Меня разбудил Булыч.

Стоял у кровати и тихо, с подвыванием ворчал в темноту. Я скосил глаз на часы. Половина третьего.

— Ну чего тебе неймётся? — пробормотал я.

Пёс дурит, решил я. Корги — порода деятельная, ему бы носиться да гонять; мало ли что приснилось. Я уже начал заворачиваться обратно в одеяло, когда сообразил: по ночам-то Булыч меня обычно не трогает. Дрыхнет в коридоре на коврике и в ус не дует. А тут стоит, косится то на меня, то на окно.

Я сел, прислушался.

Со стороны участка донёсся глухой короткий звук, будто уронили что-то тяжёлое. Потом ещё раз, осторожно, словно в четыре руки придерживали. Но всё равно вышло громко.

Сон слетел.

Я спустил ноги на пол, натянул штаны. В голове машинально промелькнуло воспоминание, как я вечером проверял заперта ли калитка. Конечно, она была заперта.

Булыч засеменил следом, всем видом показывая, что тоже идёт разбираться.

— Сидеть. Ты остаёшься.

Он обиженно плюхнулся на зад.

Брать его я не стал. Гавкнет не вовремя, и вся внезапность псу под хвост. Да и мало ли что там. Пёс мне дороже любого барахла в гараже.

Хотя насчёт «мало ли что», это я так, для солидности.

Булыч у меня корги. Забавный пирожок на коротких лапах с умильной мордахой. Я, правда, люблю повторять, что это не только ценный мех, но и двенадцать кило концентрированной ярости. Гроза дворов, зверь.

На деле вся его ярость уходит на почтальона да соседского кота. Так что пусть сидит дома, целее будет.

Я вышел на крыльцо. Ночь была тихая, прохладная, над головой звёзд полное небо. А из гаража пробивался свет. Щели в воротах светились жёлтым, кто-то там явно хозяйничает с фонарём.

Чем вооружиться? Топор в гараже, туда пока не сунешься. Зато рядом сарай.

Я заглянул внутрь, пошарил в темноте. Нащупал вилы, но оставил их на месте. Вилами и проткнуть недолго, а мне убивать никого не надо. То же самое с граблями.

Взял навозную лопату. Совковую, широкую, с длинным черенком, ей я по осени компост раскидываю.

Штыковую трогать не стал: у той кромка злая, замахнёшься сгоряча, и приехали, здравствуй, статья. А совковой можно только приложить. Плашмя, по спине.

В общем, вышел я на большое дело с навозной лопатой. Смешно. Зато по уму.

К гаражу подобрался по траве, чтобы гравий не хрустел. Створка приоткрыта, внутри возятся. И голоса.

Их было двое.

— …говорю тебе, в этом хламе хрен что найдёшь, — бубнил первый. — Тут до утра разгребать.

Хлам. Это он про моё хозяйство.

Я слегка обиделся.

Внутри гаража что-то загремело, покатилось. Потом глухой удар, и первый зашипел сквозь зубы.

— А-а, зараза! На ногу… Да что за гараж-то тут такой?! Какой дебил дома канализационные люки держит?

— Тихо ты, — шикнул второй. — Люк — это хорошо. Чугун. Тоже прихватим.

— Сам ты чугун. Люки давно не принимают, балда. Хочешь из-за тыщи рублей загреметь? Не за тем лезли.

Тут стоит пояснить.

Люки у меня и правда есть. Две штуки. Достались законно, безо всякого криминала. Для своего участка

Скажу только, что вор в створке ошибался: за такие дают побольше тыщи. Просто не там, где он думает, а при честной продаже.

— Ладно, не скули, — отдышался первый. — Мы за чем пришли? За машинкой. Вот её и ищи.

— За какой машинкой?

— За швейной, балда. «Зингер», старая которая. Внутри запчасти из осмия да палладия, все знают. Одна такая — десять штук баксов. А ты мне про люки.

Я стоял за воротами и слушал.

И чуть не хлопнул себя ладонью по лбу.

Двадцать первый век на дворе. Интернет в каждой захудалой деревне, без него уже и в сортир не сходишь. А всё равно находятся умники, которые верят в байку из девяностых, будто в старых «Зингерах» полно драгметалла.

Наслушаются на нарах и лезут по чужим гаражам за золотой жилой.

Дурак — это надолго.

Хотя насчёт машинки они, как ни странно, не соврали. «Зингер» у меня и вправду дорогой.

Только не из-за палладия, а потому что ей за сотню лет и сохранность музейная, ни одной ржавой точки, строчит как новенькая. Такую коллекционеры с руками оторвут.

Где я её раздобыл, это, пожалуй, оставлю при себе.

Итак, воров двое. Оба, судя по разговору, звёзд с неба не хватают: шумят, суетятся, плана никакого. Один теперь ещё и хромает на отбитую ногу.

И что мне с ними делать?

Первым в голову лезло простое. Дождаться, пока полезут наружу с добычей, встать сбоку у ворот… и лопатой! Одного плашмя, второй обернётся — и его тоже. Тёпленькими.

Красиво. Быстро. И глупо.

