторические киноленты, «Великолепная семерка» и куча других вестернов, «Конан-варвар» и «Конан-разрушитель» со Шварценеггером и несколько частей «Рокки» со Сталлоне (и «Том и Джерри» еще, конечно, но их единственным фанатом был я, а меня не принимали в расчет), но брату эти фильмы казались не имеющими ничего общего с реальностью, потому что в одних были древности, о существовании которых он и не догадывался, а в других по лицу били так, что уже после первого удара человек должен был упасть мертвым или полуживым, а силу своих ударов брат смог осознать еще в детском саду. То ли дело «Рэмбо» и «Терминатор», считал он. Тут все было реальнее реального: пушки, пули, люди-роботы, люди-мясо, живая жизнь. Позже, уже из «Терминатора–2» Геворгу-ахперю больше всего нравился момент, где Шварценеггер идет по супермаркету с коробкой цветов, из которой достает дробовик, а в «Рэмбо» наикрутанской была сцена, когда вьетнамский генерал подходит к висящему в грязи Сталлоне и его же армейским ножом соскабливает с его груди то ли отросток какого-то важного органа, то ли прилипшую пиявку. Так у Геворга-ахперя и повелось, что свой ножик-бабочку он в школе носил в деревянном пенале под мышкой, прогуливаясь по коридорам, а заходя за угол, постоянно тренировался, как бы так быстро бросить пенал и достать оттуда оружие. С вырезанием органов у него была другая затея: во время перемен он забегал с пеналом в мой класс (в собственном чудить было уже не так интересно) и приставал к девочкам с родинками, чтобы их отрезать (у Шушан была большая, торчащая – на шее), или к парням, чтобы выбрить затылки. Больше всего с этим вырезанием доставалось, конечно же, мне: среди ночи я просыпался и видел, как Геворг-ахперь, лежа на своей части кровати, с нежностью вампира смотрел на меня. На вопрос, почему не спит, он отвечал, что вот пришел к выводу, что у меня чересчур большие уши и их надо бы чуть-чуть подровнять. Иногда у меня оказывался чрезмерно огромным нос, иногда – непропорционально острыми локти, слишком жирными пятки. И все это брат норовил исправить, а я еле отбивался. Однажды ночью Геворг-ахперь даже полез мне в трусы, где увидел эрегированный под утро член, который тут же счел непомерно длинным, из-за чего я проснулся с визгом. Еще страдала Бела-мама, потому что брат мог ни с того ни с сего позвать в гости ребят с улицы, чтобы в «дцатый» раз посмотреть «Рэмбо» и поиздеваться за сеансом над ними, а матери в таком случае приходилось либо готовить огромное количество пирожков с картошкой, либо покупать в кафе напротив кучу мороженого. Иногда к нам заходил Герасим, который, видя, как Бела-мама впахивает на кухне, помогал ей с готовкой. Чтобы сдержать Геворга-ахпера, Герасим вызывался играть с ним в войнушку, но часто прямо-таки умолял брата успокоиться. На это Геворг-ахперь шантажистски отвечал, что есть один способ от него избавиться – это принести в жертву собственных детей, чтобы брат мог издеваться над ними. Тема детей была для Герасима стремной: вернувшись из тюрьмы, он опять навещал Сильву, которая жила в деревне, но вот семью создавать с ней он не решался. Это мучение длилось уже больше десяти лет – жениться ли, будучи излечившимся лунатиком, на бывшей девушке друга, которую к тому же изнасиловал другой его друг. Наговорившись про это с Белой-мамой и так в очередной раз ни на что не решившись, поздним вечером Герасим заходил в гостиную, чтобы попрощаться с нами, а я и Геворг-ахперь сидели и смотрели «Рэмбо». Иногда, посидев с нами чуть-чуть, он просил брата пересказать, о чем фильм, и Геворг-ахперь в миллионный раз, активно жестикулируя и понтуясь припрятанным ножиком, включался: вот есть крутой парень, он всех рубит, у него крутой нож, потом он встречает девушку-вьетнамку, она его спасает, а сама погибает, потому что на войне все погибают, кроме крутых парней. Муму добродушно улыбался Геворгу-ахперу, чесал загривок, просил не стать все-таки хулиганом и уходил, полный грустных мыслей. Так продолжалось год: Геворг-ахперь измывался над Герасимом, настаивая, чтобы тот принес ему в жертву своих детей, дабы он от него отстал, а потом опять пересказывал «Рэмбо». А ближе к концу 1991 года, когда уже стало понятно, что войны с Азербайджаном не избежать, Герасим сыграл с Сильвой свадьбу и первым своим делом выпил за семилетнего тогда Геворга-ахперя, с помощью которого осознал любовь к своим тогда еще не родившимся детям. Глава 44 С куриными мозгами хватишь горя I До начала бомбежек помню Горгома-папу в двух состояниях – либо уставшим и расточающим афоризмы, либо пьяным и поднимающим нас с братом среди ночи, чтобы мы прочитали исторические стихи или отжались по пятьдесят раз. Иногда он доходил до такого состояния безумия, что раздевался догола у нас на глазах, тут же сам себя, театрально и много жестикулируя, порицал, что вот совсем куку, и уходил спать в ванную или утыкал свой желтый «жигуль» в стену дома и всю ночь бибикал – до тех пор, пока не приходил Ско, которому мать успевала позвонить, и не вырубал отца одним ударом. Последнее происходило реже, потому что Бела-мама имела некоторую власть над пьяным отцом и могла двумя-тремя фразами его утихомирить. Это была мелкая ложь типа «Отоспись, любимый. Завтра Сатеник прилетает утром, нужно будет ее в больницу отвезти… Да спи ты, пожалуйста, завтра только она прилетит, сейчас-то что, тогда все и узнаешь, а тебе свежим надо проснуться» или «Брат твой звонил. Он выслал еще груз для теплиц, завтра надо ехать на вокзал… Да завтра это только будет, куда ты собрался среди ночи? На лимонад, чтобы завтра все быстро отгрузить». Чудо, что мать знала, на что нужно надавить и каким тоном говорить, чтобы отец не буйствовал, и еще большее чудо – что Горгом-папа, утром срывавшийся по ночному указанию матери то на вокзал, то еще куда, опять надравшись, продолжал верить ее россказням о срочных утренних делах. Бела-мама, идеализирующая отца, говорит, что таким образом он давал ей понять, что между ними есть глубокое понимание, и что если Горгом-папа и буйствует, то это потому, что у него не было другой возможности кому-то излить безнадежную боль, которую он испытывал, – боль, что не совсем соответствует княжескому образу, который сам себе придумал, что не может быть хорошим отцом, что многое в жизни потерял и не сделал и теперь уже поздно исправлять. Мать говорит, что отец завидовал своему отцу Гарегину, который, живя при совке и подчиняясь его законам, смог добиться относительной личной независимости и почета в городе и, главное, вел себя так, как должен тот, у кого в жилах течет голубая кровь. А почет Горгома-папы заключался в том, что он затевал шумные пьянки, в друзьях у него были уголовники, которых он вытаскивал из передряг. Так, говорит Бела-мама, проявлялись его комплексы, связанные с тем, что отцу по одному ему понятным причинам было необходимо поддерживать популярность нашей семьи в Капане, завоеванную благодаря Гарегину-папи. Поэтому видели мы его редко: у Горгома-папы было мало времени – он то спасал друзей, то ввязывался в общественные дела, то пил беспощадно. Но чаще он искал работу и подработку. Бела-мама вспоминает, что Горгом-папа иногда, приходя домой за полночь, крепко-крепко обнимал ее в прихожей и утыкался носом в плечо. Он с ней редко общался вообще, только вот так крепко обнимал и как будто одной силой воли справлялся с навалившейся усталостью. Еще я запомнил отца как человека, который в нужный момент говорил нужные слова, после которых если и не становилось легче, то уж точно появлялось ощущение, что ты стал взрослее. После моей, своей или брата неудачи он твердил свое любимое: «Больше стараний, меньше страха», – это, как уже сейчас кажется, было его жизненным кредо. Про маму он рассказывал нам на ночь вместо сказок: «В вашу мать я влюбился после шести лет брака – столько мне нужно было, чтобы влюбить ее в себя, а потом уже самому некуда было деваться». Когда мы с Геворгом-ахперем жаловались ему на проблемы с девочками, он говорил: «Если хочешь, чтобы девушка тебя бросила, устрой истерику или ударь ее. Две эти вещи она не простит тебе никогда». Когда другие люди, не девочки, пакостили нам, он говорил: «Поставь на этом человеке крест. Когда ты подрастешь, не будешь иметь с ним ничего общего» – эту фразу Геворг-ахперь взял на вооружение, испортив играми в войнушку и медицину отношения со всем двором. Из моих знакомых тогда досталось Офсане, которую брат довел до слез игрой в «выживешь ты или твой ребенок», за нее тогда даже заступился малолетний брат Вазген, который получил свою порцию реальных пинков. Отец корил себя за порчу карты, по которой можно было найти наше фамильное золото, – этой картой не воспользовался Гарегин-папи, и Горгом-папа тоже не собирался по ней откапывать клад. Отец считал, что клад может наследовать другое поколение, которое, возможно, будет слабым. А вот ему, сильному и упертому, это золото не нужно, чтобы обеспечивать семью. И пусть никто и не верил, что клад реально есть, но порча карты мотивировала Горгома-папу – он считал, что должен возместить утерянное своим детям. Отец говорил, что у него отсутствует какая бы то ни было жалость к себе, но вот друзей он бросить не может: пусть они и долбоебы, но больше о них никто не позаботится. Ближе к концу 1980-х Горгому-папе поднадоело класть по городу кафель, хотя он и был лучшим в этом деле. Тогда он и Ско вновь взялись за мраморные шахты, поехали в Турцию, оттуда добрались до Болгарии, где закупили дорогостоящее оборудование для резки. Никто не знает, какими правдами и неправдами они это устроили, но уже в 1988 году станки, способные резать местный 42-миллиметровый мрамор на слои по девять миллиметров толщиной, прибыли в Капан. Уже дважды к тому моменту обжегшись на экспорте в Иран, Горгом-папа с друзьями наладили поставки в Грузию. С этим ребятам-с-моста помог Титико, рассказывающий, что именно этот мрамор был положен в квартирах крупных грузинских политиков, больших актеров и великих футболистов – вроде Вахтанга Кикабидзе, Михаила Месхи, но точно известно только про квартиру Александра Басилая. Такой мрамор, особенно тот, примечательный, красный с прожилками, имел феноменальный успех – его Ско отправлял несколько раз в Москву для местных грузин. Стоил мрамор дорого, и конкурентов, готовых предложить такой же, но меньшей толщины, не было по всему Союзу. Долго такая лафа не протянула: капанские городские службы прикрыли поставки камня по железной дороге, чтобы втянуть отца в переговоры. После долгих ля-ля Горгом-папа, осознав, что ему придется работать с властными упырями и бизнес этот он сам широко развернуть не сможет, пошел на дележку. Но и отдавать оборудование просто так он тоже не хотел, так что Геворг-хопарь рассказывает, что в начале 1990-х отец позвонил ему и сообщил, что открыл на всех общих детей (двух своих и трех дядиных) сберкнижки и на каждую положил по 17 тысяч рублей – это были деньги с продажи болгарских станков. Так Горгом-папа компенсировал нам утрату карты родового золота. Вскоре, с развалом Союза, железнодорожное сообщение и вовсе перекрыли, потому что оно шло через Нахичевань, и мраморный бизнес стух уже и для остальных участников. II Появившиеся свободные деньги отец вложил в процветание родного Шикагоха, где взялся за строительство теплиц для сельских жителей, заказывая материалы через Геворга-хопара в Москве. Вруйр и Кармен были экспедиторами грузов – они встречали грузовики в Ереване, а потом перегоняли их в Капан. Горгом-папа, восстанавливая хозяйство в родном селе, получал от этого максимальное удовольствие и минимальную прибыль. Позже Вруйр и Кармен тоже загорелись этой идеей – и уже к концу 1980-х в их деревнях, Вачагане и Чакатене соответственно, были построены ряды этих теплиц, в которых выращивали в основном помидоры и фасоль. Для постройки ангаров в Чакатене Кармен поначалу не смог договориться о выделении земли. Вмешавшийся Горгом-папа выбил лесную территорию, которую нужно было прополоть. При очистке местности было обнаружено захоронение трех человек. Об этом как-то вечером отец рассказал Беле-маме, что вот, де, место дали, но стройка невозможна, потому что там кладбище. Мать рассказала об этом Вартик-тати, их разговор подслушал Эдвард-папи, догадавшийся, что речь идет о начальнике шахты, к которому он некогда ходил выбивать себе квартиру. Пошел разговор о перезахоронении останков на городском кладбище. Эдвард-папи, понятно, не мог позволить такого, как он считал, издевательства над своим старым другом, чью усопшую душу почем зря решил потревожить его зять. Горгом-папа, будучи человеком в таких делах легкомысленным, доводы деда отмел, а тот, надо сказать, с уважением до сих пор относился к моему отцу. Конечно, он считал его бандитом и пьяницей, выслушивая претензии Белы-мамы к собственному мужу, но, как рассказывала Вартик-тати, в глубине души держал мысль, что его дочь хорошо устроилась, что Горгом-папа надежный мужик и ерепениться с ним особо не стоит. Но так он думал только до возникновения ситуации с перезахоронением. Дед, известный в городе загадыватель загадок, встретился с чакатенским Карменом, самым умным парнем среди ребят-с-моста, подумав, что если тот выступит против теплиц, то вдвоем они смогут уговорить Горгома-папу отказаться от строительства. Как рассказывает Вартик-тати, Кармен несколько раз менял свое мнение и в какой-то момент разговор вырулил на детей Меломании. Тогда, уже в достаточном подпитии, Эдвард-папи завалил комплиментами Кармена, что вот молодец он, что все его дети не его, потому что город у нас маленький, все друг другу почти родственники, девичья фамилия моей матери вон тоже Геворгян, – в общем, гнал дед о том, что хорошо иметь не своих детей, а то, если у тебя свои дети от капанской женщины, велика вероятность, что она твоя родственница, а это, понятное дело, плохо, ведь дети в таком случае могут быть умственно отсталыми. А для Кармена эти не свои дети были всегда больной темой – любить-то он их любил, да вот близкие же друзья, как нажрутся, всегда прикалывались над ним, вплоть до того, что могли и усомниться, способен ли их друг иметь собственных детей. Любознательный Кармен, который единственный в городе знал историю Армении, а в идеале хотел знать историю всего на свете, поинтересовался, а как так получается, что чем дальше история человечества идет, тем меньше родственных связей. Тогда-то Эдвард и пустил свое главное оружие в ход, предложив Кармену пари. Суть была такая: дед загадывает Кармену загадку на эту тему и если этот обладатель энциклопедических знаний отгадывает ее, то и ладно, будет в таком случае Эдвард один бороться за сохранение захоронений, но если не отгадает, то становится его единомышленником. Загадка была такая: какое изобретение человечества резко снизило количество брачных союзов между людьми из одного села? Кармен, перебрав какое-то количество вариантов, в итоге остановился на зеркале, вглядываясь в которое, люди могли видеть, что уж больно они похожи друг на друга. Правильным же ответом оказался велосипед, благодаря которому люди могли путешествовать в другие села и находить там себе жен и мужей. Этот ответ пришелся по нраву пьяному Кармену, поэтому они с Эдвардом-папи выдвинулись к нам домой, чтобы совместно сохранить захоронения бывшего начальника цеха и его сына на прежнем месте. Когда двое пьяных людей, которые никогда до этого вместе не встречались, появились в дверях нашей квартиры, споря на ходу о пользе зеркала и велосипеда, Горгом-папа первым делом долго смеялся. А потом он их, конечно, как рассказывает уже Бела-мама, послал куда подальше, потому что я и Геворг-ахперь уже спали, а отцу надо было с утра пораньше ехать в Чакатен проследить за тем, чтобы захоронения были с должным уважением перевезены. Бела-мама, правда, заступилась за Эдварда-папи, и его уложили на кушетку на балконе, где когда-то спала Сати-тати. Утром следующего дня Эдвард-папи, так и не опохмелившись, увязался за Горгомом-папой в Чакатен, все еще лелея надежду остановить строительство теплиц. На точке зачистки уже были все, включая и Кармена, который, тоже не придя в себя после вчерашнего, отвел отца в сторонку, чтобы в последний раз попытаться донести до него мысль, что не нужны ему благотворительные понты – теплицы в родном селе – и что Кармен готов возместить все убытки, только вот останки пусть останутся лежать где лежат. Видя двух пьяных близких людей рядом и чувствуя себя как в сумасшедшем доме, Горгом-папа закричал, что вместо теплиц построит на этом месте вытрезвитель, чтобы все наконец очухались, – и ушел в лес. Чуть подождав, за ним пошел Эдвард-папи. Найдя Горгома-папу, он сказал, что мысль построить вытрезвитель вообще-то неплохая, но лучше было бы построить на этом месте церковь. И рассказал историю, как начальник цеха водил своих работников в шахты, чтобы крестить их детей. В таком случае, отметил дед, и не нужно перевозить останки, они могли бы остаться тут же, под будущей церковью, и послужить, так сказать, во всех смыслах фундаментом будущего строения. Тут и Горгом-папа, вспомнив рассказы родственников о том, как Гарегин-папи сшибал кресты с церквей, увидел в этом здравое зерно. Так, в центре строительства чакатенских теплиц началось возведение церкви, бригадирствовать на котором взялся Эдвард-папи. Полтора года, говорит Вартик-тати, мотался дед в Чакатен, чтобы следить за ходом стройки, которая, к слову сказать, шла исключительно из капанского мрамора. Иногда дед неделями не возвращался в Капан, оставался там, ночами что-то переставлял, а утром мог заставить строителей пересобрать все, что они сделали накануне. Вскоре Эдвард-папи отпустил бороду и через год заявил, что в целях сохранения церкви будет в ней саркавагом (диаконом, если по-простому). Уйдя на пенсию, Эдвард-папи съездил в Эчмиадзин, где принял крещение и пару месяцев монашествовал в одной из тамошних церквей. Оттуда он вернулся с епископом (звали его Сероб), который, найдя адские ошибки в постройке чакатенской церкви (в частности, отсутствие земли вокруг и построек под усыпальницы, неогороженность территории), тем не менее освятил ее. Всего четыре месяца Эдвард-папи был первым и единственным диаконом церкви в Чакатене, которую официально ни за каким святым не закрепили, но среди сельского населения она называлась Церковь Начальника Цеха («цехи варичи экекгеци»). Мой дед служил в ней вплоть до начала марта 1991 года, когда Капан стали активно обстреливать. В одну из ночных бомбардировок снаряды угодили в чакатенские теплицы, снеся заодно и свежепостроенную церковь, в которой по счастливой случайности никого не оказалось. Понимая, что во время войны вряд ли удастся ее восстановить, Горгом-папа и Эдвард-папи все-таки выбрались в Чакатен, где откопали гробы с начальником цеха и его сыном и перезахоронили их на городском кладбище. Глава 45 И твою маму тоже Еще одной проблемой отца при постройке теплиц была перевозка стройматериалов из Еревана в Капан. Вруйр и Кармен экспедировали груз, чтобы он доехал, но никак не следили за его сохранностью. А возили напополам – то железные конструкции, с которыми не было проблем, то стекло большими кусками, которое билось сильно, потому что дорога была серпантином и вся в выбоинах. Горгом-папа искал разные способы борьбы с напастью: и менял машины (с ЗИЛа на КамАЗ) и водителей (с ереванских на грузинских, которые типа в горах лучше водят), и само стекло пытался потолще заказать – ничего не спасало. Тут и пришел на помощь Убо, придумавший с десяток крепежей, держателей и втулок. Жизнь дураковатого Роберта была самая простая, если не считать того, что, во-первых, женат он был на бывшей любовнице моего отца, а во-вторых, всю жизнь грезил о том, чтобы летать, но мало что реального ради этого предпринял. Красный Барон, как еще называли его друзья, был чмо среди ребят-с-моста – его, например, спаивали, натравливали на посетителей в ресторане, Убо на них наезжал, получал за это по голове, и только после этого друзья как бы вписывались за него и весело колошматили новоприобретенных врагов. Ребята-с-моста терпимо относились к его желанию летать, даже подарили ему воздушный шар, но позднее, когда Убо устроился то ли мусорщиком, то ли работником склада в капанский аэропорт, всем стало понятно, что их друг невменько, потому что учиться управлять самолетами и заводить знакомство с начальством он отказался, придумывая самые невероятные отмазки. По пьяни Убо любил рассказывать истории о летчиках всех времен: кто кого и сколько сбил, на чем летал и за кого воевал. Как вспоминает Бела-мама, больших знаний у него не было, ограничивался он пятью-шестью историями, которые мог рассказывать десять тысяч раз подряд, и обижался, если ему намекали, что он повторяется. Так бы все перестали его звать на пьянки, настолько Убо всех бесил, но Горгом-папа не давал друга в обиду. Еще спьяну Убо любил рассказывать один вечный сон: «Апе, он меня догнал, клянусь мамой, догнал, Покрышкин гений, за дом залетел – и догнал! И стрелять давай, ду-ду-ду-ду, всего изрешетил, э!» Друзья просили Убо угомониться, но тот не унимался и, подменяя имена летчиков, продолжал: как он шел по городу спокойно, а тут из-за большого дома вылетал самолет, за штурвалом которого Ганс-Ульрих Рудель-Кожедуб, этот самолет двигался строго на Убо, он давай бежать, самолет за ним – Убо под машину – самолет взрывает ее – Убо в подъезд дома – самолет взрывает и дом – Убо бежит в аэропорт, чтобы сесть в истребитель, – самолет взрывает истребитель – Убо оказывается на взлетной полосе перед самолетом Руделя-Кожедуба, летящим на него, но Убо вовремя просыпается. И вот как-то раз летом 1980 года Жасмин в очередной раз убежала с каким-то арой в Ереван на выходные, сказав мужу, что едет повидать мать. Убо, оставшись дома один, выпил порядочно, после чего пришел к нам домой за Горгомом-папой. Тому он сказал, что хочет с ним полететь в Ереван, чтобы он был рядом, а то там теща, мало ли что, надо забрать жену и пресечь все ее поездки бессмысленные. Не сумев отговорить друга, отец полетел с ним в Ереван. Пили они всю дорогу до тещи Убо, а еще останавливались в пяти разных ереванских ресторанах, где тоже пропускали по рюмочке. После этого они поспали в такси перед подъездом тещиного дома пару часов. Поднявшись к ней в квартиру, они встретили маму Жасмин, которая и слышать не слышала о том, что ее дочь в городе. Расспросив тещу, друзья поняли, что в свои приезды Жасмин любит проводить время в ресторане «Регина». Находясь все еще в очень пьяном состоянии, друзья поехали туда и застали Жасмин в объятиях какого-то местного аперо [42] . Горгом-папа удержал Убо от разбирательств, понимая, что в чужом городе вряд ли им удастся намять бока местным чувакам. Чуть придя в себя, друзья подсели к ереванским за стол и заказали сразу два литра водки – литр себе на двоих и литр для двух аперо, которые, подметив намечающуюся дуэль на бухач, погнали Жасмин и другую девушку из-за стола. С первым литром, как со слов моего отца передает Вруйр, обе команды справились за полчаса. Хотя Горгом и Убо уже были порядочно надравшимися и до дуэли, второй литр они заказали первыми. А когда они распивали уже третий литр, ереванские аперо закинули рюмку на горлышко своему графину, признав поражение, и теперь отец и Убо имели право вывести их на задний двор и пинать что есть силы, а те им не имеют право давать сдачи. Прежде чем встать и пойти бить лица сдавшимся аперо, Убо обратил внимание Горгома-папы, что третья бутылка, которую они заказали, почти полная. Мой отец, не желающий больше пить, сказал, что парни с этикетом, уходя из ресторана, всегда оставляют в графине чуточку лишнего. Убо взял тогда графин, поднял перед собой, показывая, что водки там полно, заметил: «А не слишком ли много, джана, парни с этикетом оставляют на этот раз?» Горгом-папа и Убо выпили еще по рюмке – и вырубились. Потом оба, разумеется, рассказывали, что это был заговор, что в водку что-то добавили, что им несправедливо дали по голове раньше, чем они успели что-либо сообразить, но проснулись они через день в Москве, в аэропорту «Внуково», с билетами в «Лужники» на церемонию закрытия Олимпийских игр. Так и не поняв, что это за прикол такой, но не желая идти на это закрытие, друзья отправились опохмелиться, чтобы вернуться в Ереван и навалять аперо заслуженных люлей. Тут-то и сбылся страшный сон Убо: на выходе из кабака он увидел, что из-за какого-то дома прямо на него (так ему под синькой показалось) летит огромный самолет. Так и не поняв, что это олимпийский мишка, которого отпустили на стадионе, Роберт побежал. Он бежал, думая, скорее всего, что сейчас будут взрываться машины и дома, а он так и не успеет к истребителю. И он-то убежал, а Горгом-папа не догнал его и, не найдя, через пару дней вернулся в Капан, повесив всех собак на Жасмин – обвинив ее в том, что Убо потерялся. Через неделю Убо прилетел в Капан и рассказал, что у него теперь есть американские друзья, которые каждый день ждут от него вестей. Как оказалось, убегая от олимпийского мишки, Убо добежал до Внукова, где набрел на финскую делегацию. Те, будучи пацифистами, не разобрали историй Убо, но прекрасно слышали, что после каждого слова у него то «пиф», то «паф». Они вручили ему свои адреса, чтобы он сообщал им о неспокойной военной обстановке в СССР. С тех пор в течение почти десяти лет Убо писал письма в Москву связному, который, как ему обещали, переправлял их в Хельсинки. Поначалу это были письма, в которых Убо нагнетал про взрывы, но потом, осознав, что долго врать не может, стал писать про свою нелегкую, как ему казалось, жизнь – в месяц по письму. Так продолжалось до конца 1980-х, пока у Горгома-папы не появилась эта самая проблема с перевозкой стекла. Не понимая, как ее разрешить, отец обмолвился Убо, что половина материалов разбивается по дороге из Еревана. Роберт тогда нарисовал схему того, как все стекло можно аккуратно загрузить в кузов, чтобы оно меньше тряслось. Горгом-папа доверился сумасшедшему другу, и тот взялся изобретать сдержки и противовесы. Бела-мама рассказывает, что Убо ушел в эту работу с головой – где-то он ставил конструкции с пенопластом, где-то использовал бельевые прищепки, – и в итоге каждая машина Горгома-папы, курсирующая между Ереваном и Капаном, была оснащена надежной конструкцией для перевозки стекла. Схемы этих конструкций Убо прикрепил к одному из писем, которые переправил своему знакомому в Москву. Через полгода после этого в Капан приехали финны, чтобы предложить Убо уехать из Армении на заработки в Хельсинки. Выяснилось, что часть писем все-таки переправлялась им, и они удивились, обнаружив его незаурядные конструкторские способности. Так Убо, взяв с собой Жасмин и Алана, улетел из Капана. Сначала он еще писал письма Горгому-папе из Финляндии или звонил и рассказывал, что устроился в конструкторское бюро, где на его имя оформили несколько патентов на крепежи и держатели, благодаря которым он вполне безбедно там живет. Потом, уже в 1993 году, он написал последнее письмо, что улетает в Штаты: его как талантливого изобретателя пригласили работать в компанию FedEx. А уже в 2000-х Бела-мама, работая в салоне красоты на одной из центральных улиц Москвы, познакомилась с армянскими туристами, приехавшими из Штатов. И те, узнав, что она из Капана, рассказали о своем друге, бывшем капанце, называвшим себя Роберт Мэд (сомнений в том, что это известный в Капане Роберт Мадоян, ни у кого не было). Этот Роберт помог многим армянам в США, занимал высокую должность в FedEx, трижды был женат, а умер при крушении личного вертолета. Глава 46 Большой бадабум I После развала СССР отцовский друг Вруйр уехал в Москву, потом Убо свалил в Финляндию, Герасим собирался уехать с Сильвой, но Горгом-папа, Ско и Кармен никуда уезжать не хотели. К 1990 году на сберкнижках, оформленных отцом на каждого члена нашей семьи, лежало по 70 тысяч рублей, которые отец заработал сначала на мраморе, а потом на теплицах. Горгом-папа считал, что этим он оплатил роду потерю карты, ведущей к семейному золоту. Позже эти деньги обесценились и началась война, но и эти катаклизмы он считал временными, а себя – не способным жить в другом месте и говорить на другом языке. Когда как-то утром на Капан упала первая бомба (точной даты никто не помнит, все говорят, что это было в середине марта 1991 года), все мы находились в разных местах: я был в школе, Геворг-ахперь во дворе перед домом катался на велосипеде, с которого недавно только открутили маленькие боковые колесики, Бела-мама – в музыкальной школе, а Горгом-папа только-только просыпался после пьянки на даче у Титико в Пгверче. Помню, что нас собрали в холле школы, где я, уже не помню зачем, пытался встать под портретом некоего воина по имени Сероб. Я каждый день все эти несколько лет, что учился в школе, проходил рядом с его портретом и думал: если что, я буду как он. И вот, когда все вокруг были в панике и орали «Война началась, азеры стреляют!», я не придумал ничего лучше, чем встать под этой черно-белой фотокарточкой среднего размера и сделать такое же суровое лицо, как у этого Сероба-воина. И пока все в сутолоке метались по школе, я копировал мимику отважного усатого партизана в чегеваровской кепке, у которого поперек груди висела пулеметная лента, а из нагрудного кармана торчала папиросина. Пока все стояли в холле, произошел еще один взрыв, люди попадали, я оглянулся и увидел, что портрет Сероба, как и большая часть портретов других боевиков-освободителей, упал на пол и на нем разбито стекло. Я подобрал портрет, а через мгновение меня схватил какой-то ученик старших классов, спросил, где я живу, и, узнав, что через мост, сказал, чтобы я спокойно вышел из здания и пошел домой. Сейчас уже, когда прошло много лет и сотни забитых в голову фильмов про войну отсмотрены, вспоминается, что когда я вышел из школы, то все было в дымке и рапиде, во рту – вкус металла, в носу – запах жженой кожи и на небе ни облачка. Я спокойно шел домой, у меня даже портфель за спиной был собран, держал впереди себя портрет Сероба, а вокруг все бегали, орали, и у многих уже были мелкие раны на лицах и кровоподтеки. Кто-то, увидев, что я держу перед собой портрет, крикнул: «Ты в порядке, э, парень?» Я сказал: «Да», и он ответил: «Ну беги домой, не крутой тут, э». А вся моя паника была в том, что я задубел и как будто с любопытством смотрел по сторонам, что мне еще кто скажет по поводу портрета. Где-то рядом, буквально за школой, на футбольном поле, прогремел еще один взрыв – и это был тройной или даже четверной удар. Я тогда уже почти дошел до моста через Вачаган и помню, что пригнулся и увидел, что у меня все руки в крови. И опять – никакой паники, только оцепенение: вытер руки о штаны, понял, что это не осколок от бомбы, а я сам поранился о разбитое в рамке стекло, и дальше стою – смотрю по сторонам и не могу ничего различить, и никто никого не толкает, но народ бешеный. И вот тогда меня уже подхватывает Бела-мама, берет под мышку, под другой у нее уже Геворг-ахперь, перебегает через мост и бежит в подвал соседнего дома – того, где когда-то была вторая квартира Гарегина-папи. В подвале много плачущего народу и мало места. Мы кое-как протиснулись вглубь и сели на пол, Бела-мама посмотрела на нас обоих и сказала мне: «А у тебя портрет?» – а я ей: «А у тебя туфель нет?» А на ногах у нее действительно не было обуви, и пальцы были побиты. «К тебе торопилась». Удивительно было ее такой видеть: самая красивая женщина на свете, которая круто за собой ухаживает, в момент войны скидывает обувь и бежит спасать своих детей. Я тогда обнял мать, потом вскочил и ломанулся к выходу: «Я скоро – найду твои туфли и обратно». Мать поймала меня и прижала к себе, а Геворг-ахперь добавил: «Чтобы пробиться к туфлям, тебе нужен танк. А откуда у тебя танк? Понятно же, ты его родишь!» – и громко захохотал. (В дальнейшем на протяжении всей войны он постоянно меня так подкалывал – например, я хотел жвачку, а он говорил: «Чтобы купить жвачку, нужен один работающий ларек. А где ты возьмешь ларек? Понятно же, ты его сам откроешь!» – и сам долго смеялся своему подколу. Или вот мне взбрело в голову, потому что я похудел, подрезать ремень на брюках, так он опять начинал: «Чтобы подрезать ремень, тебе нужен мой нож. А как ты получишь мой нож? Понятно же, поцелуешь меня в задницу!» – и опять давай ржать.) В подвале мы сидели где-то час, пока не закончилась бомбежка. Потом пришел Горгом-папа и сказал, чтобы мы бежали в подвал в ресторане «Ско». Из первого подвала я помню две вещи: первая – как семилетний Геворг-ахперь объяснял всем присутствующим, что азеры не стреляли тройными или четверными бомбами, это всего лишь эхо из-за того, что город находится в горной чаше; и вторая – первое окровавленное лицо, это наша соседка, мама Офсаны и Вазгена. Она, помню, вбегает в подвал, ее тут же кто-то накрывает, начинает ощупывать, а она кричит: «Сын, мой сын!» Тут же находится Вазген, они долго целуются и обмазываются кровью. Понимая, что я не имею права блевать при таком скоплении людей, заталкиваю с ладони рвоту обратно в рот и быстро проглатываю ее. Еще я делаю шаг в сторону, чтобы отойти подальше, и рукой нечаянно прислоняюсь к голове соседки – и мои пальцы как будто застревают у нее в мозгах. Этот вкус и эта вязкость меня потом будет преследовать всю войну. А тогда еще в подвал пришел Горгом-папа, держа в руках целый блок шоколадок Lion. Он появился – и в подвале реально стало светлее. Отец подарил всем детям по батончику, пожал руки другим мужчинам, даже одному из Артуровых Григориев, который со своей семьей случайно оказался тут. После этого сказал, что мужчины сейчас пойдут с ним помогать в поисках раненых, а все остальные могут идти по домам, но чтобы завтра днем каждый у себя на районе поднял упавший столб, убрал обломки и привел город в порядок. Кто-то бросил отцу, мол, раскомандовался тут, люди уставшие, война началась и не пойти ли ему лучше пол-литра залить в себя, может, тогда в голову будут приходить мысли получше. Но Горгома-папу поддержал Григорий, а за ним еще несколько человек. Ночь мы провели в подвале ресторана «Ско». Смотрели музыкальные клипы и постоянно ссорились с сыном Ско Нареком, который включал всякие AC/DC, а мы хотели Дайану Росс. Потом пришел отец и рассказал несколько новостей: что погибло много людей, но никто из близких знакомых, уже организовываются похороны, руководит ими как раз Григорий-старший; что завтра нужно идти на работу и в школу, а потом выйти на уборку города, чтобы ни один азер не думал, что мы испугались. Сам отец с нами не остался, сказав, что у него еще куча дел. Дела эти были хитрые: так как Горгом-папа строил парники, то у него был огромный склад стекла. И вот, как оказалось, многие богатые капанцы, у которых не разрушились дома, но повыбивало окна, обратились к нему, чтобы он им стекло выделил. За счет этого Горгом-папа потом сильно поднимется в городе: стрелять будут часто – окна будут выбиваться – и за стеклом все будут обращаться к моему отцу, а он никому не откажет и денег ни с кого не возьмет (кроме мэрии). Щедрый и бессмысленный жест князя, называет это Бела-мама: держать владения в красивом состоянии, несмотря на почти еженедельные бомбежки, чтобы азеры не подумали, что люди убежали из Капана или отчаялись, решив больше не следить за собственными домами. II Для многих удары установки «Град» были неожиданными, но не для Горгома-папы, который на следующий день после первой атаки сам за руку повел нас утром в школу. Там ему сказали, что занятия отменены, о чем родителей по телефону оповестили вчера, но отца такое объяснение не удовлетворило. Когда еще несколько детей пришли в тот день поучиться, их там перехватывал Горгом-папа и предлагал посоревноваться в беге вокруг школы. Так он целый день провел с нами, а вечером отвел домой, где находящаяся на грани помешательства и ожидающая новых взрывов Бела-мама устроила ему скандал, что он ополоумел, раз выводит нас на улицу, когда половина населения думает, где бы скрыться, а другая половина – куда бы вообще убежать из Капана. Горгом-папа проигнорировал панику жены, а прошел в ванную и дал Геворгу-ахперю, испачкавшему брюки на занятиях бегом, таз и кусок хозяйственного мыла, чтобы тот постирал. Пока мой брат кряхтел над тазом, его друзья под окном кричали, чтобы он вышел погулять. Но к ним вышел наш отец и сказал, что Геворик никуда не выйдет. Тогда детвора спросила, чем это таким важным занят мой брат, что не может выйти к ним. Геворг-ахперь, замучавшись с брюками, умоляюще посмотрел на отца, чтобы тот не говорил его друзьям, что он занимается женским делом. Но Горгом-папа это и сказал, да еще и добавил, что, помимо стирки, брат еще останется мыть полы, так что ждать его не нужно. Геворг-ахперь вспоминает, что тогда хотел от стыда провалиться на месте, но, послушавшись совета отца, он, только выйдя из подъезда, тут же дал под дых одному из приятелей, отбив у других всякое желание над ним издеваться. Отец поделился с матерью мыслью, что если люди уедут, то Капан опустеет, а врагам это и нужно, чтобы потом в пустой, но пригодный для жизни город нагнать своих людей, заселить его и считать частью Азербайджана. Бела-мама считала, что в первую очередь нужно позаботиться о собственных детях, которых лучше бы вывести за пределы города, пока взрывы не прекратятся, но отец был непоколебим – вся наша семья останется в Капане и каждый должен вести себя достойно. Мать призналась, что уже говорила с Геворгом-хопарем и тот на днях прилетит, чтобы забрать детей в Москву. Горгому-папе пришлось подробно показать матери, как азеры стреляли – оказалось, что всего в тот день было пущено девять снарядов, точки падения которых составляют квадрат три на три километра, при этом наиболее дальние бомбы упали в нескольких сотнях метров от школы (почти за полкилометра от нашего дома), так что вся ее паранойя не более чем ее паранойя, никто никого не подорвет. Бела-мама взяла тогда Горгома-папу на принцип, сказав: «А если долетит до нашего дома?» Отец ответил: «На следующий день после того, как бомба попадет в наш дом, я сам упакую наши чемоданы». Мать ответила: «Бомба может так упасть на наш дом, что и увозить никого не надо будет». Отец ответил: «А тут уж ничего не поделаешь». Что касается отцовских друзей, то все, кроме Герасима, согласились с доводами моего отца и были готовы действовать, чтобы не сдать город азерам. Мощно включился Ско, который с войной поступил следующим образом: сначала он помогал всем с переездом, с покупкой-продажей квартир; армяне, живущие в Азербайджане, по-прежнему были готовы, несмотря на войну, жить в Капане, и капанские азербайджанцы еще не все уехали в этот момент, на чем арцахский и заработал большую сумму – за огромную комиссию он помогал в оформлении недвижимости. Горгом-папа злился на него за такой бизнес, но Ско объяснил, что без него многие вообще бы уехали, ничего не получив, а скорее всего, и умерли бы здесь. И арцахский не знал еще, насколько он близок к правде: занимался поначалу домами и квартирами, но вскоре был вынужден перестроиться на организацию похорон – и тех, кто переехал в Капан с его помощью, и тех, кто не успел еще воспользоваться его услугами. А вот Муму, не пожелавший в этом участвовать, признался, что с войной его отъезд никак не связан – он давно уже хотел уехать с Сильвой куда подальше, где нет напоминаний о ее (в частности, Ско) и своих бывших, об умерших – или просто нет насмешек пьяных друзей. Бела-мама говорит, что, скажи это Муму в мирное время, никто бы ему не перечил, но, когда началась война, любая мысль трактовалась иначе. Поэтому ребята-с-моста (и примкнувшие к ним уже два Григория – сыновья бывшего председателя спорта Артура) единогласно признали, что отъезд Герасима связан не с желанием спокойной жизни, а с трусостью, поэтому помогать ему никто не стал. Всем было тем более неприятно, что уезжать Герасим собирался, не имея детей, в то время как у всех остальных были дети, но они никуда не уезжали. Уезжал Муму еще по одной причине: он нашел свою маму в Москве и та вроде как была готова поселить его у себя. Бела-мама зло размышляет, что и Герасим, и мой отец всю жизнь пытались сами взорвать к чертям этот город; но у отца от мысли, что это делают азербайджанцы, стыла кровь в жилах, а Муму однажды пошутил: «Считайте, что я завидую азерам и не могу поэтому жить в городе, который разбомбил не я». Желающие уехать действовали вразнобой, у них не было вожака, который бы всех координировал, – да и дальние родственники были разбросаны по всему миру (многие уехали тут же в Ростов или в Москву, другие – в Глендейл или во Францию потом). К паникерам, которых было большинство, относилось и руководство города, в том числе и мой двоюродный дядя Артур. Этот родственник из Каджарана жил на Шаумяна и был главой местного городского собрания. В день первых взрывов он в спешке убежал из своего кабинета, оставив свет включенным. На следующий день, когда он пришел на работу, то заметил, что в стене, за которой был его рабочий стол, пулей пробита дырка, аккурат там, где, по идее, он сидел. Точно такие же дырки были пробиты в стенах других кабинетов руководства города. И когда бюрократические шишки обнаружили, что на них совершено массовое покушение, то занервничали и развесили по городу кучу предупредительных объявлений, установили громкоговорители, по которым постоянно сообщали о комендантских часах и прочих мерах предосторожности, организовали переселение людей в Каджаран. Все эти дерганья Горгому-папе не нравились: он был уверен, что это приведет к еще большему оттоку населения – и не в Каджаран, а далеко за пределы Армении. Пользуясь своими связями (от бабушек у подъездов до руководителей заводов), Горгом-папа почти в каждом доме Капана организовал маленькое бомбоубежище. Геворг-хопарь отмечает, что это было возможно еще и благодаря давним и исключительно армянским традициям градостроительства: фундамент зданий ставили мощный, из-за чего подвалы выходили глубокими и надежно защищенными. Отец и его друзья находили вменяемого бывшего собутыльника и обязывали его инструктировать соседей. В течение буквально недели почти весь центр города был подготовлен к новым атакам: в подвалы привезли матрасы и покрывала, кое-где провели воду и установили толстые двери. Такую же дверь Кармен попросил установить в подвале у своего подъезда, но поскольку в его доме жил еще и Герасим, то Горгом-папа ему посоветовал прятаться в соседнем доме. За этот месяц из сорокатысячного Капана уехали насовсем максимум тысяча человек, еще тысяч пять скрылись в Каджаране и окрестных деревнях, так что многие остались – не все, конечно, из-за инициативы Горгома-папы, но из-за нее в том числе. Тогда же, чтобы показать всем, что он верит в лучшее, отец согласился вместе с Титико поехать в Турцию продавать газовые конфорки и золото, оставив Белу-маму и меня с Геворгом-ахперем в Капане. III К этой поездке в Турцию Титико готовился еще до войны, а еще дольше искал себе попутчика. Все его друзья отказывались с ним ехать, потому что никто не верил в эту авантюру: Титико утверждал, что в Турции много газа, но и огромная нехватка нормальных газовых конфорок, и что один его троюродный грузинский дядя на этом сколотил состояние. И про золото этот его дядя сказал: в Турции много ширпотреба и золото там самое поганое, так что если привезти материалы с высокой пробой, то с руками оторвут. Поездка в Турцию считалась подозрительной и никому не делающей чести: «Вы что, где-то в Стамбуле будете жить в гостинице и платить за это?! Есть тамошнюю еду, платить еще за это – и вас не будет рвать после этого?! Общаться с турками, пожимать им руки, а потом мыть эти же руки турецкой водой?!» В общем, много патриотического бреда Горгом-папа и Титико услышали в свой адрес, прежде чем выехать в сторону Арарата. Но у Горгома-папы была еще одна, более высокая цель для поездки в Турцию, и про эту цель он рассказал только Беле-маме: он хотел взобраться на вершину Арарата и, по максимуму используя знания, накопленные за время бузотерства с ребятами-с-моста, взорвать его вершину, сделав таким образом гору чуть ниже. Аргументировал он свое решение просто: Арарат армянам больше не принадлежит, Турция его нам никогда не вернет и если гору взорвать, то, во-первых, это будет уже не та гора, за вершину которой зацепился Ноев Ковчег, а во-вторых (хотя отцу никогда не нравилось, когда есть что-то «во-вторых»: на его взгляд, у любого действия должна быть одна понятная причина), отец полагал, что его поступок вдохновит других армян и если каждый из них взорвет хотя бы миллиметр высоты этой горы, то Арарат вообще сравняется с землей. Когда в конце 1991 года Горгом-папа и Титико, зарядив целый КамАЗ конфорок с припрятанным внутри золотом высокой пробы и кучей тротила, выдвинулись в сторону Турции, Капан стали бомбить в очередной раз. Атака началась ближе к вечеру, когда у нас дома оказался Кармен. Как только грянул первый взрыв, мать схватила брата, Кармен взял меня, и мы побежали на выход. Кармен сказал: «Побежим в "Ско", там все наши». Брат схватился за решетку в подъезде и заорал: «Мой чебурашка!» Геворга-ахпера пытались оторвать от нее, но держался он мертвой хваткой и орал истошно: «Мой чебурашка! Возьмем и моего чебурашку! Я Нареку обещал!» Понимая, что сейчас будет истерика, мать опустила меня на пол в прихожей и побежала в нашу комнату, чтобы забрать маленького плюшевого чебурашку, которого, как все поняли, Геворг-ахперь когда-то обещал показать сыну Ско, Нареку. Спустившись ко входу в подъезд, мы завернули за дом, чтобы побежать к мосту, миновав который можно было добраться до ресторана «Ско». Но как только мы завернули за дом, грянула вторая бомба, взорвавшая этот самый мост. Нас всех повалило ударной волной, мы с Карменом врезались в дерево. Прежде чем упасть, мы услышали леденящий душу вопль, который, как сирена, продолжался еще долго и, как оказалось, принадлежал нам всем. Все на время оглохли и продолжали орать, но Кармен, первым придя в себя, дал мне затрещину и показал, что надо бежать в подвал соседнего дома, где мы пережили первую атаку, сам схватил Белу-маму, поднял ее и поволок за собой. Подвал был уже наполовину заполнен – в основном стонущими бабушками и ревущими детьми. Мы сразу протиснулись в дальний угол, где уже когда-то сидели, и Геворг-ахперь что-то громко крикнул мне в ухо. Я неточно расслышал, и ему пришлось повторить еще громче: «Теперь уж точно придет эта шапокляк с длинными красными перчатками», и, не дождавшись моей реакции, он встал и похоже изобразил нашу окровавленную соседку, мать Вазгена, которая в прошлый раз вразвалку и со стонами ворвалась в этот подвал. На это я ему заорал в ухо: «Ты придурок!» – но нас тут же прижали к груди мать и какая-то женщина и, не разобравшись, что к чему, стали гладить по голове. Через полчаса, когда народ еще прибывал, бомбы продолжали взрываться, но наш закуток уже пришел в себя, и я обнаружил под скамейкой портрет Сероба-воина. Кармен обнял Геворга-ахперя, поцеловал его чебурашку и сказал: «Ты спас нам жизнь, Геворик». Все наперебой говорили про то, в какое мясо нас всех разорвало бы на мосту, если бы брат не устроил истерику из-за игрушки, а сам Геворг-ахперь опять спросил про шапокляк с красными перчатками. Все растерянно посмеялись, так что мне пришлось нашептать брату, что это на самом деле была кровь по самые локти. Семилетний брат удивленно слушал, потом заплакал, обнял меня и прошептал на ухо молитву Богу: «Пусть ни у кого из нас, ни у брата, ни у мамы, ни у папы, ни у меня, ни у дедушки с бабушкой не будет таких кровавых рук, ног и тем более головы. Я тебя нормально прошу, а то убью!» Ночью нас все-таки перевезли в подвал ресторана «Ско», и мы втроем (я – в обнимку с портретом Сероба, брат – с чебурашкой, Бела-мама – с нами всеми) спали на кровати в комнате, которую когда-то Ско построил для Горгома-папы, чтобы он там развлекался с любовницами. Ту ночь, а потом еще несколько дней подряд город бомбили безостановочно. В ресторан «Ско», ставший штабом тех, кто был настроен уверенно и хотел оставаться в Капане, поступала информация о снесенных зданиях и убитых людях. Из тех, кто был близок к нашей семье, погибло сразу несколько: ереванского следователя, к тому моменту отца восьми дочерей, убило насмерть в аптеке рядом с городским рынком, куда он забежал, чтобы взять лекарства для раненых; Артур, его мулатистая жена и Григорий-старший погибли в собственном доме – точнее, первый удар этого дня бомбардировок был нанесен в основание 16-этажного дома за спиной памятника Давид-Беку, обрушился весь дом, погибли все жители; вторая дочь старого друга семьи Арцвика Асмик погибла на улице с мужем и детьми; несколько пгверчских братьев и сестер Сати-тати вместе с семьями, а также сестры и братья некоторых ребят-с-моста погибли в разных концах города. «Как я к вам быстро добрался – это вообще, э, понимаешь ли, в чем дело, легенду можно писать, какой я путь прошел и сколько денег за это заплатил», – рассказывает Геворг-хопарь. Но действительно, дядя приехал из Москвы в Капан быстро, уже на второй день бомбежек, и направился сразу в подвал ресторана «Ско», где мы