Потому что бить человека железкой по башке, это не кино. Не рассчитаешь, так и покалечить можно, а то и вовсе того. И тогда уже не оборона, а превышение, и объясняйся потом следователю, зачем ты гостей навозной лопатой уложил.

У нас ведь не Америка. На своём участке вора и пальцем тронуть боязно. Себе дороже. Закон у нас воришку жалеет нежнее, чем хозяина.

Так что лопату я опустил.

А выход был под носом. Простой, как три копейки.

Ворота открывались наружу, амбарный замок висел тут же, на пробое. Пока голубчики копались, я тихонько притворил одну створку, потом другую. Накинул петлю. Щёлкнул дужкой.

Всё. Приехали.

Внутри не сразу сообразили. Повозились, потом кто-то толкнул ворота. Раз, другой, сильнее.

— Э… заперто? Ты запирал?

— Я? Нет…

— А кто тогда?!

— Хозяин, — отозвался я через ворота. — Доброй ночи, гости дорогие.

Стало тихо. Потом заматерились, забились в створки плечами. Без толку, ворота я варил сам, из доброго металла.

— Не рвитесь так, — посоветовал я. — И это… гараж, между прочим, застрахован. Так что за каждую вмятину теперь мне же и должны будете. Набегает прилично.

Достал телефон, набрал дежурного. Обрисовал: так и так, двое в гараже, заперты, приезжайте забирать. Продиктовал адрес.

Потом вынес из дома табурет, кружку с чаем, пачку галет. Устроился напротив ворот, на свежем воздухе. Красота.

Булыч выбрался следом и уселся рядом, важный, довольный, будто это он тут всех переловил. Впрочем, его важную роль в этом эпизоде отрицать глупо. Я отломил ему галету. Себе взял вторую.

— Ну что, сторож. Заслужил.

Он схрумкал угощение и покосился, нет ли добавки.

В гараже ещё поругались, потыркались и притихли. Видно, смирились.

Наряд подъехал минут через двадцать.

Двое молодых, позёвывают, ночь всё-таки. Я показал на ворота, отпер замок, отступил в сторонку. Лопату, впрочем, из рук не выпустил. Мало ли.

Голубчиков вывели по одному. Помятых, злых, с руками за спину. Один всё припадал на ногу.

Второй полицейский сунулся в гараж и замер на пороге.

— Это чего у вас тут?

— Хозяйство, — сказал я скромно.

А он повёл фонарём по стенам.

Стеллажи, полки, коробки, канистры, кабели, инструменты в три ряда. Всё согласно моей личной внутренней логике. Тот самый управляемый хаос, в котором понимающий человек видит систему, а сторонний наблюдатель только хаос и ничего, кроме хаоса.

Ну и да: особое место, практически главное блюдо в этом пиру безусловно нужных и полезных в хозяйстве вещей находилось в центре. Накрытый чехлом «Урал». Старый, но не бесполезный, разобранный и практически приведённый в порядок, который я уже четвёртый год планирую наконец-то снова поставить в строй.

Один из полицейских подсветил его фонариком, хмыкнул с многозначительным выражением.

— У вас тут прям музей. Кунсткамера.

— Кому музей, а кому склад. Это вы, молодые, привыкли к тому, что если долго вещь не использовать, то это хлам. Или, как вы выразились, экспонат музейный. А для меня это всё запас на разные случаи.

— Это какие такие случаи? — хмыкнул он.

— Разные, — многозначительно ответил я. — Случаи бывают разные.

Ответа не последовало, только скептическое пожимание плечами.

А затем напарник этого скептика буквально превратился в мальчишку. В самого настоящего восторженного мальчишку.

— А это у вас что? Каска, что ли? — Он подался вперёд и аж привстал на носки, разглядывая.

— Да, пожарная каска. Она, родная.

— Ух ты! Такая, прям с гребнем! Красота! Дореволюционная же?

— Ну да.

Я протянул руку, достал каску и подал ему.

— Вот, любуйтесь. Самая настоящая. Каска дореволюционных добровольных пожарных команд столицы нашей родины, Москвы.

— Ух ты, — повторил он, и взгляд у него стал такой, каким не всякий мужчина на свою даму сердца смотрит. — У нас сосед был пожарный. У него похожая была. Или не у него… Хотя нет, у него. Вроде как ещё от деда досталась. Как же мне хотелось эту касочку себе. Я даже думал её спионерить.

Полицейский стоял, замерев, как статуя.

Напарник, тот, который выражал скепсис в отношении моего музея, уже вовсю этих архаровцев в машину грузил. А этот прирос к полу и стоит, уходить не хочет.

Наконец, оторвался. Вздохнул, полез в планшет заполнять что там им положено: кто, когда, во сколько заметил. Остальное, сказал, на неделе, как подъедете в отдел. Я кивнул.

И укатили они в ночь вместе с моими незваными гостями.

Я запер калитку, вернулся к гаражу.

Включил свет, оглядел разгром. Полки перерыты, ящики выдвинуты, по полу рассыпаны болты. Ничего. Дело житейское, приберёмся.

Люк валялся поперёк прохода, там, где его выронил хромой. Чугунный, сорок кило с лишком. Вот племянник вечно бурчал, зачем тебе мол эти люки. Продай уже. А по итогу вон как вышло. Знатная ловушка на воришку получилась.