уже успели похозяйничать – поставили в нашей комнате телевизор, видеомагнитофон и крутили фильмы со Сталлоне и Шварценеггером. Помню, что при полном мраке он зашел к нам и тут же, узнав, что Горгом-папа в Турции, заявил, чтобы мы собирались, потому что сейчас же полетим в Москву. Ну и понятно: на улице ждет машина, в Ереване – самолет, а в Москве Сати-тати в истерике. Бела-мама ответила, что ценит его желание помочь, но она ждет мужа, которому обещала никуда не уезжать, пока стоит дом, в котором находится наша квартира. Так и не дождавшись приезда Горгома-папы из Турции, дядя тем же вечером улетел в Москву, взяв с собой семью Герасима. IV Горгом-папа, вернувшись после двухнедельной поездки в Турцию, погряз в депрессии. И дело даже не в том, что он и Титико приехали, оставив конфорки в Стамбуле и так ни одной и не продав, а продав только золото, да и то по дешевке и ради того, чтобы хватило денег вернуться обратно. И не в том, что половина домов в Капане была разрушена, а по городу шастали присланные из столицы боевики, которые ужесточили комендантские часы и автобусами вывозили людей в Каджаран. И не в том, что его родной брат прилетел в Армению, чтобы без его ведома забрать его семью в Москву. И даже не в том, что несколько знакомых, увиденных отцом на центральной площади перед мраморным мостом, бросились поносить его последними словами за то, что он задержал их в Капане, из-за чего погибли их родные, а его план жить обычной жизнью потерпел крах. В депрессию его вогнало то, что никому из капанцев и дела не было до того, что отец смог взобраться на Арарат и подорвать несколько метров его высоты. Горгом-папа рассказал про эту диверсию нам и своим друзьям, те рассказали другим, об этом даже сообщили по местному телевидению, но эффект оказался ровно обратным: капанцы не стали вдумываться в символическую значимость этого взрыва и возненавидели Горгома-папу за зазнайство. А добило отца столпотворение перед гостиницей «Зангезур». Горгом-папа шел от моста к ресторану «Ско», чтобы встретиться с нами, и увидел, что через дорогу стоит толпа с разными флажками (кто-то даже перевернул армянский флаг, сделав его типа колумбийским, а стоящий в первых рядах Кармен держал в руках половину армянского флага, думая, что сделал из него румынский), а вперед выходили детские и взрослые ансамбли с музыкальными инструментами и пели гимны стран мира. У отца и стоящего рядом с ним Титико был шок: город в разрухе, а человек пятьсот горланят с утра перед гостиницей и распевают «Марсельезу» и прочие гадсейвдзекуины. Понимая, что своим появлением на этом концерте они могут навлечь очередную волну негодования, Горгом-папа отозвал в сторонку Кармена, который им поведал, что гимны поют в адрес делегации европейских миротворцев, которые уже несколько недель как в Капане, но за пределы гостиничных номеров пока не выходили. А ведь это, продолжил Кармен, важно, чтобы встретить людей по-семейному, по-домашнему, чтобы они нам помогли, закончили войну или вывезли из страны. Отец, не дослушав друга до конца, психанул и, обозвав Кармена трусливым жополизом, двинулся в сторону ресторана «Ско». Зайдя туда, он бросил нам с Геворгом-ахперем мешки с фундуком и мандаринами (Геворг-ахперь: «Чтобы расколоть фундук, тебе нужен мой нож. А где ты его возьмешь? Понятно же, ты отдашь мне половину своих орехов, а я тебе – один мандарин»), обнял Белу-маму, крепко поцеловал ее и тут же отозвал Ско в одну из комнат, куда с ними пошел и Кармен. Там отец разразился тирадой, что все эти миротворцы, которые вряд ли даже иностранцы, – говноеды, а люди, поющие им гимны, – говноеды вдвойне, а те, кто за этот месяц успел уже уехать из города, – говноеды в арифметической прогрессии, а если друзья сейчас станут ему перечить, то будут говноедами в геометрической. Ско и Кармен помолчали в ответ, и тогда отец поведал, что на обратном пути из Турции они с Титико заехали в Горис, где встретили приятеля Ско из Керчи, который доставал им когда-то левисовские джинсы и банановые презервативы. Как выяснилось, этот фарцовщик переориентировался с импортных товаров на оружие, – и вот Горгом-папа договорился с ним о поставке в Капан сотни «калашей», нескольких сотен гранат, нескольких тысяч патронов и двадцати снайперских винтовок. Не дав друзьям опомниться, Горгом-папа заверил, что никто ни в кого стрелять не будет – оружие нужно, чтобы показать населению, что Капан никому не сдастся. Те, кто мог уехать, уже уехали, так что главное теперь – сохранить в Капане тех, кто еще терзается сомнениями, выбирая между патриотической привязанностью к собственной земле и объективной оценкой происходящего. Там же, в подвале ресторана «Ско», Горгом-папа, узнав, что один из ближайших его друзей, Герасим, уже дал деру, поклялся никогда в жизни больше не общаться с ним. Мысль о трусливом друге никак не уживалась у Горгома-папы в голове: сдрейфить мог кто угодно, но не тот, кто несся в детстве добывать порох, участвовал в сотне драк, убил человека, долго держал в тайне свою влюбленность и успел посидеть в тюрьме. Мама, намекая, что вообще-то и нам бы лучше свалить, услышала от него: «Что в мирное время, что на войне – какая разница?! Неужели так сложно быть нормальным человеком?» В общем, за непоследовательность Герасим был проклят раз и навсегда, и стоило кому-нибудь завести о нем речь, как отец моментально мрачнел и просил на это ничтожество не тратить зря слов, времени и внимания. На следующий день город опять бомбили, и на этот раз мы побежали не в подвал ресторана «Ско», не в ближайшее бомбоубежище в соседнем доме, а в самое крупное бомбоубежище, которое находилось под трибунами городского стадиона. Туда же прибыли и остальные отцовские друзья с женами и детьми. В тот день были слабые взрывы, и у нас, находившихся глубоко под землей, не возникало параноидального ожидания, что вот сейчас бомба шарахнет в затылок. Там было пусть и сыровато, но кто-то постоянно разводил сухое теплое молоко, раскладушек на всех хватало, а бабушки в одном из больших помещений уютно смотрели «Богатые тоже плачут», при этом сигнал антенны был настолько плохой, что смотреть можно было только в полном молчании. Как потом оказалось, внук одной из этих бабушек записывал сериалы в Каджаране и на выходных привозил несколько VHS. Так мы попали в место, которое мой отец перед отъездом в Турцию проспонсировал, а его друзья подготовили. «В тот день, – говорит Геворг-хопарь, – твой отец стал главарем сопротивления». Так его в бомбоубежище и называли – «араратский подрывник», более того – вскоре объявилось несколько групп студентов, которые собирались в экспедицию на следующий подрыв Арарата. Отец пытался задержать их в городе, где толку от них было бы больше, но остановить молодежь было невозможно. Родители их приходили со скандалами к Горгому-папе, что он посылает детей на верную смерть. Тогда отцу пришлось собирать всех и убеждать сейчас остаться и помочь, а Арарат всегда можно взорвать в мирное время. Так никто никуда не поехал, и эти студенты стали отцовскими боевиками. Бела-мама, правда, отвергает мысль, что кто-то посчитал Горгома-папу таким ответственным человеком. «Ничем он не руководил, никому не приказывал. Он вел себя в подвале так, как вел бы себя в обычное время». Ночью того дня отец организовал шашлыки на стадионе, куда пришли люди и из других бомбоубежищ. Поле стадиона было освещено естественным светом. Казалось, что на небе нет места для хотя бы еще одной звезды – настолько было ярко. Титико, стоявший тогда рядом со мной и Геворгом-ахперем, объяснил, что после бомбардировок всегда так – воздух разряжается, рассеиваются облака, что-то там конденсируется, что было уже сложно для моего девятилетнего мозга, – а брат ему ответил, что пусть тогда всегда бомбят. «Ваш отец, – сказал Титико тихо, – этого и добивается». В ту ночь разнеслась весть, что благодаря Горгому-папе в городе появится оружие, которое будет распределено среди мирного населения. Ту же ночь я и Геворг-ахперь провели на воздухе, сидя на верхних скамейках стадиона, поедая фундук и мандарины и глядя в звездное небо. «А отлично, да, на войне?» – спросил типа тогда Геворг-ахперь, но я ему ничего не ответил: рот был забит мандаринами, а на звезды невозможно было наглядеться. Глава 47 If you’re gonna be two-faced, at least make one of them pretty [43] Пока летом 1991 года отец занимался агитацией, чтобы удержать капанцев в городе, загрустил арцахский. Он осознал, что жизнь – чудовищное недоразумение. Как-то Горгом-папа заехал в ресторан, чтобы завезти, как и договаривались, ему на кухню овощи, выращенные в теплицах. Тогда Ско и разоткровенничался, выпалив примерно следующее: в этом году его старший сын Нарек должен пойти в первый класс, но вряд ли вообще будет учиться, потому что картавит после падения из окна. (Все не было случая рассказать об этом. Как-то все веселились в гостях у Вруйра, в квартире на пятом этаже. Ско крикнул на Нарека, чтобы не шумел, тот продолжал веселиться, и тогда арцахский выбросил его из окна. Удивительно, что, во-первых, тот почти ничего себе не сломал, потому что упал на бельевые веревки с одеждой и мягко приземлился, сломав только мизинец, а во-вторых, что Ско не было за этого никакого общественного порицания.) То же самое с младшей дочерью: должна бы была пойти в сад уже, да вот война все портит; ресторан превращен в убежище, куда заглядывает всякий сброд, которому и в укрытии не откажешь, да еще и кормить приходится; брат Сымбат, ради которого Ско по молодости затеял переезд в Капан, убежал в Иран, и от него никаких вестей; жена еще, Жасмен, – самая большая боль. Жасмен считалась второй по красоте женщиной Капана – после Белы-мамы, конечно. С моей матерью она приятельствовала, но не сказать, чтобы они были лучшими подругами: общались их мужья, поэтому и они общались. При этом Бела-мама всегда была сдержанная, высокомерная, чуть отчужденная, а вот Жасмен, видимо ревнуя к ее красоте и уму, постоянно суетилась за столом, часто ездила в Москву за шмотками, имела – невиданное дело – личного парикмахера, а также, что, собственно, и бесило Ско, не уставала упоминать о мужчинах, которым нравилась: кто-то ей мог букет подарить, кто-то – сказать комплимент, а она рассказывала об этом в кругу друзей Ско. Тот не особо-то и напрягался, но чем дальше, тем больше откровенности Жасмен себе позволяла. Помню случай, произошедший осенью 1991 года, когда нас вновь отправили в школу. Уже первого сентября ко мне и моим школьным приятелям подошли одноклассницы с предложением сыграть в «Целуй не целуй». Я, Алан, слабоумные близнецы Акоп и Ованес и еще кто-то стояли в оцепенении вдоль забора за школой, а к нам по очереди подходили девочки. Они долго и пристально нас рассматривали, потом одна из них целовала кого-то из нас в щеку, за что чаще всего получала по заднице от подружки, которая до нее уже успела поцеловать поцелованного ею парня. Алана целовали чаще, ему даже это нравилось, но случайно за школу, пока мы играли, зашла Офсана, из-за чего мой одноклассник засмущался, ударил себя кулаком между ног и убежал. Прибежал еще Геворг-ахперь, взобрался на дерево, под которым мы играли, и стал нас подкалывать – в основном он настаивал, чтобы кто-нибудь наконец кого-нибудь поцеловал в губы. А расстроившись, что его все игнорируют, Геворг-ахперь крикнул нам, что мы все слабаки, а вот он – он-то уже поцеловал самую красивую женщину в губы. Офсана ему ответила, что врет он все – Гоар на него даже не смотрит. Брат ответил, что речь не о Гоар вовсе, а поцеловал он в губы Белу-маму. Тут, конечно, взбеленился я – я-то понимал, что мы оба уже достаточно взрослые, чтобы никоим образом не целоваться с мамой в губы. Это же понимали и мои одноклассники, в едином порыве издавшие звук «буэ» и закричавшие, что это мерзость. От стыда за брата у меня, во-первых, возбуждение сошло на нет, а во-вторых, стало грустно – за него, за мать, за нашу семью, за то, что мы – фу-фу-фу – целуемся в губы. Будь я умнее и взрослее, отвел бы Геворга-ахперя в сторонку и объяснил ему, какой дикий поклеп он возводит на нашу семью и что, если он сам себя не опровергнет, все будут смеяться над нами. Но я, будучи таким, каким был, поссорился с ним публично. «Ты идиот?! – крикнул я. – Зачем врешь?» – «А чего, – увильнул от ответа брат, – ты сам хотел жениться на нашей маме!» После этих слов весь мой класс смеялся уже не только над моральными устоями в нашей семье, но и конкретно надо мной. «Это было несколько лет назад, я тогда был еще маленьким!» – «Маленьким? Да ты до сих пор маленький, раз целуешься только в щеку! Му-му-му, – дразнил брат с дерева, – только не плачь, как всегда по ночам». У меня сдали нервы, я полез за ним на дерево. Услышав нашу перебранку, к забору прибежала половина школы. «Иди сюда, сейчас получишь по роже!» – кричал я брату, тщетно скользя по стволу. «Чтобы дать мне по роже, тебе надо сюда взобраться. А как ты это сделаешь? Понятно же, поцеловав меня в задницу!» – отвечал мне Геворг-ахперь, используя уже отработанную схему построения предложений, которую он подсмотрел в «Американском ниндзя». Я все же забрался на дерево, несколько раз получил от брата ногой по лицу, но сбросил его на землю, спрыгнул сам – а дальше уже не помню. Помню, что сидели мы вдвоем перед кабинетом директора школы: у брата исцарапанный подбородок и содранные костяшки пальцев; у меня видимых ранений нет, только закрыт левый глаз, но зеркала поблизости нет, чтобы оценить степень увечья. Спустя время в приемную зашла Бела-мама и обняла нас, но, как только она захотела присесть рядом, ее вызвали в кабинет. С Геворгом-ахпером мы не общались. Минут через пятнадцать и нас вызвали. В кабинете было человек двадцать учителей, многие стояли, потому что не хватало стульев. Беле-маме, правда, нашли стул – она села рядом с директрисой. Сначала допросили меня, и я был достаточно умен, чтобы не проговориться, что мы с девочками целовались за школой, и уж тем более речи не шло о том, чтобы сказать всем, что Геворг-ахперь поцеловался с мамой в губы. Я только и говорил: «Мы там стояли, а брат кидался тутом и передразнивал нас», – кажется, я повторил эту фразу раз десять, и всякий раз брат, стоящий рядом, пытался меня перебить и сказать, как все было на самом деле, но ему директриса затыкала рот. Как только все поняли, что от меня толку мало, перешли к Геворгу-ахперю, тут же все выболтавшему: что мы там целовались как маленькие, в щеку, и что я псих, потому что устроил драку. Заметив, что брат и словом не обмолвился о том, что он целовал Белу-маму, я сдал его: «Он еще сказал, что целовался с нашей мамой в губы!» Весь кабинет, шушукаясь и хмыкая, уставился на Белу-маму, которая, выдержав благородную паузу, посмотрела в упор на Геворга-ахперя и цыкнула. Я, стоя рядом с братом, дернул его за штанину, а потом выпучивал глаза, пытаясь намекнуть, что ему надо теперь оправдаться. «Ладно, я соврал! – крикнул брат. – Не целовала она меня в губы». Но не успел я выдохнуть, как Геворг-ахперь продолжил: «Хотя могла бы. Вон Жасмен, жена Ско, целовалась в губы и с официантом из ресторана, и с продавцом из гастронома, и с водителем такси на перекрестке – я все видел! Я на крышах сидел, когда ее видел, – она всех долго целует в губы и руки их себе кладет вот сюда, на сиськи! Почему она всех целует, а моя мама не может меня поцеловать?!» Тут весь кабинет разразился хохотом, и я, растерянно оглядываясь по сторонам, тоже засмеялся. Последней засмеялась Бела-мама, которая быстро встала, почтительно поклонилась дедушке в погонах, который работал в школе, кажется, трудовиком, подошла к нам, положила руки на наши плечи и обратилась ко всем примерно с такой короткой речью: «Я прошу прощения у школы и ее работников, что мои дети затеяли драку. По этому вопросу я и мой муж сегодня же вечером проведем воспитательную беседу. Надеюсь, однако, вы понимаете, что в остальном дело связано с недоразумением, которое нашей семьи не касается. Поэтому прошу нас извинить, нам нужно поспешить домой». Мы вышли из школы и дошли до моста, а Геворг-ахперь в силу наивности не унимался: «Не, ну я все понимаю, но вот Жасмен же целуется со всеми, и ничего. И чего этот с большими глазами сразу превратился в психа? Почему мы не можем все целоваться?» Бела-мама спокойно объясняла ему, кто и в каких случаях может кого целовать в губы. Брат все это слушал, кивал, а потом все равно спрашивал: «Не, ну а Жасмен? Она же целуется со всеми – и ничего. Но эти же люди все не ее мужья – и ничего! Как так?! Почему ей можно, а мне с тобой – нельзя! Это же бред, прям бред-бред!» Бела-мама ограничилась коротким: «Это не наше дело. Но правильно, когда все целуются в щеку и только муж с женой – в губы». Летом 1992 года на праздновании годовщины свадьбы моих родителей в ресторане «Ско» восьмилетний Геворг-ахперь подошел к Оскару и спросил: «Ско, а ты нормально относишься к тому, что Жасмен целуется в губы и с другими мужчинами?» Арцахский, не воткнув поначалу, о чем это мой брат толкует, потрепал его по загривку и сказал: «Ничего не имею против, если этот другой мужчина – такой красивый и умный парень, как ты». Брат тогда, подозрительно взглянув на него, спросил: «А если это не умный и красивый парень, как я, а таксист на сиреневой "Волге" с перекрестка?» Ско вытаращился на Геворга-ахперя, который пошел дальше перечислять: «А еще – тот-то, и тот-то, и совсем уже мерзкий – тот-то». – «Откуда знаешь?» – спросил Ско, на что брат ответил: «Так я на крышах сижу, мне все видно, я даже к ним в комнаты заглядываю через окно». На следующий день Ско без особых скандалов оформил развод, молча передал Жасмен бумаги, забрал себе старшего сына Нарека, а бывшую жену c младшей дочерью отправил в Москву, чтобы оттуда те уехали в Воронеж к жасменовским родителям. Так Геворг-ахперь, несмотря на малолетство, сыграл большую роль в жизни друзей отца: именно он свел Герасима с Сильвой и он же развел Ско с Жасмен. Потом Ско, собрав в ресторане огромный поднос с вкусной едой, пришел к нам домой, чтобы отблагодарить Геворга-ахперя, ведь у того хватило сил сказать то, что взрослые долго скрывали. Кроме того, Ско признался моему отцу, что у него наконец-то от сердца отлегло: у него теперь остался один сын, которого арцахский научит всем ресторанным делам – это и будет целью его жизни. Геворг-ахперь, наевшись от пуза, обратился к Ско. «А вот странно, – сказал брат, – я же и у Жасмен вчера спросил, нормально ли она относится к тому, что ты, Ско, целуешься с другими женщинами. И она сказала, что это нормально, что это такая ваша семья и только тебе одному это не нравится». Ско понял, что Жасмен все время знала, что он ей изменяет, но, даже уезжая в Москву, ничего про это не сказала. Бела-мама говорит, что Ско после этих слов брата долго сидел в задумчивости, а потом сказал: «Это все неважно. Главное – я теперь спокоен». Глава 48 С каких это пор кролик не овощ? У Кармена была другая проблема – как только началась война, у этого отцовского друга началась паранойя: он был уверен, что за ним следят. Кармен никогда не отличался большими удачами – он был укурком и понтовщиком, бравирующим историческими знаниями. В делах, связанных с установкой и поддержанием теплиц, Горгом-папа доверял Кармену элементарные вещи – например, экспедировать груз или организовать в деревнях жителей, которые бы собирали овощи и фрукты. Но даже с этими обязанностями тот не всегда справлялся: бывало, что Кармен, накурившись, не приезжал вовремя на разгрузку, но вместо того, чтобы признаться, что проспал, придумывал небылицы. Самыми популярными отмазками были: он вытаскивал очередную классную шлюху, которую якобы крышевал, из тюрьмы или всю ночь вел переговоры с горисским рэкетом, пообещавшим наладить поставки помидоров, но в последний момент посиделок, которые затянулись до утра, все пошло наперекосяк и сделка не состоялась. Он был вечно небритым и заспанным, с бутылкой тархуна, много и ломано жестикулирующим. Один из сыновей не успевал в школе, Меломания устраивала скандал, потекла крыша и к тому же кто-то расшатал дверной замок, приехал старый родственник, который совсем неуч, но он близкий, поэтому нужно куда-то устроить и где-то уложить. И вот во время бомбежек летом 1992 года Кармен пропал на несколько дней. Горгом-папа с друзьями, поддавшись истерике Меломании, прошерстили все бомбоубежища, но друга не нашли. Через неделю после исчезновения Кармен, весь ободранный и чумазый, появился у нас в квартире. Дверь ему открыл я, поэтому помню, что ран на нем не было. Прибежал Геворг-ахперь, и мы долго осматривали Кармена, пока он сидел у нас в гостиной, но не обнаружили ни одной царапины, решив в итоге, что он – суперчеловек, раз его, видимо, забомбило всеми бомбами, а на нем только одежда порвалась. Потом пришел Горгом-папа, и мы сели под дверь и подслушали, что Кармена похитили – ночью, при выходе из ресторана гостиницы «Зангезур». Там он в очередной раз встречался с мощными ребятами из Каджарана по овощным делам, на него налетели, чем-то тяжелым ударили по затылку, затолкали в машину и увезли в неизвестном направлении. Долгое время он пробыл с завязанными глазами в подвале, где запах говна резал глаза. Потом его, привязав к коню, пустили в поле. Несколько дней Кармен боролся с ретивым конем, пытаясь от него отвязаться, но смог это сделать, только когда тот устал и прилег в тенечке – тогда Кармен, растянув себе сухожилия и разрывая одежду, смог высвободиться и прибежать к нам домой. «Это либо горисские твари, либо Каток, этот вор в законе, либо управа, это законные шакалы, – больше некому. Они хотят захватить Капан – все овощи-фрукты, весь уран и молибден; все заберут, и за мной поэтому бегают, чтобы выйти на тебя», – уверял отца Кармен. Горисские сельхозкооперативы действительно претендовали на зангезурские овощебазы, Каток действительно когда-то приезжал в Капан и говорил с отцом о том, чтобы найти поддержку в деле разработки рудников, а люди из управы действительно, с отделением Армении от СССР, подумывали, как бы молибденовые месторождения перевести в частные руки – но как все это увязать с тем, что Кармена привязали к лошади и покатали по полю, было Горгому-папе непонятно. Поэтому отец не придал этому делу особого значения, успокоил друга и забыл об этой истории. В начале сентября Кармен опять исчез из города и Мело переехала спать к нам на балкон, а ее сыновья ночевали на полу в нашей комнате. Помню, как в одну из ночей я и Геворг-ахперь, с одной стороны, и эти двое, с другой, лежали всю ночь и спорили, чей отец круче. Я, пусть и был младше детей Меломании, но понимал, что те рассказывают небылицы, в то время как все, чем отбивался Геворг-ахперь, было сущей правдой. Поэтому я в основном молчал, иногда только выкрикивая «Чушь!», когда, например, один из карменовских приемышей говорил что-то типа «А мой папа двух милиционеров побил, а ему за это в милиции дали деньги!» или «А у моего папы столько помидоров, что ими можно проложить дорогу до Луны!». На все это Геворг-ахперь отвечал правдой: «А у моего папы сто обычных автоматов и двадцать длинных», или «А мой папа сделал такие шашлыки, что весь город ел их и забыл о войне», или «А мой папа за день сделал город снова новым!» – тут имелся в виду случай, когда за ночь вставили стекла во все побитые окна Капана. В поисках Кармена Горгом-папа ни о каких заговорах по поводу урана или молибдена и не думал, сосредоточившись на блядских притонах и наркоманских ночлежках. Авторитет моего отца был непоколебим, поэтому вряд ли кто-то стал бы ему врать – так ему никто и не соврал, но и о местонахождении Кармена никто не знал. Его искали почти всю осень, но единственное, что находили, – это трупы погибших при бомбардировках. Пока еще было лето и начало осени, то цветение разных растений и деревьев перебивало в городе запах мертвечины (в сточных канавах и полях), а так – были обнаружены многие без вести пропавшие. Когда уже было решили всех известить, что Кармена взяли в плен азербайджанцы, тот появился аккурат в день моего десятилетия, третьего декабря 1992 года, и все испортил. Каждый год третьего декабря весь двор приходил к нам в гости – мне дарили машинки на пульте управления, которые в этот же день вдребезги разбивал Геворг-ахперь, и такие же маленькие коллекционные, в коробке, которые я бережно парковал под кроватью и вытаскивал, только чтобы проверить, не раcхреначил ли их мой брат. Сами машинки меня мало интересовали, но вот ощущение, что у меня их целая коллекция и многие машинки даже не распакованы, будоражило мозг и заставляло сердце биться чаще. А вечером приходили со своими детьми отцовские друзья, которые дарили, как я и просил, деньги. Они мне были нужны по причине давнего уговора с Геворгом-ахперем. Дело в том, что еще в конце 80-х Геворг-хопарь прислал мне и брату красные импортные сандалии. В первый же день, когда мы вышли в них гулять во двор, я, поедая мороженое, зацепился за корягу и порвал ремешок на своей обуви. Геворг-ахперь тут же подхватил мой стаканчик мороженого, а я упал на колени и заревел. Вообще-то брат не собирался красть мое мороженое, но Бела-мама так укоризненно на него посмотрела, что Геворг-ахперь сам устыдился, тут же снял свою сандалию и пнул в мою сторону. Я ее тут же подхватил и надел. Тогда Бела-мама, увидев, что я подставляю брата, который, жадно поедая два мороженых, оказался с порванной сандалией, укоризненно посмотрела на меня и спросила: «Как, по-твоему, мороженое и сандалька равноценны?» Пока я собирался с мыслями, расторопнее оказался Геворг-ахперь, вставивший: «Ну ладно, можешь дать мне еще одно мороженое», на что я, все еще испытывая на себе сверлящий взгляд матери, промямлил: «А я тебе целую машину мороженого подарю». Брат тогда пошутил, что я могу ему и пустую машину подарить, но я настоял на своем. И вот, договорившись сначала с родителями, а потом и с их друзьями, я на все дни рождения получал от них деньги, которые копил на покупку машины с мороженым для Геворга-ахперя. В тот день мне исполнялось аж десять лет, и денег подарили больше, чем за все предыдущие праздники, – набралось, как мне казалось, достаточно, поэтому я весь вечер мучил родителей, чтобы сейчас же поехать за подарком. И вот в тот момент, когда Горгом-папа уже позвонил на какой-то склад и мы должны были выйти из дома, чтобы поехать за братским долгом, в дверях нарисовался Кармен. Я, понимая, что никуда мы не поедем, расстроился, Меломания заплакала, остальные обрадовались. «Послушайте, – не дав никому опомниться, начал рассказ Кармен, – меня хотят убить!» И дальше он описывал свои галлюцинации. После своего первого исчезновения Кармен стал разбираться, кому это нужно. И поехал в Горис, на заброшенный склад, на встречу с местным рэкетом. Ему предложили по дороге обсудить вопросы. В машине один из горисцев достал нож, но Кармен открыл дверь и выпрыгнул. Он только ушиб голову, машина за ним не вернулась – по всей видимости, подумали, что он убился. Кармен убежал в лес, где ночью был атакован пчелами и бросился в воду. Потом выбрался на берег, но, понимая, что Горгом-папа ему не поверит, поехал в Ереван, чтобы встретиться со старшими братьями Убо и вместе с ними разобраться с горисцами. По дороге его поймала милиция, продержала пару дней в кутузке, подозревая в изнасиловании деревенской девушки, но отпустила; на выходе из участка на него набросился брат этой девушки – и в ходе их разговора выяснилось, что ее мать покончила с собой, а отец спился; Кармен проникся к ним жалостью и взялся помочь в поимке реального насильника; несколько недель он жил у этого парня, изучая собранные им данные о насильнике, и чем больше он слушал его, тем сильнее убеждался, что насильник не кто иной, как Каток; встреча с сестрой, давшей подробнейшее описание злодея, еще больше укрепила его в этой мысли; местонахождение Катка никто не знал, поэтому они беспробудно бухали во всех кафе и ресторанах Еревана, ожидая, что тот сам появится; однажды они так много выпили, что попали в аварию – за рулем был брат этой девушки, он скончался, после чего Кармен продолжил поиски один; один из братьев Убо назначил Кармену встречу в ресторане, и туда пришел один из местных депутатов, который пообещал проблемы, если тот не бросит поиски; в квартире, в которой Кармен жил вместе с изнасилованной девушкой и еще кучей других родственников, оставшихся на траур, произошел пожар – Кармену удалось спасти девушку; приехав к брату Убо, Кармен узнал, что милиция именно его подозревает в поджоге и нужно зашухариться; скрывшись вместе с изнасилованной девушкой, Кармен придумал план одновременно и мести, и раскрытия преступления; одевшись в костюм, он проник на заседание городской думы, где, схватив за рукав того самого депутата, пригрозил, что, если тот немедленно не выдаст место, где находится Каток, Кармен выйдет на трибуну и расскажет все об изнасиловании и поджоге – это, может, и не повлечет за собой арест депутата, но подозрения подмочат его репутацию; будучи посланным, Кармен предъявил с трибуны, что депутат замешан в убийстве; думское заседание превратилось в бардак. Выбравшись из здания парламента, Кармен вернулся на конспиративную квартиру, где понял, что изнасилованная девушка пропала; его самого во дворе дома атаковал ястреб и привел в состояние полного изнеможения; после этого он попал в морг, откуда его вызволил брат Убо, не поверив в его смерть; его снова похитили, посадили в машину, и Кармен окончательно пришел в себя в сыром подвале – у него завязаны глаза и болит тело; его сажают на лошадь, привязывают к ее брюху и выводят в поле; лошадь через несколько дней падает замертво, у Кармена получается развязать веревки – и вот он у нас дома. «Я был с самого начала прав! Надо найти Катка и отдать его под суд! Потом пойти к горисцам и дать им по мордам, чтобы и мысли не было отбирать у нас наши овощи и фрукты! И надо истребить этот произвол в руководстве нашей страны!» – так закончил Кармен рассказ. Весной 1993 года ребята-с-моста приняли Кармена обратно в компанию – злость на него держали, даже издевались, но понимали, что на путь исправления он не встал. Бросив курить дурь, Кармен стал активно играть в секу: днем с незнакомцами в холле гостиницы «Зангезур», а вечером и ночью – с Горгомом-папой и прочими друзьями либо у нас дома, либо в ресторане «Ско». Тогда же была очередная ночная бомбардировка, от которой мы укрылись в бомбоубежище под стадионом. После того как удары стихли, в подвал прибежал израненный незнакомец, рассказавший, что дом рядом с больницей полностью разгромлен. Выдержав паузу, он поведал, что сам чудом спасся, но знает, что семья Кармена – Меломания и двое ее сыновей – осталась под обломками и погибла. Я побежал в ресторан «Ско», где, я знал, Горгом-папа играет с друзьями в секу. Там я подошел к столу, за которым они играли, медленно вдоль стенки проскользнул к отцу и шепнул на ухо, что семья Кармена погибла в подвале их дома. Отец от негодования швырнул карты на стол, а Кармен, сидящий напротив него и оказавшийся единственным, кто в этом кону еще держал свои очки на руках, радостно захлопал в ладоши и сгреб кучу денег к себе. Я, держа злость на него за обломанный день рождения, выпалил: «А чего ты радуешься? У тебя вся семья погибла!», за что получил увесистую оплеуху от Горгома-папы. Подвал, где погибла карменовская семья, был одним из немногих в городе, на который Горгом-папа не установил бронированную дверь. Сделано это было из-за отъезда Герасима, жившего в этом же доме, но Кармена это мало утешало. Теперь уже он, выждав траурные сорок дней, перестал общаться с друзьями. А к лету 1993 года он записался в «отряд четырехсот», который должен был со стороны Карабаха выдвинуться в тыл к азербайджанцам и сорвать блокаду Капана. Та операция увенчалась успехом, на три месяца в городе был восстановлен мир, но вот из четырехсот бойцов выжили, как потом узнали, всего двадцать, и Кармена среди них не было. Глава 49 Вихрь сошедшихся обстоятельств Бела-мама помнит один момент в самом начале бомбардировок. Тогда еще Азербайджан палил по городу не точечно, и одна из бомб угодила на улицу Шаумяна, где проходила главная канализационная сеть. Котлован, образовавшийся после взрыва, был порядка тридцати метров диаметром и столько же в глубину. Все крысы, шастающие по трубам, рано или поздно скатывались в эту яму, из которой выбраться было невозможно. Там скапливались полчища прыгающих и визжащих крыс, распространяющих вокруг невообразимый шум: «Как будто кто-то проник в родильный дом и испугал всех младенцев» – так про это вспоминает моя мама. Горгом-папа распорядился, чтобы к вечеру, когда воронка будет заполнена тварями, прикрыть заглушками канализационные выходы. После этого, как только вода в яме опустилась, он вылил на крыс несколько канистр солярки и поджег. «Сделал то, о чем мы мечтали все детство», – говорит Вруйр, вспоминая времена, когда они, будучи молокососами, пытались поджечь школу или хотя бы взорвать фонарный столб. Крысы закричали в разы сильнее, они взлетали над ямой, но стоило им попасть на землю, как отец и его знакомые камнем вышибали им мозги или ногой выпинывали обратно. Дети были счастливы, семилетний Геворг-ахперь (которого отец привлек к этому аттракциону) радовался, взрослые назвали этот поджог «турецким вулканом». Вечером, когда Горгом-папа пришел домой, Бела-мама ему сказала, что чудовищную мелодию в городе теперь нужно сменить на что-то более красивое. Отец понял мать буквально и распорядился, чтобы в каждом доме, где есть люди, умеющие играть на музыкальных инструментах, были скрипка, гитара или пианино. Пианино, стоявшее в нашей квартире в детской комнате, Горгом-папа перетащил в гостиную поближе к окну. С тех пор, как только заканчивалась бомбежка и мы возвращались домой, Бела-мама играла на нем бетховенскую «Лунную сонату», которую подхватывали соседи, – так мелодия разносилась по всему городу: от ГЭС до Шаумяна, от железнодорожного вокзала до Черемушек – по всей горной чаше, в которой находился Капан. Отец настаивал, чтобы мать сыграла что-нибудь пожизнерадостнее, но Бела-мама настаивала, что после бомбардировок именно что-то такое меланхоличное и чуточку жизнеутверждающее нужно людям. Чего отец не учел, это что нервы азербайджанцев – занимавших до сих пор позицию мучеников, которые пытаются отстоять законно принадлежащие им земли, – не так уж и крепки. И они не долго терпели такие унижения – произошел жестокий обстрел города, после которого Горгом-папа, вернувшись из Турции, увидел, что в Капане особо не осталось людей, чтобы играть и петь. Поэтому оставшимся людям он выдал другие инструменты – автоматы, снайперские винтовки и патроны. Единственная засада состояла в том, что к двадцати снайперским винтовкам не прилагались оптические прицелы. Их, а также несколько комплектов бронежилетов, которые по факту не являлись военными единицами, отец попросил прислать Геворга-хопара. «Дорогой брат, – писал дядя в письме, которое было обнаружено в коробке с прицелами, – присылаю тебе все, что ты просил. Я, понимаешь ли, в чем дело, волнуюсь за тебя. Поэтому ставлю в известность, что свою деревянную дачу в Малаховке я снес и вместо нее планирую возвести кирпичное здание, в котором обе наши семьи могут жить в мире и спокойствии. Призываю к благоразумию, дорогой брат. Дом, который я построю, будет большой и красивый – в нем хватит места всем, в нем ты можешь быть счастлив, жарить шашлыки и купаться в озере». Горгом-папа читал вслух всем нам, пропуская «понимаешь ли, в чем дело» и проговаривая «бла-бла» на задушевных моментах. «Тут еще постскриптум. "Дорогой брат, прости, но один из оптических прицелов я оставил себе. Очень уж мне понравилось". Вот гондон!» – крикнул в сердцах Горгом-папа. «Вот гондон!» – подхватили я и Геворг-ахперь, и с тех пор никак по-другому Геворга-хопара не называли, чего наш грустный отец, правда, не заметил. «У Горгома было такое ощущение, – говорит мать, – словно весь город, задавая идиотские вопросы, проверял, где же проходят границы его терпения». Бабушки, сидящие на скамейках, увидев отца, принимались причитать, что он всех угробит. Старейшины города хватали за края рубашки и волокли посмотреть на какой-то погреб, который они вырыли еще в 1942-м, думая, что скоро придут немцы и всех убьют. Был один умник, продемонстрировавший отцу самодельный электрический стул, но Горгом-папа от греха подальше сдал его в милицию. Детвора постоянно просила у отца подарить пулю или показать, как выглядит танк. Отцовские ровесники, многие из которых поступили на службу в городскую администрацию, отказывались с ним сотрудничать, но требовали поставок стекла, сами при этом лицемерно пакуя чемоданы, чтобы уехать навсегда. Их жены на каждом углу пускали слухи, что Горгом-папа все это затеял по пьяни, а наша Бела-мама давно на него плюнула и завела себе любовника-виолончелиста из ереванской консерватории. Про нас с Геворгом-ахпером говорили, что мы самые невоспитанные дети, потому что наши родители насильно выслали Сати-тати в Москву. Правдой из этого было только то, что отец действительно много пил. И когда он завез в город спирт, то все только и шушукались, что это он собрался устроить себе праздник. На самом же деле все это добро пошло на изготовление коктейлей Молотова, которые Горгом-папа потом сам завозил в каждый капанский дом, чтобы в случае прихода азербайджанских войск было чем отбиваться. Отец старался не обращать внимания на злопыхателей, проговаривая, в первую очередь себе, свое фирменное «Больше стараний, меньше страха» и считая, что эмоции не стоят внимания, смерть стоит нескольких минут траура, а что реально стоит делать – так это заботиться о Капане. Еще отец говорил, что война – это, конечно, полная дурость, но раз уже вышло так, что мы ее участники, то нужно проявлять только мужские качества. Я при таких словах впадал в ужас, а вот Геворг-ахперь, стоя с каменным лицом, уверенно кивал. Наш городской телефон – с номером 2222 – стал телефоном службы экстренной помощи, а домашний номер стал вновь обычный – 2402. По 2222 был подключен радиотелефон, который отец мог носить с собой вне дома, где всегда было многолюдно, и он мог, оставаясь на связи, продолжать курировать распределение взрывчатки и оружия по разным районам. Радиотелефон разрывался. Если Горгом-папа был дома, то он сам реагировал на новость, что надо куда-то съездить, чтобы заняться организацией очередных похорон, или вызвать рабочих на замену стекол в муниципалитете. Звонили и с угрозами, и просто поиздеваться. За этот радиотелефон я получил однажды от Горгома-папы такую оплеуху, что пролетел через всю квартиру и ударился головой о педаль пианино. А произошло это потому, что как-то мы с братом играли в секретных агентов: брат метался по квартире с радиотелефоном, а я, занырнув под тумбу с городским телефоном, давал ему команды, как избежать встречи с танком (креслом), бомбой (светильником), где поставить детали от мины (детского конструктора) и как стрелять по противникам (узорам на ковре на стене). Вот так и вышло, что мы, наигравшись, забыли поставить телефон на зарядку на док-станцию – и когда отец заметил, что телефон разряжен, он совершенно справедливо разбудил нас среди ночи, поставил по стойке смирно в гостиной и дал каждому по затрещине – я отлетел под пианино, а Геворг-ахперь так стойко и простоял, с обожанием глядя на отца. Младший брат раньше меня проникся делами отца – после массового сожжения крыс он еще несколько раз бегал к той яме, чтобы подлить керосина на вновь прибывших грызунов, – запах горящей мертвечины доставлял ему огромное удовольствие. Со временем, когда котлован все-таки залатали, Геворг-ахперь поджигал трупы бездомных собак и кошек, валявшиеся на улице после бомбардировок. Несколько раз он звал меня с собой: я, волоча трупы за задние лапы, складывал их в одну кучу, а брат заливал керосином и поджигал. После этого, пока меня не начинало тошнить, мы стояли над этим костром и делали вид, что греемся. На следующий день мы обязательно возвращались к месту поджога, чтобы поставить камень как знак на месте формального погребения. В это время – осенью 1991 года – к шраму на голове от встречи с педалью пианино у меня добавилась еще одна травма: перекатывая очередной валун, Геворг-ахперь в угаре издал какой-то победный клич, убрал хват и камень рухнул мне на левую руку. Увидев кровь, я упал без сознания, а брат волок меня до дома, где меня перебинтовала Бела-мама. Я надолго оказался заперт дома, и Геворг-ахперь придумал нам веселое занятие – мы вновь стали развлекаться с радиотелефоном. На этот раз брат как будто бы звонил мне на линию за психологической помощью («Раз папа отказывается помогать таким людям, то это должны сделать мы. А как мы это сделаем? Понятно же, с твоей помощью! – говорил Геворг-ахперь и добавлял: – Тем более что ты бесполезен в других делах!»). Сначала мы тренировались. Брат звонил на 2222, я поднимал трубку и говорил серьезным голосом: «Служба психологической помощи». После этого Геворг-ахперь разыгрывал истерику: то он сейчас покончит жизнь самоубийством, то у него две недели назад пропала дочка, то еще чего. Нам было смешно – уже через две минуты мы ухохатывались над придуманными проблемами. Однажды брат как бы позвонил и сказал: «Не могу больше жить в Капане, но я здесь застрял, расскажите мне про Париж». У нас был краткий путеводитель «Великие города мира» – я его открывал на странице с Эйфелевой башней и зачитывал текст. Потом, когда я оставался дома один, бывало, что по 2222 раздавался звонок, я брал трубку, говорил, что Горгома-папы сейчас нет дома. «Но если у вас психологическая проблема, то я вас выслушаю и, может быть, даже пожалею», – говорил я. Чаще меня слали подальше или вежливо прощались, но иногда кто-нибудь мог расплакаться в трубку и сказать: «Как жаль, что тебя не было у смертного одра, где лежала моя жена! Как бы она хотела послушать про Лос-Анджелес. Расскажи, как там?» – и я долго читал ему путеводитель. Бывало несколько раз, что, когда Горгом-папа дежурил у телефона, звонили и просили дать трубку мне – так и говорили: «Я за психологической помощью», я это слышал, стоя у него за спиной, но отец думал, что ошиблись номером. Глава 50 Говорят, как встретишь конец света, так его и проведешь I К зиме 1991/92-го я более-менее выздоровел, снял повязки и с головы, и с левой руки и снова отвечал на звонки по вопросам «психологической помощи». Звонящих было всего один-два в неделю (все-таки их пугал рык Горгома-папы), но те, кто дозванивались и попадали на меня, выговаривались вдоволь. Под рукой у меня всегда были две книжки – уже упомянутый путеводитель «Великие города мира» и черный том «Легенды и мифы Древней Греции». Звонили разные люди: кто-то – чтобы послушать, как прекрасны города по всему миру; кто-то – чтобы выговориться, и от меня тогда требовалось молчаливое сочувствие (со временем я даже не произносил «угу», а лишь кивал на этой стороне провода, не подозревая, что моих кивков им не видно). Однажды позвонила женщина, которая сначала ругалась на Горгома-папу, а потом рассказала историю о своем погибшем муже, спасшем их дочь в коляске из-под обломков. Был еще маленький мальчик, потребовавший пулемет, чтобы уничтожить всех азербайджанцев, убивших его старшую сестру. Звонил дед, потерявший сына, а потом звонила его жена, чтобы сообщить, что и муж ее умер после очередной бомбардировки. Тем, кто мне нравился, я давал наш другой номер – 2402, и тогда с ними можно было говорить хоть до ночи, пока Бела-мама не просила ложиться спать. Только в конце 1991 года я пошел в школу, а с начала 1992 года электричество начали давать с перебоями – утром с 7 до 9 и вечером с 6 до 8, все остальное время я сидел при свечах, читая «Легенды и мифы Древней Греции», а потом вставлял в разговоре с людьми, потерявшими близких, фразы оттуда. Например, какой-нибудь человек, еще не отойдя от шока, говорил, что ему в подъезде пришлось соскребать ошметки мозга своего соседа, так я обязательно комментировал: «Как Геракл в Авгиевых конюшнях». Или у кого-то перед домом разорвало трубу, из которой хлестала горячая вода, на что я отвечал: «Как если бы Аид с Посейдоном сошлись». Или кто-то говорил, что бежал со всех ног в бомбоубежище, а за ним бежала его жена, которую в итоге ранило осколком, что она сейчас оказалась в больнице, на это я говорил: «Не как Орфей, конечно, но хорошо, что только ранена». Люди у меня спрашивали: «Что, какой Пигмалион? какая Пандора? какой Аякс?» – а я рассказывал им краткую историю героев, за что меня называли умницей и прощались. Про Аякса я говорил много, потому что люди, бывало, звонили со сплетнями – рассказать о том, как кого-то оглушило взрывом, или что у кого-то произошел нервный срыв, или что кто-то бежал и со страху врезался в стол, – и когда они добавляли: «С ума сошел, словно с цепи сорвался», – я говорил: «Как Аякс, в безумии зарубивший быков за то, что ему не отдали доспехи Ахилла». Эти мои разговоры продолжались несколько месяцев. В начале 1992 года Геворг-ахперь вновь взял меня на похороны животных. Оказалось, что без меня он не сжигал тела, а складывал их в разных ямах, чтобы сделать огромный костер. В один февральский день мы с ним собрали в центральном парке, который в тот день был безлюдным, огромную гору, метра в полтора высотой, – и все это были останки бездомных собак и кошек. Было холодно, поэтому брат не пожалел солярки, вылил целую канистру и поджег. Поднялась дикая вонь, и я отошел подальше, а брат, найдя какую-то железяку, стал ковырять в горящей массе и доставать оттуда кишки и прочий тягучий огонь, которым размахивал вокруг головы, и выкрикивал победные кличи. Уже тогда я и Геворг-ахперь прекрасно знали, что в центральный парк бомбы падать не будут. Одна бомба обязательно падала перед нашим домом, либо пугая рыбу в Вачагане, либо разрушая и так находящийся в руинах загс, другая – к длинному дому у главного перекрестка, третья – близ городской администрации, а четвертая – рядом с «Сюником»: так образовывался четырехугольник, куда азербайджанцы всегда направляли свои снаряды, когда обстреливали центр. Поэтому, когда во время нашего ритуального поджога послышались взрывы, мы даже не испугались. Геворг-ахперь встал по направлению к границе с Азербайджаном и, показывая кукиши в ее сторону, еще больше зашелся в раже. Я, стоя рядом с ним, тоже показывал туда кукиши – и, честно, более прекрасного момента в своей жизни не припомню. Мы двое, восьми– и девятилетний придурки, знаем, что в нас бомбы не попадут (а они в этот момент взрываются в трехстах-четырехстах метрах от нас – это азербайджанцы пытаются напугать население, им не нужно никого убивать, они хотят, чтобы мы уехали, а они заселят потом наш Капан своими людьми), поэтому радуемся, будто бы знаем, что наш враг из себя представляет и на что он способен – нам ничего не страшно. Напоказывав кукишей, брат вернулся к колупанию в горе трупов и неожиданно резко дернул железкой. Сгусток пластмассообразной жижи, взлетев высоко, плюхнулся мне на ту же руку, на которую Геворг-ахперь несколько месяцев назад уронил камень. Я опять упал в обморок, брат опять утащил меня домой, где Бела-мама быстро сообразила и сдернула с руки горящую субстанцию. Я открыл на мгновение глаза, увидел собственные окровавленные кости и снова отрубился. Придя в себя, я обнаружил повязку на руке и Геворга-ахпера, стоявшего в углу. Передо мной еще сидел Горгом-папа, который, только я открыл глаза, сказал: «Привет, коброчка!» – потому что руку я держал именно в форме змеи. Отец сказал что-то подбадривающее, но потом сообщил, что для меня, чтобы я не попал в руки брату-разгильдяю и не просиживал штаны ради телефонных неудачников, он придумал дело. На следующий день, разбудив меня с утра и накормив фирменной яичницей (которая, «как стали бомбить, так за 150 вообще не получается»), он повел меня за руку ко входу в универмаг, где уже толпилась уйма народу. «Сиди тут, читай книжки и держи нам очередь», – сказал отец, принес из ресторана «Ско» складной стул и ушел, пообещав, что придет вечером, а кормить меня будет Ско. Вообще-то у нас дома никогда не было недостатка в еде, у нас даже мандарины были круглый год, долма каждый день, а хаш и хашлама – в конце недели, поэтому я не понял, зачем тут стоять. Но мне выдали номер, кажется 78, и просили выкрикивать, если я услышу 77. К концу дня я обменял сначала свой 78 на чей-то 83, а потом на 91, думая, что это такая игра, а отец сейчас придет и все объяснит. Но Горгом-папа пришел и наорал: вместо того чтобы продвигаться по очереди вперед, я, наоборот, скатился вниз, поэтому, если сегодня скинут товар, то нам ничего не достанется. Раздосадованные, мы пришли домой, где мне Бела-мама объяснила: конечно, у нас дома все есть, конечно, с голоду мы не умрем, Горгом-папа всегда достанет любой продукт, но если я отстою очередь, то нам не придется просить других людей о помощи. На следующий день, вновь придя к универмагу, я перевернул свой квиток «91» и выдал его за «16», но Горгом-папа, придя за мной, снова был не рад. На этот раз, правда, потому, что ничего не скинули на продажу. Сколько я ни стоял в тех очередях, так по моим номеркам