Но, в любом случае, ему тут не место, так что с него я уборку решил и начать.

Присел, ухватил за края, потянул вверх.

И свет погас.

Весь, разом. Будто кто рубильник рванул.

— Опять пробки, что ли — буркнул я в темноту.

Договорить не дали. Пол дёрнулся.

Сперва легонько, так иногда вздрагивает дом, когда за забором проползает гружёный самосвал. Показалось, решил я.

Но нет, не показалось. По второму разу затрясло всерьёз: полки заскрипели, железо на них запрыгало, канистра в дальнем углу покатилась и бухнулась о стену.

БАБАХ! Дверь гаража захлопнулась с таким шумом, что аж в ушах зазвенело.

Булыч вжался мне в ногу всей своей рыжей тушкой. Люк я кое-как умудрился сбросить на пол так, чтобы никого не покалечить.

Другой рукой вцепился в верстак, а верстак и сам ходил подо мной, словно мы не в гараже, а на море в шторм.

Сверху сорвался ящик с гвоздями, брызнул веером. Под подошвами захрустело.

Держись, думаю. Крышу бы только не сложило.

Тряхнуло так, что зубы клацнули. Ещё раз. И всё закончилось. Также резко, как и началось.

Стою. Обнимаю верстак. В ушах звенит. Булыч у ноги дрожит, но выть перестал, тянет носом воздух, будто вынюхивает что-то.

Землетрясение? У нас? Да отродясь тут такого…

Ругнуться хотел, и осёкся.

Из ворот, из щелей полил свет. И не электрический жёлтый, не фонарный, каким воры себе подсвечивали. А Дневной. Ровный такой, послеобеденный прям.

А ведь полтретьего ночи было. Пять минут назад.

Что за хрень тут происходит? Подошёл к воротам, отодвинул засов, толкнул створку.

И шагнул не на свой участок.

Гараж стоял на пригорке. Невысоком, голом, заросшем жёсткой травой мне по колено. Внизу, шагах в трёхстах, лежала деревня. Домов двадцать, каменных, под бурыми крышами. Даже отсюда видно, что брошенных.

А дома моего не было.

Ни дома, ни забора, ни навеса с машиной, ни колодца. Голый холм, чужая трава да мой гараж посреди всего этого добра.

Я обошёл его кругом.

Мой. Всё как есть: кладка, которую сам клал, ворота, которые сам варил, свежая вмятина на створке от воровского плеча. Только стоял он теперь неведомо где.

Булыч выбрался следом, потоптался на пороге, посмотрел на меня снизу вверх. Мол, хозяин, куда это нас?

— Знал бы я сам, — ответил ему.

Сон? Что-то уж слишком реалистично для сна. Даже запахи были. Пахло сухой травой, пылью, нагретым на солнце железом ворот. И трава кусала щиколотки честно, без дураков.

Головой тронулся? Так голова ясная, руки не пляшут. Да и не сходят с ума за пять секунд, обычно на это уходит всё-таки побольше времени.

Оставалось то, во что и верить-то стыдно. Про этакое мне племянник книжки таскал, про мужиков, которых из-под грузовика уносит в тридесятые царства, к драконам да принцессам. Интересные книжки, кстати. Я с удовольствием почитывал.

Ну вот. Дочитался, получается.

Достал телефон. Nokia, кнопочная, я её на рыбалку беру, чтоб под руку не трезвонила. Экран горит, время идёт: 02:54, тринадцатое октября.

Сети нет.

Не «сеть недоступна», не палочка на честном слове. Значка нет вовсе, словно в этом мире про вышки и слыхом не слыхивали. Пусто там, где ему положено быть.

Часы уверяли, что на дворе глухая ночь. Солнце над головой уверяло в обратном и висело уже за полдень, кренилось к закату.

По-нашему прикинуть, часа четыре до темноты осталось. По-здешнему судить я ещё не наловчился.

Так что в одном телефон не соврал: времени было в обрез.

Сидеть на холме и ждать, пока само рассосётся, — занятие для дураков. Внизу деревня. В деревне, глядишь, люди. Или хоть зацепка, куда меня занесло.

Только сперва вооружиться надо. А то мало ли какие тут люди.

Вернулся в гараж. Топор со стены взял и сунул за пояс. Прихватил фонарь побольше: день днём, а вдруг задержусь. В холщовую сумку кинул аптечку и моток верёвки. Нож и без того в кармане.

Сунул туда же початую пачку галет. Булычу на перекус.

Больше грузиться не стал. Весь гараж на горбу не утащишь, да и незачем.

Ворота запер на всякий случай. Если я никого не вижу, это ещё не значит, что никого тут нет. Хотя Булыч бы со мной не согласился. Он частенько считает, что если голову за занавеску сунул, то спрятался.

Тронулись.

Тропа сбегала с пригорка к деревне. Хоженая, натоптанная, а всё же неправильная. Я не сразу смекнул чем.

Потом дошло. Колеи. Две колеи от тележных колёс, узкие, глубокие, а между ними копыта. Лошадиные, поди. И ни единого следа шины. Ни тракторной, ни велосипедной, никакой.