мы ничего и не купили. Уже через два дня я был первым в очереди и постоянно об этом сообщал, но бессмысленно. И пока это стояние вроде как закаляло мой характер, ко мне частенько прибегали Геворг-ахперь и мои одноклассники. Вторые приходили передать домашнее задание, а вот брат появлялся, чтобы хмыкнуть и пойти дальше по своим делам. II Имея кучу свободного времени, брат нарывался на разные неприятности; он знал, что наш отец стал большим человеком в городе, поэтому, если ему нужно было у кого-то что-то отобрать, он пользовался «Горгоми тыкха ем!», и ему отдавали то игрушку, то целый велосипед. Бывало, что давали по голове, а брат потом заявлял отцу, что его, мол, не все в городе уважают. Если на прогулке Геворг-ахперь видел людей, то обязательно доставал свой ножик-бабочку и, размахивая им, проходил сквозь толпу, никого не замечая. Брат не умел курить, но перед старшеклассницами выделывался, выкуривая сигарету не взатяг и отхлебывая из фляжки, в которой была обычная вода. Я как-то прогуливался с ним по городу в поисках дохлых животных, и брат, завидев боевика в камуфляже, патрулирующего район, достал нож и начал крутить. Боевик взял брата за шкирку и отобрал оружие, сказав, что нечего шляться по улице. Брат орал ему в лицо: «Я сын Горгома, ты чего, верни, а то будешь сосать жопу моего отца, понял! Верни немедленно, если хочешь умереть в собственной постели, понял!» Боевик пытался не реагировать, но тут Геворг-ахперь сказал ему: «Да и подавись этим ножичком, сучий потрох, у меня еще есть!» – «Есть? – недоуменно спросил боевик. – Ну пойдем, покажешь, где есть». – «А пойдем», – сказал брат и пошел в сторону центрального парка, прямиком к небольшому гаражу, в котором в мирное время функционировал видеопрокат. Там Геворг-ахперь развернулся, дал боевику между ног и, показав кулаки, крикнул в нахмуренное лицо: «Вот они, понял, сучий ты мудак, руки хрен ты отберешь!» Боевик оказался веселым человеком, посмеялся его храбрости, вернул нож и сказал: «Ты реально Горгоми тыкха!» – «Соси жопу, понял? Дай сюда», – продолжал куражиться Геворг-ахперь. Боевик улыбнулся и ушел. А мы, оказавшись перед видеопрокатом, наконец-то поняли, что туда можно зайти и что-то посмотреть – в тот день мы оттуда взяли две кассеты типа «Полицейский из Лос-Анджелеса», а вечером, посмотрев, вернули на место. Брат прогуливал школьные уроки и проводил время на крышах центральных домов Капана. Он иногда присаживался рядом со мной и заставлял напрячь слух – вроде как из некоторых квартир слышатся голоса женщин, напевающие колыбельные. Иногда и у меня разыгрывалось воображение и я шел за братом, но в квартирах мы никого не находили. Сам брат натыкался на грабежи пустых квартир, из которых хозяева, уезжая впопыхах, не все вынесли. Так Геворг-ахперь придумал себе роль стража пустующих квартир. Даже Горгому-папе не удавалось предотвратить грабежи, хотя Капан – маленький город и любой украденный ковер или телевизор рано или поздно где-то обнаруживался. Отец пару раз за ногу протащил воров от нашего дома до центрального перекрестка – метров триста. Но мародерство продолжалось, остановить это было невозможно. Геворг-ахперь подмечал квартиру, из которой выезжали жильцы, пробирался в нее и связывал все вещи в один большой неподъемный кулек: техника, обернутая в одежду, одежда – в шторы, и так далее. Затем, аккуратно постелив газету, брат откладывал кучу говна в каждой комнате и – самое опасное – вывешивал над дверью квартиры с внутренней стороны дохлую крысу. Когда грабитель открывал дверь, крыса падала ему на голову. Однажды, когда Горгом-папа привез домой двухкассетный магнитофон, Геворг-ахперь попросил у него старый однокассетник для личных нужд – якобы в школе попросили, если у кого-то есть, то будем благодарны. На этот однокассетник брат записывал родительские ссоры под дверью поверх альбома «Ах, как хочется жить!» Аллы Пугачевой. И вот он рассказывает, что как-то раз, сидя на одной из высоких крыш и рассматривая окна пустых квартир, которые он предварительно нашпиговал говном и дохлыми крысами, увидел, как туда проникли подозрительные люди и быстро собирают ящики. Геворг-ахперь спустился вниз, забежал в подъезд, забрался на один этаж выше и включил запись с родительской руганью на полную громкость. Грабители испугались, пулей ломанулись к выходу и убежали, так ничего и не украв. Всего, как говорит Геворг-ахперь, он следил за двадцатью квартирами, на большее его не хватало, а одноклассники в школе отказывались ему помогать, потому что «были шугаными и ботаниками». Кассету ему за все время пришлось включить три или четыре раза, но каждый раз эффективно. Раз в неделю брат обходил квартиры, развешивая заново дохлых крыс и мышей: многие грабители не лезли туда, потому что обнаруживали их. Видимо, не от перетаскивания умерших собак и кошек, но от Геворга-ахперя, носившегося с дохлыми крысами, я подцепил лишай, и меня пришлось обрить наголо. Сначала травмы головы и руки, потом опять руки, и вот новая напасть – я чувствовал себя униженным и плакался Беле-маме: «Ну вот почему я ничего не делаю, но все беды на меня, а Геворик везде носится, но с ним ничего не происходит?!» Мать тогда сказала только, что я умный зато и буду интеллигентом, а брат только сильный и кем он будет, этого никто сказать не может. III В конце 1991 года в городе одновременно появились Геворг-хопарь и дед Офсаны Сардар. Дядя в очередной раз приехал, чтобы забрать меня и Геворга-ахперя в Москву, урезонить Горгома-папу и заодно самоутвердиться, а Сардар – чтобы под конец жизни поговорить с семьей. Никто Геворга-хопара не ждал. «Всем, и твоему отцу тоже, – говорит Бела-мама, – было наплевать, что с ним, как он, зачем он. Главное, что он сделал, – прислал боеприпасы. А вот приехал он, конечно, зря». С Геворгом-хопарем некому и некогда было общаться, все либо кого-то спасали, либо отгружали стекло или помидоры-огурцы на продажу. «Твой дядя только говорил "Понимаешь ли, в чем дело", а человек уже на другом конце перекрестка какого-нибудь несчастного со столба успевал снять», – иронизирует Бела-мама. Геворг-хопарь помаялся, поссорился с Горгомом-папой, но потом нашел себе занятие. И отца разозлило, что дядя околачивается около нашего дома, где, только завидев кого знакомого, тут же садился тому на уши и плел хитрую ересь о том, что Гарегин-папи строил большие кинотеатры, которые теперь надо всем городом восстанавливать, а то их, как в газете пишут, скоро зачислят в реестр ЮНЕСКО. Кто-то, конечно, отмахивался от дяди и шел себе дальше по важным делам, но находились и люди, готовые часами слушать Геворга-хопара и даже больше – со всей серьезностью потом пересказывать его байки. Эти рассказы доходили до старейшин города, и из-за этого Геворга-хопара, а вместе с ним и всю нашу семью считали врунами и подлецами. Терпение Горгома-папы лопнуло, когда выяснилось, что вечером 31 декабря 1991 года Геворга-хопара пригласили в студию местного телеканала «Капан ТВ», где разговор зайдет о возможностях сохранения традиций, морали и всего остального в военное время. «Как только ты зайдешь в эту, блядь, студию, считай, у тебя, блядь, брата нет!» – кричал на брата брат. «Как только я зайду в эту студию, ты поймешь, понимаешь ли, в чем…» – «Да пошел ты на хуй!» – не дав брату договорить, орал Горгом-папа. «Не ори на меня! Я тебе старший брат, в конце концов!» – «А будешь гондон, в конце концов, если зайдешь туда!» Проблему, как и ожидалось, разрешила Бела-мама, уговорившая Горгома-папу пойти с Геворгом-хопарем в телевизор и наступать на ногу под столом, если будет казаться, что дядя начинает нести околесицу. Целый день 31-го числа Геворг-хопарь готовился к предстоящему интервью, где общаться ему предстояло целый час – с 21:00 до 22:00, с небольшим перерывом на новости – с ведущим программы и Сардаром, который совсем недавно вернулся из Соединенных Штатов, но помнил всю историю Капана, поэтому был как бы оппонентом дяде. Ровно в 22:00, на час позже запланированного, началась программа «В студии с Геворгом Геворгяном и Сардаром Маркаряном» – тем вечером бомбили, из-за чего слетела сетка вещания. Геворг-хопарь сначала рассказал, что доставил для нужд города несколько машин сухого молока плюс бронежилеты и сапоги, которые были отправлены ранее. Сидящий рядом Горгом-папа, одетый по-простому, в какую-то холщовую рубашку, молчал про то, что сам он большую часть овощей и фруктов, выращиваемых в его теплицах, отдает городу, что половину теплиц уже пришлось расформировать, потому что стекло с них ушло Капану, что он доставал не сапоги, а «калаши» и снайперские винтовки для партизанских отрядов. В этом, как говорит Бела-мама, была разница между отцом и дядей: Горгом-папа никогда ничего не говорил, если его не спрашивали, Геворг-хопарь же отвечал даже на вопросы, которые ему никто и не собирался задавать. После этого Сардар рассказал историю Капана, которая была поддержана целой слайд-презентацией с прыгающими изображениями, то рассыпающимися на экране, то собирающимися наподобие пазлов – видеомонтажер использовал все самые чудовищные эффекты, чтобы придать скучному рассказу девяностолетнего старика яркость. Сардар завел речь о западных воротах на въезде в город. Там, как знали все капанцы, на горе стоит медведь, держащий в зубах ключ от города. «И именно оттуда начинается граница Капана, – уверял Сардар. – До медведя – территория Азербайджана, и она должна быть ему возвращена». Ужас что началось после этого: бешеная слюна появилась в уголках рта ведущего, Геворг-хопарь расстегнул почти все пуговицы на своих фирменных одеждах, а Горгом-папа нервически стучал пяткой под столом – началась дискуссия по вопросу границ города и страны, самая волнующая тема для любого армянина. Минут через пять Сардар уже молчал, а вот ведущий и дядя продолжали возмущаться, говорить, что «это ни в какие ворота, что именно ворота – границы города, а с ними и, понимаешь ли, в чем дело, страны, кому пришло в голову таким образом ставить вопрос? Ведь никто в это даже не поверит, потому что это такая ложь, как… брат, понимаешь ли, в чем дело, ты сейчас очень больно ударил мне по ноге!» – и так до полуночи, когда уже режиссер эфира проник в кадр, чтобы сообщить, что программа, к сожалению, окончена. Но и тут произошла техническая ошибка: официальную картинку с новогодним обращением Левона Тер-Петросяна, вывели, а вот звук оставили студийный, поэтому весь Капан еще выслушал: «Ты гондон! Ты просто большой, редкий, конченый, жирный и ублюдский гондо-о-он!» – орал за кадром Горгом-папа на Геворга-хопара, что иногда даже попадало в липсинг президента. «Гондон, гондон!» – кричали безудержно я и Геворг-ахперь под бой курантов, а Бела-мама сидела одна за праздничным столом и плакала. Глава 51 Языка закон сурово заковал звук в буквы слова На следующий день оскорбленный (настолько, что после эфира ушел встречать Новый год к дедушке Григорию) Геворг-хопарь уехал в Москву. До отъезда он зашел к Беле-маме в музыкальную школу, чтобы рассказать, как ему плохо живется: после августовского путча строительные бригады разбежались кто куда, ему пришлось обратиться за помощью к друзьям, которые создали компанию – «Концерн МАКС». (По одной версии, эта аббревиатура расшифровывалась как «монолитная архитектура, комплексное строительство», по другой – это были первые буквы имен членов семьи Самвела Цатуряна: детей – Мефистофель, Арий, Король – и его самого – Самвел; дядя называл эту компанию «Концерн МАРКС», потому что реальными делами в нем рулила жена Самвела Рита.) И чтобы достроить обещанный Горгому-папе дом в Малаховке, дядя согласился работать на университетского друга. Бела-мама выразила надежду, что братья обязательно еще помирятся, – да так дядя и уехал, сказав еще, что от него ушла первая жена Надя, от которой у него двое детей (Горгом-ахперь и Фаина-кхуйрик [44] ), была почти что вторая жена Оля, но ее дочь (Настю-кхуйрик) он за свою никогда в жизни не признает («потому что зачала она ее, когда ко мне еще окончательно, понимаешь ли, в чем дело, не пришла, а от него – не ушла»), а сейчас он с некой Карине, которая беременна мальчиком, – и он так любит свою третью и, наконец-то, на радость Сати-тати, армянскую жену, что назовет сына Кареном. А вот Горгому-папе было наплевать на проблемы старшего брата – утром первого января 1992 года он, как всегда, проснулся после полудня, разбудил меня, сделал нам яичницу, после чего взял меня с собой на, как сам выразился, «самую деловую встречу». Пока мы ехали, отец объяснил: он против того, чтобы люди уезжали из города, но едем мы в дом к городскому старейшине, который очень даже за то, чтобы люди из Капана уезжали, потому что он – «демократ». «У этих, кто хочет уехать, первый самолет в конце года сбили, и они хотят, чтобы теперь я помог людям уехать, но я не хочу. Я – против, он – за отъезды. Но он – городской старейшина, так что мы зайдем, приличия ради попьем чай, выслушаем, скажем свое "нет", ты как мой партнер, – подмигнул мне Горгом-папа, – добавишь что-то, например "Никогда этому не бывать", мы спокойно встанем из-за стола и пойдем. Все останутся при своих, никто не будет обижен». Помню, как я, воодушевленный и восторженный, всю дорогу репетировал в боковом зеркале машины, как встану и скажу свое решительное «Никогда этому не бывать». Когда приехали на место, мне уже казалось, что я довел эту фразу до кинематографического совершенства, прибавив еще перенос спички во рту из одного уголка губ в другой с характерным наглым причмокиванием. Когда мы зашли в дом, выяснилось, что в гостиной сидит еще и Сардар. О нем нужно рассказать подробнее. И дополнительно уточнить, что всю информацию об этом человеке я взял из последней главы его книги «Великие армяне. Армяне великие». Всего книга состоит из пятидесяти глав, где Сардар выступает летописцем, прославляющим армянский народ, который, как выясняется из его 800-страничного труда, изобрел самые важные вещи на свете: письменность, животноводство, обувь, деньги, электричество, пенициллин, теорию относительности, атомную бомбу, фольгу, застежку-молнию, пенопласт и много чего еще. Главная идея его книги (цитирую): «Армяне, являясь изобретательным и, безусловно, гениальным народом, подарившим нам то, без чего невозможно представить сегодняшнюю планету Земля, по злому умыслу мирового заговора оказались в тени истории, порабощенные и преданные забвению. Основная причина – глобальное еврейское лобби. И моя цель – восстановить справедливость: назвать истинные имена и воздать почести». Согласно Маркаряну, за Пинкусом, Будкером, Дассо, Теллером и прочими евреями стояли менее пробивные армяне, которых бросали на произвол судьбы или использовали их светлые головы за несопоставимо маленькую плату или вовсе ночлег. Книга вышла в 1983 году в армянском самиздате. На союзном уровне книга вызывала опасения, потому что для армянского самосознания она попадала точно в цель, а вот для советского человека была, конечно же, вредной, работая на возвеличивание только армянской нации. В сорока девяти главах Маркарян каждый раз находил безвестного армянина, стоявшего за спиной у известных евреев, присвоивших авторство прорывных изобретений в истории человечества. В последней, пятидесятой главе Сардар говорит о собственной скромной персоне, противопоставляя себя Льву Термену, который, согласно мнению армянского исследователя, сам ничего не придумал, присвоив себе его изобретения. Начинается глава с того, что Сардара едва не расстреляли в революционные годы, но затем он получил работу в Физико-техническом институте, где познакомился с Терменом, который, будучи старше его на пару лет, все изобретения, сделанные в этой лаборатории, приписывал себе, убеждая коллег, что коллективное авторство невозможно защитить перед партией, где важны личные знакомства. В середине 20-х Сардар, сменив фамилию на Маркаров, оказался в кремлевском кабинете, где ему довелось пожать руку Ленину, – здесь Термен и вождь делали пассы руками вокруг антенны терменвокса, который якобы придумал сам Сардар. Им аккомпанировала на рояле секретарь Ленина Лидия Фотиева, с которой у Маркарова была недолгая, но пылкая связь. Та была старше его, быстро отшила, но устроила на работу в Кремле, где Сардар занимался вопросом оживления человека, и ему принадлежала идея заморозки тела Ленина, но в этом ему было отказано. Позже в Четвертом управлении штаба РККА, которое занималось разведкой, решили, что Сардар, оказавшись не у дел, мог бы поработать на благо отечества, и его отправили в Германию – наблюдать за работой над совершенным человеком. Воспользовавшись вылазкой за рубеж, Сардар вскоре, без согласия с линией партии, уехал в США к Термену, где тот, получив разрешение от советских властей, основал в Нью-Йорке фирму Teletouch, занимавшуюся производством терменвоксов. Нередко появлялись Эйнштейн (за которым стоял армянский серый кардинал), аккомпанировавший Термену на скрипке, и Чаплин (который якобы на четверть был армянином), у которого Сардар выцыганил трость. Сардар изобрел металлодетекторы, которые Термен представил американским властям и которые вскоре взяли в эксплуатацию в тюрьме «Алькатрас» и в хранилище золотого запаса Форт-Ноксе. Когда Маркарян попросил поставить на изобретении двойное авторство, Термен разозлился и выгнал его из лаборатории. Уходя, Сардар разобрал устройства в студии, которые использовались как прикрытие для встреч чекистов с агентурой, и вскоре Термена раскрыли как шпиона, но не сдали в тюрьму, а заставили работать и на американскую сторону. В середине 30-х годов Сардар вернулся и пошел на работу в службу безопасности Большого театра, где в один день лично, после выхода статьи «Сумбур вместо музыки», откачал Шостаковича, которого хватил сердечный приступ, и дал затрещину Мейерхольду, выпалившему в сердцах перед труппой, что готов придушить вождя. Термен в то время женился на темнокожей балерине Лавинии Уильямс и прожил с ней несколько лет, но агенты советской разведки, прознав о двурушничестве, заставили его вернуться в СССР. Он приехал, так и не сумев привезти любимую Лавинию (ему сказали, что она приедет позже, но обманули). По приезде на Термена состряпали обвинение в причастности к фашистской организации и отправили на восемь лет в лагеря. Как описывается в книге, Сардар привлек Термена к организации убийства Кирова, но тот не смог справиться со своей частью плана. В это же время в «Правде» вышло очередное постановление о врагах народа и там значилось «С. Макаров» – так из-за корректорского пропуска одной буквы Сардар смог избежать кары судьбы: он знал, что попал в список врагов из-за давней связи с Фотиевой, эти отношения не нравились Сталину. В День независимости США 4 июля 1945 года делегация советских пионеров торжественно вручила послу США в СССР Авереллу Гарриману красивое деревянное панно с изображением орла. Только через семь лет в этом подарке обнаружили непонятный металлический цилиндр с мембраной и штырьком в виде передатчика. На него из дома напротив направлялся высокочастотный импульс, через который можно было слушать разговоры в кабинете посла. За придуманное устройство «Буран» Термен в 1947 году был удостоен Сталинской премии первой степени, и в том же году его выпустили на свободу, – это, по словам Сардара, он сам переложил авторство изобретения на Термена, чтобы спасти его от тюрьмы. Выйдя на свободу, Термен попросил у чекистов о мести – так Сардар, пустившись в бега, оказался в Капане. В органах Термен проработал до середины 60-х, ничего не придумал в одиночестве, его отправили на пенсию, дав должность настройщика в Московской консерватории. Это же время, с середины 40-х по конец 50-х, Сардар пробыл в Капане, где обзавелся семьей, работал монтером на ламповом заводе и успел родить отца Офсаны, прежде чем нашел возможность вновь улететь в США. Там Сардар, мстя Термену за реванш, имел тесные отношения с его женой-балериной. А узнав позднее, что тот спокойно занимается музыкой в Москве, инициировал статью в «Нью-Йорк Таймс», где говорилось о том, что Термен жив и здоров (в Штатах считали, что он умер в конце 30-х). Руководство консерватории испугалось внимания к своему сотруднику, выгнало Термена, а его разработки отправили на свалку. Тогда же Термену впервые за тридцать лет написала Лавиния (в Союзе у Термена были другая жена и две дочери). Шифровкой в этой любовной переписке (продолжавшейся до начала 90-х, пока Лавиния не умерла) Сардар передавал в СССР данные по компьютеру Apple II, на основе которых в начале 80-х в НИИ вычислительных комплексов начался выпуск персональных компьютеров «Агат». На исходе советской власти Термен написал Сардару письмо с просьбой забыть все обиды и дать ему возможность выехать из страны. Великодушный Сардар, чувствуя власть над «ничтожеством», умолявшим его о пощаде, смилостивился и организовал тому турне – Термена приглашали с лекциями в Европу, а потом и в Стэнфордский университет. А Сардар, устав от одиночества и ощущая свою победу над Терменом, вернулся в Капан, где воссоединился с армянской женой. Здесь он и написал книгу об армянских изобретателях. А потом стал летописцем всех армян: он досматривал все зарубежные фильмы, чтобы, прочитав титры до конца, переписать в тетрадку каждого упомянутого в них армянина. Мало-мальски значимый армянин обязательно попадал в его каталог, который продолжал идею «Великих армян», – как доказательство того, что армянский народ порождает в общей массе только талантливых людей. И вот в начале 1992 года Сардар, человек, пожавший некогда руку Эйнштейну и давший затрещину Мейерхольду, сидел с тростью Чаплина передо мной и Горгомом-папой и говорил: «В городе не осталось молодых людей, а в конце 1991-го сбили первый самолет, взлетающий в сторону границы с Азербайджаном. Горгом-бала, я понимаю, ты не хочешь, чтобы люди из города уезжали, но помоги мне. Я знаю, у тебя есть люди, которые сейчас в горах. Нам нужна их помощь. А ты можешь вписать свое имя в историю страны. Нужно перекопать гору рядом с аэропортом. До сих пор, объясняю, самолеты взлетали в сторону границы, но если мы перекопаем гору, под которой стоит аэропорт, то самолеты могут идти на посадку и взлетать с другой стороны – в облет границы и бомб. Прошу тебя, Горгом-бала, отзови партизан, выдай нам технику, помоги перекопать гору». И вот я со спичкой во рту застыл в ожидании, когда Горгом-папа скажет «Нет», а я скажу свое «Никогда этому не бывать», перекину во рту спичку, встану и выйду вслед за отцом. А отец сидел и молчал, и я не знаю, о чем он думал: то ли о том, что если передвинуть гору, то через аэропорт можно организовать грузовые поставки овощей на юг России (был такой план); то ли о том, что Сардар все-таки пожал руки Ленину и Сталину и отказывать ему глупо; то ли о том, что если перекопать гору, то люди увидят, насколько он сам благороден, проникнутся к нему, и именно это убедит их остаться в городе; то ли о том, что сама идея перекопать гору – дикая и сделать это стоит хотя бы потому, что это может быть весело. Горгом-папа чуть-чуть подумал и сказал: «Хорошо», а я, готовый сказать «Никогда…», поперхнулся спичкой – и все взялись за меня. Когда я пришел в себя, передо мной сидела самая красивая тогда девушка на свете – Анаит (дочка погибшего Григория и внучка погибшего Артура), а рядом с ней стояли все остальные – Горгом-папа, живой Григорий и Сардар. Как только все увидели, что я в порядке, то ушли обсуждать детали перекопки горы, а я остался с Анаит, мило шептавшей, что когда захлебываешься, то начинаешь заикаться, поэтому мне сейчас жизненно необходимо читать скороговорки. Так мы и сидели несколько часов вместе, выкрикивая «Тцавтце Тцатуры тцары тцырелись тциты тцыртец Тцавтце Тцатури тцетцракин» (перевод: «Дед Тцатурь загибал ветку, а в это время птица накакала ему за воротник») и пр. Когда Горгом-папа все-таки наладил дело перекопки горы за аэропортом, мы с ним часто захаживали в дом к живому Григорию, и тут уже я читал Анаит «Легенды и мифы Древней Греции», а она мне «Муми-троллей». На мой вопрос, зачем люди выкапывают гору рядом с аэропортом, и Горгом-папа, и Сардар, и живой Григорий отвечали: «Ищут приданое, чтобы ты женился на Анаит». Я считал бы за счастье на ней жениться и без него, но, пока взрослые тянули время, мы с Анаит успели в ее комнате поцеловаться. А через несколько недель бомба угодила в их дом и в живых остался только один Григорий. В ту ночь, когда Горгом-папа сообщил, что Анаит умерла, я, чтобы не сойти с ума, сидел на краю кровати в своей комнате, шептал скороговорки и настолько занервничал, что возбудился и кончил. Глава 52 By rights you should be bludgeoned in your bed [45] Наше с братом поведение стало настолько неадекватным из-за войны, что Бела-мама твердила Горгому-папе, что нас надо вывезти в Москву. На что отец, занимающийся сдерживанием населения, вывел ее на улицу и показал молча, что наш дом все еще стоит нетронутый. С братом мы спали в одной кровати, и ему пришлось сносить мой онанизм, которым я занимался, лежа с ним под общим одеялом. Когда он просил прекратить эти дерганья, я отвечал, что не могу, потому что искусан комарами. Он отвечал, что в доме нет комаров, а я – что наоборот: он везунчик, а кусают только меня. Брат раздражался, накрывал голову подушкой и отворачивался. Еще я бегал по городу, чтобы где-то уединиться для рукоблудия, которым занимался по десять-пятнадцать раз в день. Геворг-ахперь, натыкаясь на меня, изображал, что его сейчас вырвет, и убегал прочь. Горгом-папа поддержал инициативу Сардара по выкапыванию горы, расположенной впритык к местному аэропорту, – и были возобновлены гражданские перелеты в Ереван. Разумеется, большинство горожан не увидели за этим скрытого жеста: Горгом-папа-то думал, что все признают, что он благородно позволяет трусам, если они хотят, сейчас же сбежать из зоны боевых действий, но многие, чьи родственники, когда аэропорт был закрыт, уехали из города на машинах, рассказывали, что умысел моего отца был в другом – он хотел наладить грузовые перелеты, чтобы транспортировать местные бобовые в Таганрог, где у Геворга-хопара был Вруйр, заинтересованный в такой сделке. Всем было сподручнее уличить моего отца в лицемерии и предъявлять претензии в том, что он на войне пытается быть бизнесменом и гнусно зарабатывать. Горгом-папа, который никогда не комментировал свои действия, а от каких-либо дебатов или упреков просто уходил, и на этот раз не стал никого ни в чем переубеждать – лишь попросил у всех прочих капанцев не скрывать лицемерно припрятанные еще со времен Спитакского землетрясения алюминиевые бочки с сухим молоком. Такая дерзость многих взбесила, но отец сам первым вынес из дома восемь таких бочек – это была гумпомощь из Европы, которая не предназначалась для Капана, но была некогда доставлена сюда по ошибке. Жители города, разумеется, проигнорировали мысль, что стоило бы тогда (в 1989 году) отправить груз по назначению, и до сих пор все стыдливо молчали об этом коллективном воровстве и наживе на чужом горе, потому что все же были в этом замешаны. Более того, Горгом-папа каждую субботу собирал отцов города в ресторане «Ско» на вечеринки, где шампанское лилось рекой, а в секу проигрывались и выигрывались баснословные суммы. На одну из таких вечеринок Горгом-папа смог затащить Аркадия Андреасяна, легендарного игрока ереванского «Арарата», что было также призвано показать, что война не помеха для нормальной жизни. За приезд Андреасяна отцу пришлось выложить порядка тысячи рублей, но оно того стоило: великий футболист, выпивая и щупая местных девочек, подарил многим ощущение беззаботности и вселил в них какую-никакую надежду. Капан, находящийся в горной чаше, никогда не был режимным городом или стратегически важным объектом – здесь не проходило важных торговых путей, и, кроме молибдена или урана, тут нечем было разжиться. Но люди, понимая, что Азербайджан вряд ли будет нас захватывать, тем не менее убегали из города пачками – уже к началу 1992 года десять тысяч работоспособных граждан (оставив престарелых родственников, не желавших привыкать к другой жизни) навсегда уехали, не поверив уговорам Горгома-папы и его единомышленников. Отъезд почти половины городского населения – это был сокрушительный удар для отца. Даже те, кто поначалу сами вызывались устроить из своих квартир военные склады, спустя какое-то время возвращали обратно все бутылки со взрывчаткой, «калаши» и патроны и уезжали. Они извинялись, говорили, что устали и не хотят жить в страхе, – и отец, понимающе и растерянно кивая, отпускал их с миром, говорил: «Ничего страшного, это твой выбор», а потом приходил домой, садился на кухне за стол, накрытый синим в клеточку коленкором, и, сжав в кулаках собственные волосы, протяжно стонал. На помощь отцу пришел Сардар, зауважавший отца после раскопок горы. И пусть намерения у него были кардинально противоположные, он решил помочь Горгому-папе еще раз утвердить авторитет у жителей Капана и снять с себя все подозрения в желании нажиться на горе других. Дело в том, что по вопросу урана в городе была вражда двух мнений: одни считали, что, хотя Капан и так является промышленным городом, урановые месторождения нужно развивать, чтобы получить больше рабочих мест; другие же (в том числе и Горгом-папа) считали, что город должен развиваться за счет сельского хозяйства, а вот урановые руды – это ненужное внимание и их разработка может привести только к тому, что в город приедет много русских, которые займут эти рабочие места, что грозит только одним – в Капане, как и в Степанакерте во время землетрясения, откроется вытрезвитель, что вообще-то стыд и срам. Решив пресечь урановые разработки, Горгом-папа и Сардар встретились с Катком, главным идеологом этого начинания, но тот прикинулся шлангом и факт переговоров с дирекцией молибденовых шахт отрицал. Плечами пожимала и дирекция, поклявшаяся всем армянским молибденом, что ни за что не позволит такому ужасу состояться. Тогда на помощь пришел Ско, который, как оказалось, в своем ресторане организовал систему аудио– и видеонаблюдения. И буквально через несколько часов после отъезда Андреасяна Каток был замечен в ресторане «Ско» с подозрительными людьми. Речь шла о погрузке нескольких тысяч тонн щебня, который планировалось транспортировать в окрестности Еревана, – и оформить сделку должна была дирекция молибденовой шахты. Ребята-с-моста нашли самого щуплого среди переговорщиков, и, чтобы разговорить парня, Горгом-папа потихоньку прижигал его утюгом. Тот раскололся, но уверял, что речь идет лишь об огромной скидке по транспортировке щебня, а про уран он ничего не знает. Видя, что дело попахивает расхищением районного бюджета, Горгом-папа, держа утюг над головой этого посредника, заставил того позвонить в дирекцию молибденовых шахт: тем людям этот несчастный должен был сообщить о том, как продвигаются переговоры с Катком по поводу щебня. Во время этого телефонного разговора почти никто ничего не понимал – мало того, что сама сделка была мутной, так и лексика, и профессиональные термины были слабо поняты: Ско помнит, что они долго не могли договориться о какой-то «лещадности», «фракции» и переводе коэффициентов. Неожиданно директор молибденовой шахты спросил у посредника, готовы ли у Катка условия соглашения по урану, наступила пауза, связь пришлось оборвать. Ситуация осложнялась еще и тем, что посредник плакал: если Каток узнает, что он с ними общается, то уроет и его, и его детей. Подставлять дальше бедолагу отец не захотел, поэтому велел Ско, который славился тем, что умел менять голоса и чревовещать, позвонить на шахту и вытянуть из директора больше информации – проблемой оставалась терминология, и поэтому всю ночь Ско листал книжки, чтобы понять, чем лещадность отличается от фракции, а утром следующего дня он и Горгом-папа встретились у нас дома, чтобы позвонить в дирекцию шахты и записать хоть что-нибудь компрометирующее. Для записи разговора отец использовал магнитофон, подаренный Геворгу-ахперю, и кассету, которая находилась в деке. Держа посредника рядом и на ходу консультируясь с ним, Ско, говоря не своим голосом, смог выбить из директора всю подноготную: оказалось, что щебень, предназначенный для местных нужд, он отдавал за бесценок на сторону и деньги забирал себе, а вот про уран он ничего не сказал. Взяв с собой магнитофон и кассету, ребята-с-моста поехали в Ленгрупу, зашли в кабинет к директору и включили запись. Затем отец сказал, что если эту запись отдать в милицию, то тому впаяют как минимум пятнадцать лет тюрьмы за коррупцию, так что лучше сейчас же поведать о том, что он собирался сделать с ураном. Испугавшись, директор рассказал, что Каток и его соратники планировали через левую фирму приватизировать государственные шахты, а имея такие ресурсы, начать со временем разработку урановых руд. Отец вышел на Катка, и этот вор в законе, понимая, что возможна буча вокруг шахт как на общественном уровне, так и на правоохранительном, предложил ему половину в доле будущего предприятия. Горгом-папа отказался от олигархических перспектив. Более того, явно блефуя, он пригрозил Катку, что если еще раз услышит о том, что тот хочет разрабатывать в Капане уран, то отравит всю пищу в гостинице «Зангезур», напичкает взрывчаткой все местные такси, и шлюхи Катку будут попадаться только сифилитичные. Каток, покрутив пальцем у виска и сказав на прощание, что рано или поздно уран в Капане будет разрабатываться, уехал. Вскоре коррупционную схему прикрыли, с должности сняли директора молибденовых шахт и про уран никто больше не заикался. Такой поворот событий обрадовал тех, кто остался в городе: ничего нового, военное положение, но это был знак того, что капанцы отстаивают интересы Капана. Единственной глупостью, сделанной отцом, пока он разоблачал жуликов, было то, что кассета, на которую он записал переговоры между Ско и директором молибденовых шахт, оказалась той самой, на которую Геворг-ахперь записывал его ссоры с Белой-мамой. И когда брат обнаружил, что отец ее возвращать не хочет, то разозлился. «Он испортил одну мою кассету, тогда я испорчу все остальные!» – заявил Геворг-ахперь. И пока я читал книжки, брат круглосуточно сидел перед телевизором и, включив местный канал, записывал поверх отцовской аудиоколлекции, состоящей из всего мирового рока и популярных песен того времени, скучнейший бубнеж местного телевидения. Глава 53 Бога нет, у него обед Вскоре Геворгу-ахперю стало скучно сидеть дома и портить отцовские пленки, поэтому он убежал в видеопрокат, находящийся в центре парка аттракционов. Оттуда он притаскивал фильмы с Чаком Норрисом и Брюсом Ли, которые мы за день отсматривали, а потом брат их возвращал и приносил новые. Где-то через пару недель брат, в очередной раз застукав меня за рукоблудием, но не придав этому особого значения, позвал с собой в одну из охраняемых им квартир, где, как он сам выразился, «непонятная ситуация». Оказалось, что в квартире, которую Геворг-ахперь считал брошенной, есть старая молчаливая женщина, лежащая на кровати рядом с трупом мужа и поющая ему песни. «Она постоянно мне говорит: "Уходи отсюда, уходи, пожалуйста", – таинственно рассказывал мне по пути брат. – Но как "уходи", если она лежит с мертвецом?» В двухкомнатной квартире, находящейся несколькими этажами выше в том же подъезде, что и квартира Ско, и его ресторан, на всех окнах были задернуты шторы и гнетуще пахло экскрементами, кровью и тухлятиной. В первой комнате и на кухне были сложены коробки с вещами; во второй же были как раз они – труп мужчины с впалыми щеками и женщина, коконом обнимающая его, скрывающая свое лицо под его головой и угрожающе шепчущая без остановки одну и ту же фразу: «Уходи отсюда, уходи, пожалуйста». Они были накрыты темным покрывалом, и только по жилистым рукам с толстыми венами и пигментацией, на которые светил фонариком Геворг-ахперь, можно было понять, что она старая. «Надо их спасти!» – шепотом орал Геворг-ахперь, пытаясь оторвать женщину от трупа ее мужа. Я его еле успокоил: «Да подожди ты». И обратился к женщине: «Вам помощь нужна? Вас надо спасти?» Женщина только промычала «Уходи отсюда», а брат двинул мне по лбу и оттолкнул: «Тупица, конечно им надо помочь! Зачем бы иначе я тебя звал?» – и опять взялся разнимать эту пару. «Ты же не спросил, нужен ты тут вообще», – сказал ему я. Эти слова взбесили Геворга-ахперя, он повернулся ко мне и сурово посмотрел в глаза: «Люди умрут, квартиру ограбят, а я так и буду стоять в сторонке, ты так предлагаешь?» – «Я не знаю, как я предлагаю, но я знаю, что они не хотят, чтобы ты им помогал». Геворг-ахперь тогда еще суровей посмотрел на меня, но потом повернулся к лежащей женщине. «Вы хотите, чтобы я вас спас?!» – крикнул он ей в лицо. Та в беспамятстве повторяла: «Уходи, пожалуйста». Брат повернулся ко мне: «Она не отвечает на мой вопрос. Она должна сказать либо "да", либо "нет". А то так она не очень в уме, когда орет, чтобы мы ушли, не находишь?» – «Так а что, – встрял я, – если человек хочет умереть?» – «Кто это хочет умереть?» – «Может, она хочет?!» – «Тогда она неправа и ее нужно спасти!» – «А если ей это не нужно?» – «Значит, это нужно мне!» – крикнул мне в лицо брат все тот же аргумент, который предъявил мне, когда я не решился в младенчестве жениться на Офсане. У меня немедленно сработал рефлекс, я сказал: «Я ухожу и не буду тебе помогать». И пока я шел до входной двери, услышал в спину: «Давай-давай, вали, нытик-пианист!» Вечером Геворг-ахперь пришел домой, но на мой вопрос, что он в итоге сделал со старой женщиной, ответил: «Чтобы это узнать, тебе нужно укусить мою какашку до крови. А как ты по-другому это узнаешь? Только укусив мою какашку до крови!» У меня разыгралось любопытство, и на следующий день я сам пошел в квартиру, где старая женщина лежала в обнимку с трупом мужа. В их комнате стояла нестерпимая вонь, еще сильнее, чем была день назад, и копошились мухи. Я медленно зашел к ним и долго стоял, пока глаза не стали в мрачной темноте различать очертания. Первое, что я заметил, вглядываясь в это пространство, было говно на расстеленной газете в центре комнаты. Прошло еще минут десять, и я все-таки заговорил. «Добрый день, вы еще там?» – сказал я, но ответа не последовало. Я постоял молча, потом еще раз сказал: «Я не сделаю вам ничего такого, чего вы не хотите», и мне опять не ответили. Делать было нечего, но мне, несмотря на зловоние, не хотелось уходить, поэтому я придумал: «Давайте я вам расскажу про Париж и вы просто послушаете, вам, может, понравится». Я стал рассказывать про Собор Богоматери, про Лувр, про сад Тюильри – все, что я вычитал из альбома. Когда я закончил, то сказал, надеясь на какой-то ответ: «Ну вот, вам понравилось?» Тут она неожиданно заговорила, хотя я ее не видел, потому что она была накрыта одеялом: «Когда Арам вошел в Берлин, то потом еще побывал в Париже». Я от восторга, что она заговорила, и от страха, что сейчас может произойти что-то невиданное, чуть с ума не сошел, но нашел в себе силы продолжить беседу: «Как это – "вошел в Берлин"?» – «А так, он на войне был». – «А вы?» – «А я не была». – «И вы не видели Берлин?» – «Нет». – «И Париж?» – «Нет». – «И Рим?» – «Нет». – «А хотите, я вам расскажу про Рим?» – «Нет». Дальше разговор явно не клеился, но уходить совсем не хотелось, тогда я сказал: «Арам – это ваш муж?» – «Арам – любовь моей жизни», – отрезала она, а я не знал, как поддерживать такого рода разговоры, поэтому сказал: «Воняет тут», и она не ответила. Я еще сказал: «Я могу надолго задержать дыхание и открыть все окна – и вам будет легче дышать», но и на это она не ответила. Правда, после долгой паузы сказала тихо: «Я умру вместе с ним». Я опять не знал, что сказать, поэтому спросил: «Скоро?» – «Что суждено, то суждено», – сказала она. «Но вы не скоро умрете». – «Умру». – «С чего бы это?» – «Я старая». – «Какая же вы старая? Я говорю шепотом и издалека, а вы даже не глухая и все слышите?» Ее это, видимо, развеселило, поэтому одеяло чуточку задрыгалось от ее сдавленного смеха, но потом все равно повисло неудобное молчание. Я еще потоптался под косяком, обдумывая, что сказал больше, чем стоило бы, но потом угомонился: «Я тогда пойду, но завтра опять приду вас проведать, хорошо?» Она снова промолчала, но, когда я уже собрался уходить, сказала: «Осторожней там на выходе, твой друг или кто он тебе – брат? – завесил квартиру крысами». Я вышел из квартиры, вдохнул на улице свежего воздуха и был горд собой, что до этого помогал людям по телефону, а теперь могу помогать им в реальности, что я им нужен, а им со мной не скучно, что мне удалось ее рассмешить. Но утром следующего дня в марте 1992 года началась массированная бомбардировка Капана: снаряды падали туда, куда не падали до этого никогда, одна из первых бомб снесла верхние этажи здания, где жила эта старушка с трупом мужа. Горгом-папа занялся доставкой еды и питья в подвалы. Город запаниковал, Бела-мама бежала обходными путями через дворы, держа на руках Геворга-ахпера, а я сидел на плечах у Горгома-папы и подгонял его, как лошадь. Нас в тот же день эвакуировали в бомбоубежище под стадионом, где нам предстояло прожить год с лишним. Глава 54 На всякий чих не наздравкаешься В бомбоубежище нам уже была выделена комната с перегородкой из оргалита, где по одну сторону стояла узкая раскладушка для родителей, а по другую сторону – такая же раскладушка для меня и Геворга-ахперя. Если мать с отцом спали лицом к лицу и тесно-тесно прижавшись друг к другу, то мы с братом спали валетом, но часто среди ночи кто-то из нас просыпался и, встав на карачки, спал, уткнувшись в собственные колени. В подвале, переделанном под бомбоубежище, было два длинных этажа, на каждом вдоль коридора – по 60–70 комнат; в каждой комнате жила одна семья, вне зависимости от количества членов. Вход в комнаты завешивался покрывалом, потому что не было ни ключей, ни дверей, а в самих комнатах стены были кирпичные, а пол бетонный. Кроме того, на каждом этаже были комната с телевизором и ряд комнат под разные нужды – кухня, продовольственный склад, душевая с одним умывальником, бытовой склад, где лежала куча матрасов, и игровая комната, где дети должны были, по идее Горгома-папы, хранить свои игрушки и развлекаться. Первое время, пока грохотали ракеты, мы носу никуда не показывали – ходили хвостом за матерью, которая долгое время чувствовала себя бесполезной, а теперь наконец-то нашла себе применение: помогала вновь прибывающим заселиться. Все должны были жить в равных условиях, считал Горгом-папа, поэтому мы сначала вели кого-то из новеньких в нашу комнату, показывали, как можно все грамотно обставить, потом шли на бытовой склад, брали матрасы, оргалит и раскладушки – и таким образом создавали аналогичные нашей комнаты по всему этажу. Мало кто жаловался, так что в одной из комнат с многодетной семьей и старыми родственниками могло быть до четырех перегородок, разделяющих спальные зоны. Попадались упертые, отказывавшиеся от раскладушек, они брали только матрас, считая, что завтра уже все прекратится и можно будет вернуться в квартиры, но чаще попадались такие семьи, которые с первого же дня притаскивали ковры из своих домов и стелили их на пол, приносили коробки с кухонной утварью и раздавали всем – в общем, понимали, что они здесь надолго. Слева от нашей комнаты заселился Ско; справа жил Титико с женой и дочкой; а напротив была семья моей одноклассницы Шушан, с которой жили ее отец, мать и старший брат, но его уже через пару дней вызвали в армию, – с ними мы не общались, но часто видели, как отец Шушан, пьяный, устраивает скандалы. Горгом-папа с ним несколько раз серьезно поговорил, после чего тот стал спокойнее, но все равно мог среди ночи начать на кого-нибудь кричать. Комната справа от Шушан долгое время была свободной, а слева жили наши соседи – Вазген с бабушкой и родителями. Комнату справа должны были занять родители мамы, но сначала они поселились в другом бомбоубежище, рядом со своим домом. Мы жили на нижнем уровне и часто слышали, что сверху люди больше орут и плачут. Бела-мама запретила нам туда подниматься, сказав, что не нужно путаться под ногами у тех, кто спасает жизни. После недолгих расспросов она, понимая, что лучше самой рассказать, поведала, что там работает медицинский пункт, куда приносят раненых. «А собак?» – спросил Геворг-ахперь. «А убитых?» – одновременно с братом спросил я. Бела-мама обняла нас крепко-крепко и, выдохнув, сказала: «Всех, кто пострадал, привозят сюда, но вам это не нужно – вы никак не пострадали, чтобы туда попадать! Пообещайте мне, что никогда туда не подниметесь!» Мы, конечно, пообещали, но соврали. Правда, сначала с нами приключилась ужасная напасть – завелись вши. В бомбоубежище и так не было никакой гигиены – мы забыли, что надо чистить зубы, мою голову мыли водой, которой до этого помыли голову брату, нижнюю часть тела, если везло, можно было помыть раз в две недели, а ногти дорастали до того, что мы их ломали на пальцах рук и ног. Бела-мама, конечно, боролась за нашу чистоту, но мы часто врали, говоря, что почистили зубы и вскипятили два чайника, чтобы помыться, что отдали наш обмылок попользоваться другим людям и постеснялись потом попросить назад. Но если маму можно было задурить, то от вшей избавиться не было никакой возможности. За их выдавливанием я тратил около часа каждый день, и все равно не чувствовал себя чистым. Зная даже, что уничтожил всех, все равно испытывал ощущение, что эти приставалы продолжают буянить на моем теле. Не перед войной, не даже перед развороченными телами, а перед вшами я пребывал в ужасе и со временем чуть не свихнулся, находя их на мошонке или под швом рубашки и постоянно подозревая, что где-то в заднице они все равно есть. Через месяц Горгом-папа высчитал новый алгоритм атак: в субботу вечером выстреливают формальные две-три бомбы, поэтому в этот день мы ходили в ресторан «Ско» мимо нашего дома, удостоверяясь, что он, хотя рядом и вокруг все разрушено, еще цел, а значит, из Капана мы не уедем. У Ско в комнатах, которые он построил для всех ребят-с-моста, тоже было укрытие – здесь нас угощали и мороженым, и лимонадом, позволяли бегать и прыгать, отцы играли в секу, матери о чем-то громко смеялись в углу. И сколько бы мы ни просили Горгома-папу переехать жить в «Ско», он наотрез отказывался. Бела-мама объяснила мне, что отец делал это потому, что перед всем городом должен быть таким же, как и все капанцы, которые были постоянно физически истощены и морально опустошены. Глава 55 Нормальным людям свойственна бессердечность У живущей по соседству с нами семьи моей одноклассницы Шушан всегда были проблемы: сначала сына забрали воевать, потом отец Шушан оказался не в силах нормализовать быт семьи, поэтому мама Шушан постоянно просила что-то у нас, поносила мужа, проклинала судьбу и чуть голову себе не разбивала о бетонный пол, распластываясь в попытках поблагодарить Бога за таких добрых людей на свете, как мои родители. Позже проблемы создала Шушан, взявшаяся учить мелкотню грамоте: она мешалась под ногами у взрослых, у которых были дела поважнее и не было никакого дела до образования детей. Кроме того, отец Шушан пил по-черному – с криками и разбирательствами потом по всему подвалу. Все и так жили в стесненных обстоятельствах, но на эту семью, казалось, свалились все тяготы мира – не проходило и дня, чтобы мама Шушан не заплакала; и постоянно им что-то было нужно: Шушан – ручки и тетрадки, ее маме – сковородка или блузка, отец находился в вечном поиске алкоголя. И соседи, конечно, уставали от причитаний и обещаний, что вот сейчас, скоро уже приедет сын с фронта и всем все возместит. Но уже через пару недель после отправки на баррикады пришло оповещение, что сын погиб, что стало еще одной проблемой для остальных: нужно было устроить похороны, всех утешить, дать еще что-то сверху, чтобы они успокоились. Горгом-папа, устраивающий семьи в бомбоубежище, был убежден, что помогать нужно тем, кому это нужно и кто этого достоин, а семья Шушан сама создавала себе проблемы и в глазах жителей подвала стала бомжатской до непотребства, и от них не было никакого толку. На следующий день после похорон брата погибла и Шушан: как поговаривали, она, так и не добившись того, чтобы взрослые помогли ей собрать ученические принадлежности, побежала в школу и на обратном пути попала под бомбежку. Смерть дочери с ума свела маму Шушан, которая первым делом, узнав о ее гибели, бросилась на нескольких жителей бомбоубежища, обвинив их в черствости: не выполнив простую просьбу ее дочки, все оказались виноваты в том, что произошло. Ее, как мог, пытался угомонить муж, который в эти дни стал даже смирнее, но и его старания оказались напрасными: через три-четыре дня после смерти Шушан умерла и ее мама – ее ночью хватил сердечный приступ, – и их похоронили в один день рядом с камнем их брата и сына. В день двойных похорон из бомбоубежища исчез отец Шушан, и многие думали, что он с горя напился или покончил с собой. Каково же было мое и Геворга-ахперя удивление, когда однажды, зайдя к Ско, мы увидели, что отец Шушан, сняв с себя штаны, сидит голый на раскладушке в комнате и ласкает обнаженную девочку Аллу. «Фу!» – крикнули мы и