Небо тоже было не наше. Голубое, да с прозеленью по краю, самую малость, но заметно и на северное сияние не похоже. Я на него поморгал. Небо не передумало.

Трава по обочинам росла вперемешку: тут вроде подорожник, а рядом кустится что-то незнакомое, с голубыми звёздочками цветов. Булыч сунулся понюхать, фыркнул и стал обходить стороной. Что пёс чует носом, того человеку и глазом не разглядеть.

Шёл и ловил себя на том, что считаю дома, прикидываю машинально, сколько тут прежде жило народу, куда всё делось и отчего запустело, и сам себя одёргиваю, потому что для меня это сейчас точно не главное.

Но привычка есть привычка: попал на новое место, сразу гляди, где вода, где стены потолще, откуда ждать беды. Армейское. Не вытравишь.

Деревня встретила молчанием.

Дома стояли с закрытыми ставнями, кое-где ставень висел на одной петле. Заборы покосились, но держались. Крыши целые, только на паре провалились вовнутрь. Так выглядит брошенное жильё через год-другой: уже пусто, но ещё не труха.

Ни дымка над трубами, ни живой души. Ветер таскал по улице сухую былинку, и это были все здешние события.

Булыч трусил у ноги, прижав уши. Маленький хвост-бобтейл, которым он обычно слегка вилял, сейчас был поджат и даже не шевелился.

Улица вывела на площадь. Утоптанная земля, две кривые лавки, колодец с обвалившимся срубом посерёдке.

И тут Булыч вздрогнул и встал как вкопанный. Будто врос в землю. Уши прижал, загривок дыбом, а из глотки полезло низкое ворчание. То самое, каким он поднял меня ночью. Только злее.

— Ты чего, — начал я.

И осёкся.

Через всю площадь была растянута звезда-пентаграмма. Огромная, шагов двадцать в поперечнике, о многих концах, с кругами и закорючками внутри, каких я сроду не видал и видеть, пожалуй, не желал. Нарисована бурым.

Я подошёл ближе, потянул носом и пожалел.

Железо и кислая гниль. Кровью тут пахло, и не первой свежести, с бойни знакомый дух. Ею и рисовали. Крови ушло много.

А по лучам звезды стояли столбы. К столбам были привязаны люди.

Живых я насчитал с десяток и сбился. Большинство обвисло на верёвках без памяти. Одна девчонка в разодранном платье ещё держалась на ногах. Увидела меня и замычала сквозь кляп, забилась.

Булыч зарычал в голос.

Я перехватил топор поудобнее.

Ну, здравствуй, новый мир. Гостеприимный, ничего не скажешь.

К столбам я пошёл не сразу.

Сперва постоял, послушал. Мало ли, вдруг те умельцы, что развели тут всю эту красоту, ещё топчутся где-то поблизости и любуются на дело рук своих. Но площадь была пуста, если не считать привязанных, а Булыч, хоть и рычал не переставая, смотрел не по сторонам, а вниз, на бурую звезду под ногами, будто она живая сама по себе и может при случае куснуть.

Девчонка в разодранном платье мычала и дёргалась, не сводя с меня глаз. Из всех она одна ещё держалась на ногах и, судя по осмысленному взгляду, соображала. С неё я и начал.

— Тихо. Свои, — сказал я, хотя какие мы с ней свои, это, положим, ещё вопрос.

Перед тем как помогать, я долго не думал. По какой бы причине людей так не развесили, а подобные методы я в любом случае не одобрял. Да и на разбойников-рецидивистов они не походили.

Кляп девице затянули на совесть, узел я поддел кончиком ножа и распустил. Верёвки на запястьях оказались добрые, пеньковые, в палец толщиной, так что резал я их в три приёма и всё косился, не пережали ли ей руки насмерть.

Не пережали. Кисти были в ссадинах, на левом предплечье виднелась рана, длинная и уже подсохшая по краям, но крови она в своё время отдала прилично. Кто-то возил по этой руке чем-то острым, и не один раз.

Освободившись, девчонка не кинулась мне на шею, не разрыдалась и не осела в обморок, чего я, признаться, немного опасался. Вместо этого она отступила на шаг, выпрямилась, насколько позволяло измотанное тело, и присела в некое подобие поклона.

— Приношу вам свою глубочайшую благодарность, — выговорила она, и голос дрожал, а слова она подбирала так, будто нас минуту назад представили друг другу на балу. — Элеонора Амалия Генриетта фон Эшенбах, дочь и наследница дома Эшенбахов, к вашим услугам.

Час от часу не легче. Стоит по колено в чьей-то засохшей крови, в платье, которое впору выбрасывать, а титулуется так, что впору записывать.

— Эля, значит, — подытожил я.

Она осеклась на полуслове. Приоткрыла рот, явно намереваясь поправить наглеца, но так ничего и не нашлась сказать. Похоже, за всю её жизнь никто ещё не проделывал с её именем такого варварства, и оно застало барышню врасплох крепче, чем это могли бы сделать любые разбойники.

— Никифор, — представился я, пока пауза не затянулась. — Или просто Ник, если длинно. Церемонии потом, сейчас не до них.