побежали доложить об этом Беле-маме. Она спокойно выслушала и отправилась с нами на верхний уровень, не заглянув за штору. Через минуту сверху прибежал Горгом-папа, вломился в комнату Ско и стал колотить отца Шушан. Мы оторвались от Белы-мамы и тоже побежали вниз. Через пару мгновений выбежал отец Шушан и понесся по лестнице на верхний этаж. За ним следовал мой отец – и они ненадолго скрылись из виду, после чего на наш этаж упал отец Шушан, сделал выдох и умер. Оказалось, что Горгом-папа, пытаясь схватить его на верхнем этаже, поскользнулся и ударился головой о его ногу, тот потерял равновесие и упал в лестничный пролет. Выяснилось, что Алла была сладкоежкой и подворовывала конфеты на продовольственном складе, где ее и застал отец Шушан, ночевавший в нежилых помещениях подвала. Он сам наведывался на склад, чтобы найти алкоголь. Там он встретил Аллу и стал ее шантажировать. Как в тот же день со слезами на глазах призналась сама Алла, он пригрозил, что расскажет ее родителям, что она ворует, если она не покажет ему то, что между ног. Он ее раздевал и трогал, повторяя, что если она откажется, то ее родители поверят ему, а не ей, мелкой сладкоежке. Всему бомбоубежищу было понятно, что Горгом-папа по неосторожности убил педофила, но злопыхатели настояли, чтобы было проведено следствие. Бела-мама рассказывает, что отец и так себе места не находил оттого, что убил человека, и то, что кто-то, оказывается, собирается его судить и помиловать, его взбесило. «Сыктирь!» – сказал Горгом-папа в пустоту, подражая Сати-тати. Поговорив с нашей мамой и обсудив, что ему в любом случае нужно побыть одному, чтобы прийти в себя после этого случая, Горгом-папа взял снайперскую винтовку и ушел партизанить в горы, где уже почти год функционировал отряд, укомплектованный его стараниями. В городе к тому времени осталась пятая часть населения. У Горгома-папы началась депрессия, из которой никто не мог его вытащить. Его планы были зачеркнуты и отменены: люди возвращали боеприпасы, бросая их ему под ноги, все считали отца убийцей и не боялись высказывать ему это в лицо. Несколько раз на него нападали с арматурой, чтобы отомстить за смерть подростков, которых Горгом-папа завербовал в партизанский отряд, – и сам отец никогда не отбивался, поэтому с ним постоянно рядом были Ско и Титико, выступавшие телохранителями. Горгом-папа ходил с потерянным лицом, продолжал отстаивать свою точку зрения, что город ни в коем случае нельзя оставлять, но уже обреченно и будучи готовым, что завтра ему перестанут верить, – все уедут, а он останется защищать Капан в одиночку. Так что убийство отца Шушан стало для него поводом, чтобы скрыться от всех и обдумать, что делать дальше. Раз в неделю-две наш бородатый отец, в молодости прошедший военную подготовку как снайпер, тайно возвращался в бомбоубежище, чтобы повидаться с нами и Белой-мамой. Матери он приносил белые грибы, найденные в горах, а перед нами с братом выкладывал прозрачный пакет с гильзами. На наш вечный вопрос «Пап, пап, сколько ты турок убил?» неизменно отвечал: «Сколько гильз, столько и убил». Гильз, надо сказать, было даже на глаз много, штук пятьдесят, и в моем воображении выстраивалась картина: целые отряды врагов торжественным маршем идут под дуло его винтовки, считая за честь умереть от его пуль. Мне было достаточно и отцовских рассказов, но неугомонному Геворгу-ахперю непременно нужно было собственными глазами удостовериться, что Горгом-папа укладывает врагов пачками. Поэтому однажды, через пару часов после того, как отец снова ушел партизанить, брат уговорил меня совершить вылазку на боевую точку. В тот день с утра мы прекрасно себя вели перед Белой-мамой, после чего, как только началась очередная бомбардировка, сказали ей, что будем в кинозале смотреть с бабушками сериалы. Как только ракеты перестали падать, мы вышли на улицу и побежали в сторону нашего дома, где надеялись у моста или дороги найти кого-то, кто подскажет, где воюет наш отец. На улице никого не оказалось, и Геворг-ахперь предложил забежать в ресторан «Ско». И тут нам прям сопутствовала удача: Горгом-папа еще не успел уехать на границу, а сидел вместе с Ско и обедал. Мы с братом скрылись за шторкой, дождавшись момента, когда друзья встанут проводить его. Они обнялись, а отец взял да и проговорился, что сильно задержался, а ведь его ждут в Нижин Анде. Мы дождались, пока Горгом-папа выйдет из ресторана, незаметно проскочили рядом с его друзьями, вышли на улицу и стали обдумывать, как бы нам тоже попасть в Нижин Анд. Геворг-ахперь придумал, где можно надыбать велосипеды, но я предложил просто пойти в сторону этого села – и, может быть, кто-нибудь нам встретится, кто довезет. Как только мы вышли за пределы Капана, перед нами затарахтел мотоцикл с прицепом. Водителем был сельский рабочий, охотно согласившийся нас подвезти, потому что мы, чумазые, не стали отрицать, когда он сам сказал, что нам, видимо, нужно старикам там помочь. В Нижин Анде было веселее. Село примерно из сорока домов находилось впритык к границе и, как мы с братом предполагали, должно было быть разбомбленным и разграбленным. Но в реальности там было так: куча грузовых машин, набитых ящиками с алкоголем, новые матрасы (такого качества, о котором мы в капанском бомбоубежище могли только мечтать), огромные банки с сухим молоком и упаковки окорочков – все это прямо на улице раздавалось жителям, выглядевшим самыми счастливыми людьми на свете. И еще помню: куча военных вокруг, но все без автоматов, в расстегнутой униформе ходят, смотрят на солнце и ковыряют ветками в зубах. Брат позже говорил: «Помнишь, как мы едем на этом тарантасе и я тебе такой: "Короче, заходим в село – и сразу по кустам и вперед гуськом"? А в реальности мы такие заходим, а там держать голову можно выше, чем где-то в городе, и жить можно так, как вообще нигде невозможно». Нас за шкирку схватил какой-то солдат, потребовав скрыться подобру-поздорову. Геворг-ахперь не растерялся, спросив у него, где тут можно найти Горгома. Тот посмотрел на нас удивленно: «Это того мрачного партизана?» – «Мы его сыновья. И сам ты мрачный!» – ответил брат. «Так он ни с кем не говорит, только и слышно от него, как винтовка громыхает». – «Где его найти?» – «Так он сейчас далеко, там, на откосе сидит, участок держит». Видя наши горящие глаза и намерение сейчас же побежать к этому откосу и увидеть, как наш отец держит участок, солдат добавил: «Все это не по закону, ваш отец – дезертир и диверсант, мрачный партизан он, вносит смуту своим отрядом в политику, так нельзя!» Тут солдат, видимо, заметил, что мы начали хмуро на него поглядывать, поэтому закончил мысль: «Но тут одна дорога, сядьте вон там у перекрестка, где гаражи, мы вам дадим поесть-попить, дождетесь отца своего, он все равно этой дорогой возвращается в лагерь». Мы, конечно, сели у гаражей и дождались, когда солдат вернулся к нам с двумя пакетами кефира и булками с маком. Но как только он отвлекся, мы, схватив выданное, побежали в сторону откоса. По дороге сбили дыхание, поэтому сели у хачкара (установленного, как позже мы узнаем от Белы-мамы, Горгомом-папой), съели все и пошли искать откос, на котором наш отец мог сидеть. Мы прошли вглубь леса, пробиваясь к основанию отвесной скалы, наверху которой, как заметил Геворг-ахперь, что-то двигалось. Мы долго, часа, наверное, два, сидели под этой скалой, ожидая, что сейчас произойдет еще одно движение. И тут неожиданно, буквально на секунду что-то сверкнуло и раздался выстрел (как позже окажется, засверкало обручальное кольцо на руке отца). Брат зашушукал, указывая наверх, где, как ему показалось, был виден край ствола винтовки и даже нос нашего отца. Я долго вглядывался и тоже со временем увидел все то, что описывал Геворг-ахперь, пока не раздался еще один выстрел и кольцо опять не засверкало. Мы с братом легли тогда под этим откосом и, изображая пальцами рук пистолеты, стреляли в Горгома-папу, который нас не видел, но примерно раз в двадцать минут совершал выстрел. Позже выяснится, что на самом деле отец не убил ни одного азербайджанца за все время своего партизанства – он всех старался поранить и вот в этом преуспел: «Где-то каждая третья-четвертая пуля сносила чью-то ногу или колено. Зачем мне кого-то убивать, чтобы грех на душу брать, да еще и все ночи до конца дней видеть лицо того, в кого я прицелился и убил? Вот и я думаю, что незачем», – говорил он Беле-маме. Глава 56 Назовешь что-то войной, и очень скоро все становятся воинами Месяца два Горгом-папа сидел над обрывом, отстреливая азербайджанцев, пока ему не сообщили, что суд в бомбоубежище без его участия прошел. На этом импровизированном цирке его все же признали невиновным, поэтому отец вскоре вернулся, но ко всем относился подчеркнуто снисходительно. Отращенную за время партизанства бороду стричь отказался, более того – отказался помогать людям в подвале, он только после каждой бомбежки выбирался на улицу, чтобы найти раненых и помочь им. На эти ночные вылазки он брал меня или Геворга-ахперя. Мы находили какого-нибудь несчастного, лежавшего на земле, Горгом-папа брал его на плечи, а я или брат несли его обувь. Так я стал появляться на первом уровне бомбоубежища, где было сформировано больничное отделение. Раненых было не счесть: тут были и головы с треснувшими черепами, не разваливающимися только потому, что в волосах запеклась кровь, были руки, на которых сплавились и слиплись ногти с пальцами, были уши, свисающие как серьги, рты с огромными губами и отсутствием всего остального, были тела, испещренные пластинками, если мой мозг не врет и правильно помнит, ярко-голубого цвета. Что мой мозг точно не помнит, так это самих лиц раненых – в сознании отложились только раны и исковерканные части. Из этой, как бы хирургической части больницы Горгом-папа нас выгонял в холл, где непрестанно что-то мельтешило, все наступали друг другу на ноги и толкались. Геворг-ахперь быстро нашел себе объект для издевательств и веселухи – им стала ослепшая от взрывной волны девушка, иногда выходившая из комнаты, в которой ее содержали. Она, бывшая медсестра, хотела помочь, но лучше бы этого не делала: ее попытки поучаствовать в элементарном мытье хирургических инструментов оборачивались то мелкой раной, то тем, что она роняла, скажем, скальпель и начинала реветь, что от нее нет толку. Масла в огонь подливал Геворг-ахперь, взявший в привычку шептать ей, что кому-то там в дальнем углу срочно нужна помощь, – девушка срывалась с места, бежала туда, снося по пути пациентов и койки. Еще он сам любил поиграть в слепого с другими детьми: кто-нибудь, кому завязывали глаза, должен был на ощупь совершить действие – помыть посуду, зашнуровать ботинки, порезать яблоко. И все это происходило под хохот, когда, справившись с заданием, Геворг-ахперь, не снимая повязки, вскакивал с места и, якобы поспешив кому-нибудь на помощь, ударялся о стену и падал. Меня однажды кто-то толкнул на первом уровне так, что я, пролетев через занавешенное одеяло, очутился в полутемной комнате со свечами, где стояло несколько коек. Я с ходу врезался в одну из них, из-за чего услышал сдавленный всхлип. Осмотревшись, обнаружил, что на одной из коек лежит старая женщина, у которой не оказалось правой руки, а лицо, включая глаза, все было в бинтах. «Осторожно, пожалуйста», – сказал она протяжно сквозь перевязки, и я понял, что она – та самая, которая обнимала труп своего мужа. «Простите», – ответил я как будто не своим голосом, боясь почему-то, что она меня узнает. «Я умираю», – сказала она. «Простите», – снова ответил я, не найдя ничего лучше. «У меня никого не осталось», – продолжила она. Я хотел было еще раз сказать «простите», но спохватился и промолчал. «Как тебя зовут?» – спросил она. «Гарегин». – «А меня Армине». – «Приятно познакомиться», – соврал я. «Сколько тебе лет?» – «Десять», – соврал я снова. «С тобой все в порядке?» – «Да», – столько я не врал еще никогда в жизни. «Все твои родственники живы?» – «Да». – «Гарегин, значит?» – «Ну да». – «Это твой отец – Горгом?» – «Да». – «Очень хороший человек». – «Спасибо». – «Передавай ему привет». – «Хорошо», – сказал я и не двинулся с места, опять не хотелось никуда уходить. «Ну а теперь иди». Я подождал, что она еще что-нибудь скажет, но только мухи жужжали над ее повязкой. Я ушел, а на следующий день вернулся: «А вам ничего не нужно?» – начал я фальцетом как вчера. «Да умереть бы уже поскорее». Тут я не выдержал, откашлялся и сказал твердо: «Я вас знаю». – «Вижу, что знаешь». – «У вас повязки на лице, вы ничего не видите». – «Я вижу ушами, но ты меня не бойся». Мне понадобилось время, чтобы обдумать сказанное и ответить ей: «Почему вы живая?» – «Я пошла тогда искать помощь», – сказала она. «Простите», – ответил я, понимая, что заставил ее оправдываться. Повисла пауза, после которой она опять сказала: «Умереть бы уже скорее». – «Может, мороженого лучше или молока?» – «Лучше умереть». – «А чего вы тогда?..» – «В смысле, чего жду?» – «Ну да». – «Боюсь я. Не смерти боюсь, а вот думаю: умру я без руки и что тогда – буду на небесах без руки с любимым ходить?» Опять пауза и опять она: «Дома был такой запах, что я не могла там больше находиться». – «Понимаю». – «Давай я умру, а ты мне руку приложишь?» – «Где же я ее возьму?» – «Так ты мне что угодно приложи, Бог там не разбирается, он увидит, что вроде как рука, и поставит галочку, что рука есть, две штуки вот». – «Ну хорошо», – ответил я и стал судорожно осматриваться вокруг в поисках чего-либо, что было бы похоже на руку – и тут же увидел швабру в углу. «Швабра годится?» – «Швабра годится», – сказала она. Я взял эту деревяшку, подошел к Армине справа и приставил ее к плечу. «Да ты сильней приставь, чтобы никто не сомневался!» – прокричала она, а сама губами просунула бинты себе в рот и замычала в страданиях. Я что есть силы, закрыв глаза, давил шваброй, и так продолжалось, кажется, целую вечность, хотя на самом деле – минуту, максимум две, пока она не замолчала. И я только тогда заметил, что у меня по всему телу идет судорога, а по лицу текут реки слез, и ни то ни другое невозможно остановить. Пытаясь справиться, я обнял ее тело и сжал его, пока меня не начало чуть-чуть отпускать. Отрываясь от трупа Армине, я случайно положил руку туда, где, по идее, должны были быть ее ноги, но и их там не было. Отдернув одеяло, я увидел, что они по колено ампутированы, мне стало дурно, и я упал без сознания. В себя я пришел уже в нашей комнате на втором уровне бомбоубежища, где Бела-мама сидела рядом со мной. И зарыдал, уверяя ее, что я убивать не хотел, что Армине сама попросила и что невозможно жить без швабры на небесах. Бела-мама как могла меня утешала, говорила, что я не виноват, что она лежала там, куда люди ложатся, чтобы умереть спокойно, что медсестры отвлеклись, поэтому не заметили меня, а я Армине даже помог, но рассказывать об этом никому не нужно. «Вон, Горгом-папа был против насильника, а его за это осудили, а ты помог человеку – и тебе могут сказать, что ты неправ. Когда люди в истерике, они всех винят, а про благородные вещи нужно рассказывать, когда все спокойны и сыты». С этого дня я стал всего бояться и еще сильнее заикаться, поэтому Бела-мама не отходила от меня ни на шаг, вдалбливая обычные человеческие истины, из которых запомнилась больше всего одна: «Тот, кто ведет себя неправильно, скорее всего, несчастен». Эта фраза для меня стала символом жизни, она подходила подо все: «папа пьет – он несчастен», «Армине покончила с собой – она была несчастна», «Геворг-ахперь мучает слепых – он несчастен», «Ско бросил Жасмен – он несчастен». Все в моем почти десятилетнем мозгу сходилось в одну эту точку, я был зомбирован этой идеей, я думал, что всех можно за все простить, потому что они несчастны. Как-то я спросил маму, правда ли, что, если ты несчастен, тебе многое простительно. «Если твое несчастье не делает несчастным других, то да, – ответила Бела-мама и достала из-под пианино пачку писем, перевязанных резинкой. – Вот это – просто несчастные люди». Это были письма со всех концов света – из Сан-Франциско и Нью-Йорка, Парижа и Лондона, Болгарии и Норвегии, Тель-Авива и Дубаи – любовные, написанные моей матери от воздыхателей, которые – кто уехав до войны, кто во время – писали, что любят ее с младенчества (с детского сада, с села, со школы, тыры-пыры) и готовы помочь, спасти ее и жениться на ней. Некоторые из них писали, что готовы усыновить меня и Геворга-ахперя, кто-то писал, что ему даже больше и детей не нужно, нас с братом достаточно, а кто-то – мать категорически отказывается кого-то из них называть по имени – предлагал кучу денег, безопасность, дом, машины, лишь бы уснуть с ней рядом, лишь бы потом забыть ее. Об этом я уже сам прочитал, когда через несколько дней прибежал в квартиру за ними. Только когда мы приехали в Москву, а я закончил университет, мама рассказала, что в те времена многие приезжали из разных городов мира в бомбоубежище, но она посылала их в мягкой форме куда подальше, а некоторые даже нарывались на Горгома-папу. «Твой отец – мой первый и единственный мужчина. Я, конечно, много глупостей наговорила в жизни и что-то даже глупое могла сделать, шла против принципов, нарушала закон, но это правило я никогда не нарушала: нельзя предавать любимых». – «А иначе что?» – «А иначе будешь несчастен». Глава 57 Неправильное решение лучше, чем нерешительность 15 августа 1992 года мы всем бомбоубежищем отпраздновали с неведомыми доселе бананами день рождения Белы-мамы. Ей исполнилось 33 года, и каждый принес кто что. Кто-то вытащил откуда-то дорогущие золотые столовые приборы, которые после ужина подарил маме. Кто-то не пожалел единственного оставшегося у него в селе барашка. Кто-то принес старое платье Chanel, которое тут же было перешито под именинницу. Сама мама из скромности до сих пор отказывается говорить, почему люди к ней так хорошо относились и сделали ей настоящий день рождения, но ее подруга Лариса поделилась со мной мыслью: «Твой отец иногда напивался в дикие слюни и садился поговорить со мной о твоей маме. Он многое говорил – что она прекрасна, например, а он ее не заслуживает. Но в этих его пьяных бреднях была одна важная мысль: он говорил, что в твоей маме есть "серьезная женственность". Сама я до конца так и не поняла, что Горгом имеет в виду, но, думаю, что это такая основательная и отзывчивая включенность в жизнь семьи, подружек и остального окружения, но при этом сохранение дистанции, когда она никого не впускала в свою. Твоя мама была именно серьезно женственной. Она, например, слышала, что кто-то ищет зимние вещи, и помогала им тайно. Эти люди ведь, как все армяне, не могли напрямую попросить о помощи. Тогда твоя мама узнавала, что требуется нуждающимся людям и у кого есть такие вещи. Так она, не унижая никого, не ущемляя ничьей гордости, помогала всем вокруг. В этом и была ее гениальность, именно это твой отец, думаю, и называл "серьезной женственностью" – что она как бы не вмешивается напрямую ни во что, но при этом всем помогает». И той же ночью случилось то, чего так сильно не хотел мой отец и чего так сильно желала моя мать: снаряд установки «Град» разнес в пух и прах всю левую часть первого подъезда дома, где у нас была квартира. Это произошло ночью, и первыми руины здания увидели мы с Горгомом-папой, когда вышли искать раненых. Когда отец посветил фонариком, я увидел развороченную птичью клетку и вспомнил о семилетнем Вазгене, который, живя в бомбоубежище, ныл, что его попугай Додо остался дома. И тут я сказал отцу, что Вазгена никто не сможет утешить. Горгом-папа, не показывая грусти, попросил, чтобы я, когда вернемся в бомбоубежище, первым подошел к Вазгену и сказал, что мы видели, как его Додо улетел в сторону Хуступа. Я как мог пытался отмазаться, чтобы не общаться с Вазгеном, потому что он был нытиком и трусом, но отец приказал: «Сделай все, чтобы он не заплакал, и попытайся его развлечь. Он семилетний дурачок, покажи какую-нибудь веселую игру, так он сразу забудет о своем попугае». Когда мы вернулись в бомбоубежище, Горгом-папа пошел поговорить с Белой-мамой, а меня направил за шторку, где обитала семья наших соседей, так что я не присутствовал при разговоре родителей. Но Геворг-ахперь потом рассказал, что то, каким образом был разрушен дом, стало предметом долгих дискуссий между ними. Дело в том, что бомба, конечно, попала в наше здание, и здесь правда была на стороне Белы-мамы, потребовавшей собрать вещички и, как Горгом-папа обещал, уехать в Москву. Но правда была и на стороне Горгома-папы, настаивавшего на том, что бомба снесла здание аккурат по стене, за которой находилась наша квартира, и единственным ущербом, который нам был нанесен, стала дверь, которую выбило ударной волной, а соседскую коробку с хрусталем выбросило к нам в прихожую, так что обещание свое он не нарушил: дом, да, разрушен, но квартира наша цела. Сказав это твердым голосом, он оставил рыдающую мать с моим младшим братом и вышел в коридор, где мы с ним опять столкнулись. Сам я, пока родители разговаривали, убеждал Вазгена, что с его попугаем все в порядке. Я думал, что зайду к нему и скажу, как Горгом-папа и просил, что его Додо жив-здоров и улетел к Хуступу, но Вазген просто так меня не отпустил – полез с расспросами, быстро ли он улетел, не попала ли в него другая бомба, пока он летел, взял ли он с собой какой-то еды в лапках, «потому что сам он еду себе добывать не умеет». Понимая, что лучше соврать, я сказал даже больше: что Додо летел в сторону Хуступа, но потом, видимо, подумав, что еду в горах он себе не добудет, свернул и полетел в сторону универсама, рядом с рестораном «Ско», где его накормили. И когда я уже выходил из его комнаты, Вазген попросил меня в следующий раз, когда я выйду в город, взять его с собой, чтобы он поискал своего Додо, «потому что он так много ест, что в ресторане скоро кончится еда». Понимая, что и так соврал больше нужного, я пообещал ему это и вышел в коридор, где встретился с Горгомом-папой. «Соврал? – спросил меня отец, и я кивнул. – Вот и я соврал, – грустно сказал он, крепко обнял меня и добавил еще на ухо: – Вынесет твоя душа это вранье?» Я продолжал кивать уже ему в плечо. В слезах и смеховой истерике отец успел добавить: «Непонятно, как теперь с такой душой готовить яичницу». Пока нас обоих трясло, вышел Геворг-ахперь, который обнял уже нас обоих и тут же спросил: «А мы что, правда уедем из Капана?» Тогда отец посадил меня на одно колено, а брата – на другое и спросил нас: «А вы хотите, чтобы мы уехали?» Геворг-ахперь тут же выпалил: «Нет, я никуда уезжать не хочу», и тогда они посмотрели на меня. Я растерялся и поэтому спросил: «А как мама хочет?» – на что отец ответил: «Какая разница, что хочет мама, сам ты как хочешь?» Понимая, что вопрос задан с подвохом, ведь отец впервые обратился ко мне как к мужчине, я задумался: раз оба мужика в нашей семье уже решили никуда не уезжать, то, если я скажу, что хочу уехать, это будет решением девочки. Поэтому я сказал, что тоже не хочу никуда уезжать, но и не хочу, чтобы мама себя плохо чувствовала. Горгом-папа снова нас крепко обнял и сказал: «Бомба в одно место два раза не падает, а ваша мама, обещаю, будет счастлива», – он нас обнял, и я почувствовал, что теперь-то мы сила и что отец не держит на нас злости за недавний инцидент. Он сам, как будто бы прочитав мои мысли, сказал: «И простите меня, что я неделю назад хотел вам отрезать руки». История с тем, как отец хотел отрезать нам руки, произошла на самом деле за две недели до дня рождения Белы-мамы. В тот день я и Геворг-ахперь целый день гуляли по разбомбленному Капану и решили зайти в видеопрокат, чтобы взять еще кассет. Порыскав по полкам и убедившись, что все фильмы, лежащие в открытом доступе, уже пересмотрены, мы вскрыли тумбочку под кассовым аппаратом. Там тоже оказались видеокассеты, но не боевики или ужастики, а порно. Сейчас уже сложно вспомнить, что руководило мной и братом, но, прямо на месте поставив одну из кассет, мы стали соревноваться в онанизме: кто с какого касания кончит, кто быстрее кончит, кто сколько раз кончит за час, кто быстрее кончит сидя, стоя, стоя на голове, правой или левой рукой, деревянным обрубком, трением об стену, силой мысли, тыры-пыры – мы кончали раз по пятьдесят за день. Мы провели целую неделю, мастурбируя друг перед другом и ни капли не стесняясь этого – для нас это был спорт, новое увлечение в период войны, добавляющее хорошее настроение. Помню, мы даже как-то специально забрались на дерево, чтобы свеситься, ухватившись ногами за ствол, головой вниз и быстро подрочить на скорость, – я тогда выиграл, но у меня от оргазма закружилась голова и я грохнулся на землю, а придя в себя, тут же повторил опыт, используя для трения корень, торчащий из-под дерева. И вот однажды, уже в бомбоубежище, Геворг-ахперь предложил еще одну возможность подрочить на скорость – сидя в позе лотоса. За этим занятием нас и застал Горгом-папа, зайдя неожиданно в комнату. Он рассвирепел, тут же дал нам по оплеухе, потом схватил наши запястья, положил на стол, достал откуда-то из-под стола тесак, замахнулся и крикнул: «Я запрещаю, понятно?!» Мы с братом, охреневшие и со спущенными штанами, не успели даже понять, в чем дело, но отец продолжил: «Нельзя этим заниматься! Если я еще раз такое увижу, то вам руки отрублю, понятно?!» Я тут же в слезы и умолять: «Больше не буду, обещаю, больше никогда не буду!» – «А ты? – обратился Горгом-папа к Геворгу-ахперю. – Ты обещаешь?!» – на что брат посмотрел отцу в глаза и сказал: «А я буду! Мне нравится!» Отец, все еще одной рукой держа наши руки на столе, повыше поднял тесак: «Тогда я отрублю вам руки!» – «Отрубай, у меня еще одна есть!» Отец схватил и его левую руку и присоединил к нашим двум правым: «А теперь что ты скажешь?!» – «Отрубай! – не унимался брат. – Я об стену могу это делать!» Горгом-папа замахнулся тесаком, я испугался и резко вырвал свою руку из-под руки отца, а Геворг-ахперь, продолжая в упор смотреть на него, кричал: «Я и об стену могу!», но отец повернулся к нам спиной, бросил в стену тесак, который вонзился туда наполовину, сказал: «Если еще раз увижу такое, то я вас убью!» – и вышел из комнаты. Для меня итогом этой истории стало то, что до смерти Горгома-папы я больше ни разу не подрочил, у меня постоянно было огромное желание это сделать, но преследовал страх, что отец может меня застать и действительно убить. А вот с Геворгом-ахперем мы разругались: я не смог его отговорить, поэтому он, послав и меня, дрочил в самых темных закоулках бомбоубежища. И даже несмотря на то, что неделю спустя после этого случая, в день рождения Белы-мамы, отец извинился перед нами, я продолжал его бояться, а страх быть застуканным еще больше усилился: такая его резкая смена настроения еще больше напрягла. Поэтому наутро после того, как в наш дом попала бомба, я, чтобы показать отцу, что не просто так согласился оставаться в Капане, был рядом с ним. Но все мои планы спутал Вазген: он ходил хвостом и просил отправиться на улицу, чтобы поискать Додо, – я сопротивлялся и в какой-то момент даже был уверен, что он от меня отстал. Но однажды он все-таки увязался со мной и Геворгом-ахперем, когда мы снова вышли в город, чтобы покататься на сломанных каруселях-лодках. Городской парк отдыха во время войны был самым безлюдным местом – там нечего было искать и ловить, поэтому люди в нем не появлялись. Мы же с братом ходили туда сначала, чтобы тырить кассеты в видеопрокате, а потом у нас появилась другая забава – покоцанные лодки-карусели, катаясь на которых, мы пытались сломать заглушку-предохранитель наверху и сделать «солнышко». И вот когда мы уже подошли к этому аттракциону, откуда-то прибежал Вазген и начал умолять, чтобы я пошел с ним и показал, куда прилетел его Додо. Делать было нечего, нужно было дальше дурить малыша, поэтому мы прогулялись до ресторана «Ско». Там мы внимательно осмотрели деревья, а листья на них, как сейчас помню, были разноцветные, поэтому за любой веткой Вазгену чудился его попугай. Так его и не найдя, мы пошли обратно к каруселям, и по пути Геворг-ахперь сунул Вазгену в руки несколько порнокассет, которые он, после отцовского случая с тесаком, тайно носил с собой. Подошли к лодке. Мы с братом забрались на ее края, Вазген положил кассеты и продолжил озираться по сторонам в поисках Додо. Мы потихоньку раскачали лодку и уже через минуту остервенело били балками по заглушке. В какой-то момент этот предохранитель расшатался, и мы стали сильнее качать. Вазген спросил снизу, не видно ли нам с верхотуры его попугая. Его глупый вопрос нас еще больше раздухарил. Мы заорали «Че-э-э!» («Нет!»), и, когда уже почти разломали предохранитель и должны были сделать оборот в 360 градусов, я, находясь в дикой эйфории, крикнул: «Поберегись!» – и через мгновение увидел, как внизу Вазген, услышав мой клич, нагнулся, чтобы поднять вверенные ему Геворгом-ахперем видеокассеты. И тут острие края лодки, на котором стоял мой брат, врезалось Вазгену под подбородок, подняло его на самый верх, его тело в воздухе попало под дно, а на обратном ходу – между лодочным днищем и подложкой. Нас с ужасной силой тряхнуло так, что я стукнулся лбом о балку, соединяющую лодку с верхней перекладиной, а Геворг-ахперь и вовсе вылетел с качелей. Еще через секунду мы увидели, что все в крови, а тело Вазгена в разрезанном виде лежит под лодкой. Мне стало дурно, я побежал к зданию видеопроката, сел и начал глубоко и часто дышать. Потом заметил, что Геворг-ахперь быстрым шагом, прихватив с собой кассеты, идет в сторону бомбоубежища. Я его окликнул, прибежал к нему и спросил: «Что будем делать?» – «А что мы должны делать? Мы пойдем и все расскажем папе». И тут я упал на землю, схватил обеими руками ногу брата и стал просить: «Пожалуйста, не надо, мы ведь убили его, нас ведь тоже убьют!» – «Папа тоже убил человека, и ничего ему за это не сделали. Надо будет, тоже уйдем в партизаны, и нас потом позовут обратно!» – «Нет, пожалуйста, не надо никому ничего рассказывать!» – продолжал орать я, и слезы рекой текли по лицу. Брат же, волоча меня по земле, продолжал: «А что ты скажешь его родителям?» – «Буду молчать! Если они узнают об этом, они будут несчастными! А когда люди несчастные, они ведут себя неправильно!» – нес я бред, переиначивая все. «Как ты себе это представляешь?! Что мы сделаем?!» – орал на меня младший брат, а я отвечал: «Ничего не сделаем, мы просто будем молчать». – «Молчать – значит врать!» – «Моя душа в состоянии вынести это вранье!» – ответил я на этот раз словами Горгома-папы. Брат остановился, посмотрел на меня сверху вниз, а я продолжал бубнить: «Пожалуйста, ну пожалуйста, давай никому ничего не скажем! Ну пожалуйста, умоляю тебя!» – «И что, твоя душа вынесет это вранье?» – «Да, вынесет!» – «И твоя душа вынесет вранье, которое будет на моей душе?» Всей глубины вопроса я так и не понял, но все равно сказал: «Да, вынесет! Только давай никому ничего не говорить!» Геворг-ахперь сел рядом со мной и сказал: «Мы никому ничего не скажем, но если кто-то у нас спросит, то отвечать будешь ты! И если что, я сам тогда буду считать, что Вазгена убил ты. Идет?» – «Да, хорошо, я его убил, не сдавай меня!» Мы вернулись в бомбоубежище, сожгли окровавленную одежду, быстро умылись и спрятались в нашей комнате. Нас обоих трясло, казалось, что в любую секунду отец Вазгена или его мама ворвутся к нам в комнату и скажут: «Вы убили моего сына!» Так прошло несколько часов, потом началась шумиха, все ходили по коридору и спрашивали друг друга: «Вазгена не видели? Не знаете, где Вазген?» Геворг-ахперь каждые пять минут издевательски задавал мне один и тот же вопрос: «Ну что, все еще выносит твоя душа это вранье?! Нормально выносишь, все отлично?» – а я сидел, закрыв лицо руками, и молил Бога: «Господи, пожалуйста, устрой сейчас бомбежку и пусть одна из бомб упадет на эти лодочные карусели и все сотрет! Пожалуйста, Боже, пошли нам бомбы, пусть все разрушит, пусть ракета прямо на карусели упадет!» Сначала прибежала мама Вазгена, осмотрела нашу комнату, спросила, не видели ли мы ее сына. Геворг-ахперь, ничего не говоря, посмотрел на меня, я покачал головой: «Нет, не видели». Она, ничего не сказав, выбежала прочь, а брат еще раз сказал зло: «А ничего душа твоя выносит», но я ему не ответил, иначе бы сорвался, поэтому продолжил просить у Бога послать массированную атаку. Вечером бомбежка действительно началась, и Бела-мама пришла нас обнять, как она это всегда делала. Подозревая неладное, она спросила, почему мы так трясемся. Я тогда соврал еще раз: «Наш дом снесло, и я хочу уехать из Капана!» Геворг-ахперь, понимая, что мое желание уехать продиктовано тем, что я хочу скрыться от всех из-за смерти Вазгена, возразил: «Мы с отцом уезжать не хотим. А у Гарика просто на душе много всего, чего он вынести не может». К счастью, Бела-мама обратила внимание не на слова Геворга-ахперя, а на мои, найдя во мне единомышленника, готового ее поддержать. Вечером пришел Горгом-папа, и мать снова завела разговор об отъезде. Это было спасением для меня, нас уже было два на два, двое – за уехать, двое – за остаться. И главное: никто не говорил о Вазгене еще день, потом еще один, за это время я успокоился и, когда меня еще несколько раз его родители спросили, не видел ли их сына, я, будучи уверенным, что душа моя теперь вынесет все, отвечал надменно: «Не знаю, может, попугая своего ищет». Глава 58 Snap back to reality, oh there goes gravity [46] В сентябре 1992 года в бомбоубежище была предпринята попытка формирования школьных классов, чтобы дать детям хоть какое-то образование. В первом классе были ученики с первого по четвертый, во втором – с пятого по шестой, в третьем – еще два, и в последнем – два. Я с Геворгом-ахперем ходил в первый класс, где было порядка пятидесяти ребят и приходилось учиться с младшими. Это было, конечно, полной профанацией – нас не учили, скорее воспитывали: что одну книжку, если не быть злым и шебутным, можно читать и вчетвером; что старшие должны быть терпимы к младшим; что учителя надо уважать, потому что денег он не получает, а «Сказки Пушкина» в городе остались в единичном экземпляре, поэтому ведите себя тихо и смирно. Разумеется, никто не стал менее злым или более тихим – весь урок уходил на препирательства, что у кого-то изо рта воняет, кому-то недостаточно света в помещении, у кого-то умер родственник и давайте-ка мы ему посочувствуем. Уже через месяц я поставил родителей в известность, что ухожу из бункерной школы, пообещав, что буду читать нужные книжки и самообразовываться. Время, однако, я проводил не только за книжками: проснувшись в полдень, ходил поесть, потом чуть-чуть читал, потом ходил в зал к бабушкам и телевизору смотреть «Просто Марию», потом шел пересказывать серию Беле-маме, постоянно занятой делами бомбоубежища. Часто маму приходилось утешать: она была зла на Горгома-папу, что мы до сих пор не уехали из долбаного города. Потом я опять читал, а ближе к вечеру приходил отец, который забирал меня и брата на очередной осмотр Капана на предмет новых раненых и убитых. Вне зависимости от того, находился кто-то или нет, возвращались мы обратно около полуночи, ели картошку с тушенкой, ложились спать, и так день за днем. После случая с Вазгеном у меня пропало желание кого-то утешать или выслушивать – я больше не поднимался в хоспис, не интересовался чужой жизнью, не реагировал ни на чьи вопли. Я не страдал, не плакал, меня не преследовал образ мертвого Вазгена, нет, я просто был постоянно подавлен и ни о чем не думал. «Я убил человека, а это – неправильный поступок, поэтому я несчастен. Но моя душа может вынести это, поэтому нужно подождать» – это была единственно доступная мне мысль, дальше которой разум отказывался идти. Однажды мы с Горгомом-папой и Геворгом-ахперем вышли на очередной осмотр и зашли в разрушенный дом в Черемушках. Там никого из живых и мертвых не оказалось, но вдруг неожиданно позвонил телефон, правда, пока мы раскапывали его, звонки прекратились. Отец предложил позвонить Геворгу-хопарю в Москву и сообщить ему, какие мы все молодцы, что держимся и не унываем. Сначала с дядей говорил Горгом-папа, и разговор их в который уже раз превратился в препирательства: отец отказывался уезжать, а Геворг-хопарь не унимался и принимался описывать, какой он большой дом для всех нас собирается из тыренного кирпича строить в Малаховке. После того как они опять переругались и попросили друг друга подумать еще раз о том, чтобы поменять свое мнение, отец передал трубку мне. Вот уж с кем с кем, а с дядей мне хотелось говорить в последнюю очередь, поэтому я просто передал трубку Геворгу-ахперю. «Алло, хопарь? – крикнул в трубку брат. – Слушай, да все нормально… Да, да послушай ты, не перебивай!.. Все у нас отлично – дом целый, мама целая!.. Да успокойся ты, послушай! Я ничего не собираюсь говорить папе! Я хочу, мы хотим остаться! Строй свой дом для себя и послушай!.. Все, готов меня выслушать? Короче, тихо! Слышишь? В общем, я тут все посмотрел, все видеокассеты, которые есть!.. При чем тут видеокассеты?.. Да чего ты опять это про "приезжайте да прилетайте в Москву"? Никто не хочет в твою Москву! Ты можешь меня выслушать, а!.. Ну пожалуйста, перестань! Мы с папой никогда в Москву не приедем, мы туда не хотим!.. Гарегин и мама хотят, но мы одна семья, поэтому никуда не приедем! Поэтому послушай меня! Можешь мою просьбу выполнить?.. Можешь, да? Ну тогда смотри. Я все видео посмотрел, поэтому пришли, пожалуйста, каких-нибудь видеокассет – новые боевики, там, ужастики, что-нибудь… Да чего ты опять начинаешь? При чем тут Капан и ужастики? Ты просто фильмы с ужастиками можешь прислать?.. Вот и отлично. Спасибо, молодец, очень жду… И опять тебе говорю: я никого переубеждать не буду. Не буду я ничего делать! Фильмы пришли – и мы будем счастливы, ладно? Все, давай, спасибо!» Через несколько недель через друзей и знакомых нам в бомбоубежище были доставлены две видеокассеты от Геворга-хопара. На одной из них первые несколько минут выступал сам дядя, который, хорошо подготовившись, надев черный костюм, застегнув все пуговицы и встав на фоне висящего на стене ковра, обратился ко всей нашей семье с призывом одуматься. Он обращался к Горгому-папе и говорил, что братья должны сплотиться, а то «понимаешь ли, в чем дело, нас, как разрозненные прутики одного веника, может разломать каждый». Он обратился к Беле-маме и сказал, что она «как мудрая женщина, должна понимать, что, понимаешь ли, в чем дело, дети должны расти в комфортных условиях». Еще он зачем-то обратился к нам с братом, сообщив, что мы «такие же члены семьи, как и взрослые, поэтому о своем желании уехать в Москву надо, понимаешь ли, в чем дело, говорить громко и четко, чтобы родители услышали». Дальше на этой кассете были записаны через один клипы группы Status Quo и певицы Ким Уайлд, при этом клип на песню первых под названием In the Army Now был записан шесть раз, столько же раз была записан клип You Keep Me Hangin’ On. Для тех, кто не знает, в не очень интересном клипе In the Army Now постоянно показывают, как молодые призывники бегают по грязи и потеют, а у Ким Уайлд в клипе показывают ее, но в очень темной комнате, где на фоне мелькает тень мужчины, грозно размахивающего руками, так что эта кассета ни в первый просмотр, ни потом не вызвала никакого интереса у нас четверых. А вот первые несколько минут второй кассеты оказались более интересными: там Геворг-хопарь записал видео на участке в Малаховке, где один парень, стоя в широкой яме, долго копал. После этого дядя поворачивал камеру на себя и говорил: «Смотри, Горгом, смотрите все, это фундамент нашего будущего дома! Я тут всех жду!» Потом он поворачивал камеру еще раз, и там уже наши с братом двоюродные Горгом-ахперь и сестры говорили: «Мы вас ждем, приезжайте!» И потом камера выворачивала еще раз, ловя Сати-тати, которая уже на армянском говорила: «Хватит уже упрямиться, э! Там у вас война, тут все спокойно! Хватит с меня истории Гарегина моего с Гришей, не хватало еще, чтобы два родных брата поссорились! Горгом, не вынуждай меня! Бери семью и приезжай, как мама тебе говорю!» После того как бабушка заканчивала говорить, шел (с третьей минуты) первый матч финала Кубка Кубков между «Торино» и «Аяксом» с комментариями на итальянском языке. Для меня матч начался с того, что Стенли Мензо от своих ворот отдал передачу влево Михелу Креку, который сделал поперечную передачу в центр на Арона Винтера, который отдал передачу назад Данни Блинду, тот отпасовал на правый фланг Франку де Буру, который в одно касание передал мяч Виму Йонку, который забросил его вперед на Бергкампа, который тут же мяч потерял. Ничего интересного. Возможно, поэтому я, пребывая после смерти Вазгена в отвратительном расположении духа, посмотрел этот матч осенью 1992 года больше ста раз (два раза в день – утром и вечером, когда давали электричество), до сих пор знаю его наизусть и влюбился в «Аякс», возненавидев заодно итальянский язык и все, что с ним связано. Я принимал язык комментатора за азербайджанский, трибуны болели за «Торино», на футболках и по периметру стадиона была одна и та же спонсорская надпись Beretta – всё против голландцев, так что я, которому все время нужно было кого-то утешать, взялся неистово поддерживать их. «Аякс» тогда «в безумии зарубил быков» – сначала Вим Йонк забил с дальней дистанции, потом Казагранде сравнял счет, потом Петтерссон с пенальти опять забил, но Казагранде опять сравнял. Несмотря на ничейный результат, в конце матча радовались именно аяксиды, но я не знал почему (потом уже, переехав в Москву, я узнал, что это был первый матч, а ответный, прошедший через две недели в Амстердаме, закончился со счетом 0:0, что позволило «Аяксу», забившему два мяча в гостевой встрече, оформить победу в двухматчевом финале этого кубка). Геворг-ахперь, который поначалу на мои футбольные переживания никак не реагировал, в какой-то момент включился и стал переживать за «Торино». (Даже зная результат, мы каждый просмотр проводили с постоянными тычками в плечо и радостными криками на забитые мячи – думаю, нам не хватало радости в те дни, поэтому мы готовы были радоваться и такому.) Но ему хватило десяти просмотров, чтобы решить, что «Торино» не тот клуб, за который стоит переживать, поэтому он захотел себе другую команду. С этой идеей мы однажды снова прибежали к останкам того дома, где один раз уже звонили Геворгу-хопарю. Брат набрал дядин номер и начал с ним говорить: «Алло, хопарь, слушай… Да, привет!.. Все нормально, мама, папа, все хорошо, у Гарика все в порядке, слушай. Короче, тут такое дело… Да мы не приедем, ты задрал уже… Слушай, а ты не знаешь, вот есть "Торино" клуб, да, а есть ли еще какие-то клубы итальянские, но круче?.. Что "в смысле круче"? Клуб, который круче "Торино", но такой же, как "Торино", что тут непонятного?! В общем, мы тебе сейчас перезвоним через пять минут… Да, будем на воздухе стоять, нечего бояться! Так ты быстрее все узнаешь!.. Короче, узнай, есть ли клуб, как "Торино", но круче, понял, да? Ну все, отбой, перезвоню через пять минут!» Через пять минут Геворг-ахперь опять позвонил Геворгу-хопарю: «Ну чего?.. Как говоришь? "Ювентус"? А по буквам?.. Подожди! Слышь, пианист, – обратился брат ко мне, – запиши по буквам. Да, хопарь, говори, как? Ю? Ю! Вен? Вен! Тус? Тус! Класс! Спасибо, хоп, пока, ты очень выручил. И да, прости, в Москву мы не приедем. Не скучай». И бросил трубку. «Ну все, я теперь за "Ювентус" болею!» – сказал брат мне и побежал в бомбоубежище, где всю следующую неделю, вооружившись цветными карандашами и листом ватмана, занимался придумыванием своего «Ювентуса» на основе «Торино». У «Торино» на клубном логотипе был бык, поэтому брат, придумывая эмблему «Ювентусу», нарисовал коня. «Торино» играл в коричневой форме, поэтому «Ювентус», по замыслу брата, играл в фиолетовой. Вратаря «Торино» звали в реальности Лука Маркеджани, поэтому виртуального вратаря «Ювентуса» он назвал Малюка Ларчеджини. И так всех остальных игроков: Сильвано Бенедетти – это Бульвано Синедетти, Джорджио Вентурин – Верджио Дживентус, Вальтер Казагранде – Кольтер Васатранте. Через неделю он прибежал ко мне со своим куском ватмана, развернул его и крикнул: «Мой "Ювентус" круче твоего "Аякса"!» Забегая вперед, должен сказать, что в чем-то он оказался пророком. Когда мы уже переехали в Москву, 22 мая 1996 года в финале Лиги чемпионов сезона 1995/96 встретились мой «Аякс» и Геворгов «Ювентус». В реальном вратаре туринцев Анджело Перуцци брат признал своего придуманного Малюку Ларчеджини. То, что «Юве» играл не в фиолетовом, а в синем, его еще больше обрадовало – это не то чтобы большая разница какая-то. На реальной эмблеме «Юве» был нарисован маленький бычок, но брат уверял, что это так неправильно нарисовали коня. Помню, перед телевизором в тот день сидели мы все вместе – я, брат, наш маленький Сейран-ахперь, Горгом-папа и Бела-мама, – и все настолько были потрясены заряженностью Геворга-ахпера, что все, даже я, болели в тот день за «Ювентус». Годом ранее «Аякс» уже взял этот кубок, обыграв «Милан», поэтому мне было не так принципиально. В той игре в серии послематчевых пенальти клуб моего брата обыграл мою любимую команду. Глава 59 В холодной воде мы все одинаковые Перестроив аэропорт, мой отец договорился с аэропортом в Таганроге, что раз в неделю будет туда отправлять по одному грузовому самолету, под завязку набитому растительным маслом и горохом, а это все затем нужно будет распродать по России. Вруйр, будучи экспедитором этих перевозок, со временем смог наладить отношения с властями Таганрога, купил там дом, а затем и перевез семью. Горгом-папа поддерживал с ним только деловые отношения [47] . Ско, конечно, был человеком слова и одним из самых четких людей из отцовских знакомых, но и за ним числились косяки. Жульничество, серые схемы работы ресторана, развод с Жасмен, любовницы – все это его слабо красило. Однако ресторан «Ско» был центром партизанских активностей – там бесплатно кормили добровольцев, была даже размещена медицинская бригада, делающая сложнейшие операции и работающая как пункт приема крови. В этом ресторане, где мы частенько оставались, чтобы переждать бомбежки, атмосфера всегда была радостной: как только начинали грохотать бомбы, отец просил Белу-маму сесть за пианино, прочие женщины пускались в пляс, а все вокруг дребезжало и ходило ходуном. Иногда какая-нибудь барная полка с бутылками падала, кавардак заглушал музыку, опрокидывались стопки с каждым новым взрывом, посетители лихорадочно продолжали веселиться. Я обращал внимание на людей, которые, только зайдя в зал, под звуки бомб начинали в панике целоваться, плакать и смеяться, а потом уходили в те самые кабинки, первоначально предназначенные для Ско и его друзей. Со страху люди быстро находили себе пару – в городе не осталось ни одного холостого человека. В конце осени 1992 года отряд из четырехсот партизан, в числе которых оказался и отчаянный Кармен, пробил блокаду Капана. Тогда все друзья – Горгом-папа, Вруйр, Ско, Убо и Герасим, – увидевшись на поминках друга, уже были далеки друг от друга, разговора у них не получилось, кто-то был не в духе, у кого-то хватало и своих проблем, кто-то вообще пришел, просто чтобы не показаться бестактным. Один Горгом-папа пытался хоть взглядом поймать кого-то, но все отводили глаза. «Похороны Кармена стали похоронами нашей дружбы, – рассказывает Вруйр. – Мы все устали друг от друга». Так, просидев на поминках за одним столом несколько часов, все опять разбрелись кто куда: Герасим уехал к семье в Мытищи, Убо уже оформил все бумаги и улетел в Финляндию, Вруйр – в Таганрог, Ско заперся у себя, а Горгом-папа вернулся в бомбоубежище, чтобы опять заняться устройством быта тамошних жителей. Прошло несколько месяцев, и весной 1993 года Бела-мама спросила меня: «Ты все еще хочешь уехать из Капана?» Я сказал, что да, и тогда она ответила: «Тогда нас уже трое, а их – всего двое». Вечером она, собрав всех на ужин, сказала, что беременна, но рожать в Капане не собирается. У сидевшего рядом с ней Горгома-папы сил хватило, чтобы просто кивнуть в знак согласия, и уже через три дня после этого мы, загрузив манатки в раздолбанный кукурузник, улетели в Ереван, а оттуда прямиком в Москву, где нас встретил Геворг-хопарь, который сфоткал нас на «полароид». На этом снимке видно, что у Горгома-папы потерянное лицо, что Бела-мама счастлива и что я и Геворг-ахперь – отбомбеженные и забомжеванные – еле стоим на ногах, а руки у нас фосфоресцируют – сказался эффект вспышки.

Благодарности

Огромное спасибо Андрею Бабицкому, Андрею Борзенко, Кате Крючковой и Ане Немзер[48] за поддержку и внимательность.

Также хочу поблагодарить Руслана Алиева, Варю Бабицкую, Илью Венявкина[49] , Машу Волькенштейн, Лику Длугач, Лешу Евстратова, Лелю Землинскую, Васю Зоркого, Катю Малышеву, Юлю Камалову, Рому Кантора, Аню Качуровскую, Женю Когана, Сергея Корнихина, Нину Кошкину, Лику Кремер, Мишу Местецкого, Машу Привалову, Игоря Примакова, Сашу Примакову, Нигину Сайфуллаеву, Варю Тарханову, Варю Турову, Наташу Федоркову, Карена Шаиняна[50] , Веру Шенгелия и Машу Шубину за ценные замечания.

Москва – Капан – Нью-Йорк, 2008–2026