Тут её взгляд наконец сполз с меня на Булыча, и с барышней приключилась новая беда. Она попятилась, вжалась спиной в столб, к которому только что была привязана, и вскинула перед собой руки, будто мой пирожок на коротких лапах вот-вот кинется рвать ей горло.

— Демонический пёс, — прошептала она белыми губами. — У них… у них у всех такие обрубленные хвосты. Боги, вы привели с собой демона!

Булыч, к слову, в этот миг сидел и с интересом изучал незнакомую девушку, слегка наклонив голову, отчего вид имел до крайности глупый и умилительный. Гроза дворов. Демон из преисподней. Ну-ну.

И хвост у него, кстати, не обрубленный. Он с таким родился. Дочка, когда дарила, с гордостью заявила, что это бобтейл. Стандарт породы.

— Булыч, место, — велел я. Пёс с явным недовольством вздохнул, но команду выполнил и улёгся, положив морду на лапы. — Никакой он не демонический. Порода такая. Корги. Хвост ему таким при рождении выдали, я тут ни при чём.

Кажется, слово «корги» ей ничего не сказало, но послушный пёс сказал многое. Плечи у неё чуть расслабились и слегка опустились.

И тут до меня дошло. Демоны, стало быть.

— Погоди-ка. Демоны у вас что, всерьёз? — переспросил я. — Настоящие?

Вопрос она пропустила мимо ушей, будто я поинтересовался, мокрая ли вода. Вместо ответа она рванулась ко мне, схватила за рукав здоровой рукой и потянула к соседнему столбу.

— Прошу вас, умоляю, освободите сначала моего брата. Михаэль Фридрих фон Эшенбах, наследник рода. Он сильный, он поможет, только освободите его скорее, он ранен в голову.

— Мишу, значит, — автоматические перевёл я для себя очередное помпезное имя на человеческий язык, кивнул и пошёл к столбу.

На этот раз она даже не поморщилась. Не до того ей было.

Миша производил впечатление. Даже так, обмякнув без памяти на верёвках, с запёкшейся коркой на виске и повисшей головой, он был из тех парней, при виде которых сразу прикидываешь, чем таких можно уронить, если что.

Плечи такие, что в стандартный дверной проём разве что боком протискиваться. Руки как у меня нога. На таком любые путы смотрелись недоразумением, и я вполне понимал тех, кто перед закланием предпочёл на всякий случай приложить его по темени чем-то тяжёлым.

Резать верёвки на нём было делом долгим. Я подхватил его, когда он начал заваливаться, кое-как сволок наземь и привалил к столбу, чтобы дышалось ровнее. Потом полез в сумку.

Нашатырь я держу в аптечке с незапамятных времён и, к слову, впервые пустил в ход по прямому назначению. Свернул пробку, поднёс к носу богатыря.

Действие было незамедлительным. Миша дёрнулся, взревел что-то нечленораздельное, попытался вскочить и чуть не приложил меня лбом, но я такие штуки предвидел и вовремя отстранился.

— Спокойно, герой. Свои. Сядь, дай голову посмотрю.

Как ни странно, он послушался. Сел, помотал башкой, огляделся мутным взглядом, нашёл глазами сестру и, убедившись, что жива, сразу успокоился.

Рана на виске оказалась пустяковой на вид и щедрой на кровь, как большинство ран на голове. Я промыл её из фляги, приложил бинт и, пока возился, потихоньку тянул из брата с сестрой их историю. Так оно всегда сподручнее. Человек, которому обрабатывают рану, разговаривается охотнее и врёт меньше.

Картина складывалась знакомая до зевоты, из тех, что и в нашем мире на каждом углу, только декорации другие.

Родню под нож подвёл свой же. Двоюродный дед их отца, лорд Эдвард. По словам Эли, он оговорил всю семью на суде, подсунул судьям поддельные бумаги, а имение и титул прибрал к рукам. Самих Эшенбахов приговорили к изгнанию.

— Куда изгнали, туда, надо понимать, мы с вами и попали, — заметил я, затягивая узел на повязке. — Что за место такое чудесное?

— Порченые земли, — тихо ответила Эля. — Те, которых коснулись набеги. Или мор. Ссылка сюда — это фактически то же, что и казнь. Потому и связали. И ритуал… — она кивнула на пентаграмму.

Спрашивать, что за набеги, я пока не стал, потому что она сама, торопясь и глотая слова, добавила то, ради чего, собственно, и стоило её слушать.

Набег будет сегодня. На закате. Часа через два, если по солнцу.

Вот это уже интересно. Гораздо интереснее всех лордов Эдвардов на свете.

Эля, едва выговорив про закат, окончательно раскисла. Заметалась глазами, стиснула здоровую руку в кулак и выпалила первое, что пришло в голову:

— Надо бежать. Прямо сейчас, пока светло, надо уходить отсюда как можно дальше.

— Далеко ли убежим? — поинтересовался я, не отрываясь от повязки. — В город вам, как я понял, нельзя. Тут одиннадцать душ по столбам развешаны, и я что-то не вижу, чтобы они рвались бежать. На своих двоих их таскать будем?

Она поникла. Плечи опустились, кулак разжался.

— Нет. Не убежать, — призналась она едва слышно. — Тем более что это моя кровь. — Она кивнула на звезду. — Пока она пролита, нас найдут где угодно. Хоть на краю света.

Помолчала, собираясь с духом, и произнесла то, что, видимо, считала благородным:

— Значит, мне нужно остаться. Я останусь, а вы уходите. Уведите остальных, спасите хотя бы их.

Красиво. И совершенно бесполезно, потому что бежать всё равно некуда, а один мёртвый герой делу не поможет. В лучшем случае, отсрочит приговор. Если эти самые набеги здесь — обычное дело, то мы все уже под ударом, хотим того или нет.

— Оставить тебя тут я, конечно, могу, — сказал я. — Вот только толку с этого никакого. Бежать нам некуда, ты сама сказала. Значит, остаётся драться. Другого выхода я тут не вижу.

Миша, до того молча слушаюший, впервые подал голос. Голос у него оказался под стать плечам.

— Драться, — повторил он и медленно поднялся во весь свой немаленький рост. — Верно говоришь. Бежать недостойно. Я приму бой. Если надо, голыми руками, оружия у нас всё равно нет. Умру, но с честью.

— Умирать погоди, успеется, — осадил я его. — С честью или без, а покойник из тебя выйдет одинаково бесполезный. Оружие найдём, это моя забота. Для начала снимем со столбов остальных и глянем, все ли ещё дышат. Да и, если очнутся, отбиваться сподручней толпой.

— Дышат, — заверила Эля, немного оживившись оттого, что мы определились с решением, — Их опоили сонным зельем. Оно отпустит через несколько часов само, и они очнутся.

— Или не очнутся, если к тому времени их сожрут, — закончил за неё Миша, без всякого, впрочем, злорадства, просто по факту.

Мы взялись снимать несчастных со столбов. Работа вышла муторная. Одиннадцать человек, все обмякшие, все тяжёлые, как это водится с бесчувственными телами. Пожилые женщина и мужчина, судя по всему, отец и мать. Две девчушки помладше Эли. Ещё несколько мужчин и женщин. Некоторые одеты явно в господские одежды, другие в ливреи слуг. Всего одиннадцать человек, не считая брата с сестрой. Целый дом, вырезанный под корень одним росчерком судейского пера.

Я поднёс нашатырь к носу каждого. Без толку. Кто-то морщился во сне, кто-то нет, но в себя не пришёл никто.

Эля грустно покачала головой:

— Нет, видимо, не получится. Зелье слишком сильное, хотя я надеялась…

Я нахмурился и спросил:

— А почему на тебя-то тогда оно не подействовало? И братец твой очнулся, будто и не пил.

— Меня не поили, — Эля тронула повязку на своей руке. — Для ритуала нужна была моя кровь свежей и чистой. А Михаэль… он просто всегда был вынослив сверх меры. Его для верности и по голове ударили, чтобы уж наверняка. Не помогло.

Миша на это только плечами повёл, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

Ладно. Одиннадцать спящих, двое на ногах и я с собакой. Лучше уж так, чем в одиночку, но и спящих на площади не бросишь, посреди этой их пентаграммы. Значит, тащить.

Гараж стоял на пригорке, шагах в трёхстах. Всяко лучше, чем тут по деревне шляться и искать лучший вариант для обороны. Дома, как говорится, и стены помогают. А тут только время зря потеряем.

Второй этаж гаража как раз пустовал, там я собирался мастерскую доделать, места полно, всех уложим рядком на полу. А на холме перед воротами и встанем. Высоко, подходы открытые, за спиной глухая стена.

Перетаскали. Долго, потно, в четыре руки, потому что Эля со своей раной была помощница так себе, а Миша хоть и здоров как бык, но после удара по голове его временами вело в сторону. Уложили всех наверху ровным рядком. Внизу я тем временем без умолку расспрашивал про врага, которого мне через два часа предстояло встречать.

— Так какие они, эти твои демоны? Как выглядят? Чего боятся?

По словам Эли выходило вот что. Земли тут испортились недавно, год-другой как, и большие твари сюда пока не добрались. А если и добрались, то мало.

Ходят только самые низшие, мелочь. Похожие на крупных крыс и собак, размером все примерно с Булыча или чуть поболе.

— Мелкие, значит, — хмыкнул я. — Ну, это уже легче.

— Не радуйтесь, — покачала она головой. — Поодиночке они не страшны. Но их приходит много. Очень много. Волной. И этой волной они и берут.

Толпой, значит. Толпа и слона задавит, тут она права.

Дальше выяснилось, что шкура у этой мелочи прочная, обычные мечи справляются с ней плохо, вязнут или соскальзывают. Нужна большая сила, чтобы пробить. Зато по-настоящему мощных ударов твари всё-таки не держат, ломаются.

Ещё они не любят пламя высоких температур и шарахаются от резких громких звуков, хотя это, по словам Эли, помогает слабо и ненадолго. Спугнуть можно, но не остановить.

И за слова о пламени я ухватился сразу.

Жаркий огонь у меня в хозяйстве найдётся. И не только огонь.

В гараж я их завёл, когда со спящими было покончено. И тут случилось то, чего я предусмотреть не успел. Брат с сестрой замерли на пороге и уставились на мои полки так, будто я привёл их не на старый склад, а прямиком в сокровищницу дракона.

Оно и понятно. Для них тут каждая канистра была чудом, каждый моток провода загадкой. Миша осторожно потрогал пальцем зубья бензопилы и отдёрнул руку. Эля разглядывала генератор с таким лицом, с каким у нас разглядывают полотна в музее, ничего не понимая, но чувствуя, что вещь важная.

— Вы… — Эля наконец обернулась ко мне, и в глазах у неё стояло подозрение пополам с догадкой. — Вы ведь не из нашего мира. Правда? Все эти вещи, ваш пёс, ваша речь. Вы пришли из-за грани.

Врать смысла я не видел.

— Похоже на то, — согласился я. — Сам ещё не вполне освоился, но сходится всё к этому. А что, часто к вам такие гости заваливаются? Из-за грани?

— Нет, — отозвался Миша, не отрывая взгляда от пилы. — Последний был давно. Ещё до нашего рождения, дед рассказывал. Но такое случалось прежде. Про пришлых из иных миров есть старые истории. Их считают либо великой удачей, либо великой бедой.

— Уж постараюсь быть удачей, — буркнул я и пошёл к стеллажам. — Ну, разбираем арсенал.

Тридцать лет я собирал в этом гараже всё полезное, что попадалось под руку и жалко было выбросить. Племянник над этим посмеивался, жена в своё время ворчала. А вот поди ж ты, пригодилось. Запас, он карман не тянет, а иной раз и шкуру спасает.

Себе я, недолго думая, взял бензопилу. Если обычные мечи тварей почти не берут, то пила — дело другое. Она не скользит по шкуре и не рубит, а вгрызается десятками стальных зубьёв. Она не давит на прочность в лоб, а берёт частотой и скоростью оборотов.

Мише достался инвентарь под стать габаритам. Сперва я вручил ему малую кувалду на короткой ручке, для метания, потом большой молот, которым впору сваи заколачивать. Богатырь взвесил молот в руке и заулыбался, как ребёнок на именины.

А для защиты я приспособил тот самый чугунный люк, из-за которого всё, считай, и завертелось. Просверлил по краю дыры дрелью от генератора, а ручку Миша выгнул сам, из стальной пластины, безо всякого инструмента, просто руками, Так что, глядя на это, я лишний раз порадовался, что мы с ним по одну сторону.

Новоиспечённый щит Миша принял как родной. Повертел, приложил к плечу, пристукнул по кромке.

— Ох и хорош. Тяжёлый, мощный, любой удар выдержит. В жизни такого не видал.

— Верю, — кивнул я. — У вас таких, поди, и не делают.

У нас, честно сказать, тоже. У нас из такого совсем другое делают, и висит оно обычно посреди дороги над канализацией, а не на руке у богатыря. Но раз человеку в радость, зачем портить удовольствие уточнениями.

Эле, с её раненой рукой, что-то тяжёлое я давать не стал. Собрал ей из запасной канистры и паяльной горелки самодельный огнемёт. Штука капризная и на близкой дистанции опасная для самого стрелка не меньше, чем для врага, но твари огня боятся, а большего от неё и не требовалось. Показал, как держать, куда не совать пальцы и в какую сторону ни в коем случае не поворачивать, если не хочет остаться без бровей или чего похуже.

Оборону я задумал простую, как три копейки. Бой на пятачке. Мы втроём встаём перед воротами, спиной к стене, и держим единственный узкий подход. За воротами, наверху, десяток беспомощных, которых нельзя бросить и некуда деть. Там же будет караулить Булыч.

Значит, никаких манёвров, никаких отступлений. Стоим и обороняемся, пока стоится.

Солнце тем временем клонилось всё ниже. Тени от гаража вытянулись через весь холм. Стало прохладно и очень тихо, и в этой тишине я поймал себя на мысли, что надо было поставить чайник. Да, он тоже в гараже имелся. Люблю чай, что поделать. Но, видно, уже не успею.

Булыч наверху нервничал, и всё порывался спуститься вниз, к нам. Но я был непреклонен.

Однако, даже не видя опасности, он первым почуял её каким-то своим шестым собачьим чувством. Мы все услышали, как из глотки у него полез тот самый низкий рокот, с которым он поднял меня среди ночи в другой, спокойной, оставшейся невесть где жизни.

Я всмотрелся вдаль.

По опушке, там, где темнота под деревьями была гуще всего, что-то шевелилось. Не ветер, а что-то живое. Чёрная волна мелких существ выливалась из-под деревьев и растекалась по склону, и текла эта волна не к площади, где алела на камнях кровавая звезда, а сюда. К нам. К гаражу.

След взяли, значит. Ну конечно. Свежая кровь на Элиной руке, живые люди на холме. Чего им та пустая площадь, когда ужин сам вышел навстречу и машет руками.

Булыч снова гавкнул. Коротко, зло, предупреждающе.

Я дёрнул шнур стартера. Пила чихнула и завелась со второго раза, забилась в руках сытым железным зверем, перекрывая рёвом и рокот пса, и шелест подступающей волны.

— Держитесь, — сказал я своим. — Сейчас начнётся.

Волна докатилась до нас быстрее, чем я прикидывал.

Метров с двадцати я наконец рассмотрел эту публику как следует и убедился, что Эля не приврала. Мелочь, всё верно. Ростом кто с Булыча, кто чуть крупнее, кто и вовсе с большую кошку. На том, впрочем, сходство с моим добродушным пирожком и кончалось.

Половина смахивала на крыс, только переросших и облезлых, с голым розовым хвостом и жёлтым передним зубом наружу. Вторая половина хвоста не имела вовсе или таскала за собой куцый огрызок, зато мордой напоминала тех самых мелких агрессивных собачонок вроде плохо воспитанных чихуахуа, что тявкают из-под хозяйской юбки и всерьёз считают себя грозой района.

Слюна с них капала на бегу и, падая на траву, тихо шипела, выедая бурые проплешины. Пахло от всего этого воинства кисло и нехорошо, вроде прокисшего борща, забытого в кастрюле на неделю.

Красавцы, одним словом. Даже странно, что Эля сначала приняла Булыча за их родню.

— Ближе двух шагов никого не подпускать, — сказал я своим. — Миша, ты крайний. Держи щитом, бей на замахе. Эля, огонь только когда я скажу, и упаси тебя боги дунуть в нашу сторону.

Первого я встретил пилой.

Тварь прыгнула красиво, метя мне в горло, и напоролась на полотно в воздухе. Я ждал, что развалю её надвое, как гнилое полено. Не тут-то было.

Цепь взвыла, увязла, дёрнула мне руки в сторону, и только когда я поддал газу и повёл пилу вдоль, шкура наконец поддалась. Разошлась она с мерзким треском, вроде того, с каким рвут брезент. Внутренности у демона оказались чёрные и на диво вонючие.

Вот тебе и мелочь.

Эля не соврала и тут. Шкура у этой пакости была дублёная на совесть, обычным ножом и не подступишься. Пила брала её не силой, а частотой: не рубила, а вгрызалась десятками зубьев, перетирала. Стоило замешкаться и ударить не тем углом, и цепь вязла, тварь повисала на полотне живым мешком и норовила дотянуться до руки. Так что работать приходилось коротко и зло, без изящества.

Миша, надо отдать ему должное, освоился мгновенно.

Люк на его руке смотрелся как влитой. Богатырь принимал на чугун прыгуна, коротко бил щитом, отправлял тварь кувырком, и пока та барахталась на спине, ронял сверху молот.

Раздавался сочный «бум», и на траве оставалось нечто, чему уже даже никакой некромант не помог бы. Кстати, интересно, есть ли они в этом мире, как и вообще магия? Раз уж демоны в наличии. Но это я выясню потом.

А пока отвлекаться было чревато. И мы старались из-за всех сил.

Каждый третий свой удар Миша сопровождал довольным уханьем, вроде дровосека на субботнике.

— Хорошо идёт! — крикнул он мне через плечо, снося очередную морду начисто.

— Не радуйся раньше времени, — посоветовал я. — Их там ещё вагон.

И вагон этот как раз докатывался до нас всей своей вонючей массой.

Дальше стало не до разговоров. Твари перестали кидаться поодиночке и полезли скопом, забираясь друг на друга живой шевелящейся кучей. Одна прорвалась мимо Мишиного щита понизу, я срубил её у самых своих ног, вторую снял на отлёте, третью придавил сапогом и добил, а их всё прибывало.

И я поймал себя на том, что дышу уже тяжело, а конца этому не видать, и краем сознания прикинул, надолго ли нас хватит при таком темпе?

Но прикидывать было особо некогда, потому что слева коротко и страшно завизжала Эля.

Одна тварь всё-таки допрыгнула до неё. Вцепилась в подол, полезла выше, к незащищённой руке с раной, и барышня, которая до того держалась молодцом, наконец не выдержала.

Она завизжала.

Не просто вскрикнула, а именно завизжала, тонко и пронзительно, переходя буквально на какой-то ультразвук.

Я поморщился, в ушах кольнуло. А потом заметил кое-что поинтереснее собственных ощущений.

Твари замерли.

Не все, но многие. Те, что были ближе, будто налетели на невидимую стену: сбились с шага, обмякли, повело их вбок, кого-то опрокинуло на спину. На один короткий вздох вся эта орущая куча вдруг сделалась вялой и сонной, вроде мух по осени.

Хм.

Почему они встали? Ответ напрашивался сам собой. Резкий высокий звук. Эля же про это и говорила ещё в гараже, я тогда пропустил мимо ушей, сконцентрировавшись на более понятном огне, а зря. Твари не любят громкого визга. Только у неё выходило спугнуть их на секунду, не больше, а мне нужно было куда крепче и куда дольше.

И, к счастью, у меня было чем это устроить.

— Миша! — рявкнул я, спихивая с Эли обмякшую тварь и разваливая её пилой. — Держи один! Что бы ни было, держи проход! Я сейчас!

— Куда ты?! — взревел он, но я уже нырял в ворота.

Тут стоит пояснить, что гараж у меня не самый простой. Внизу гараж как гараж, ворота да бетон, а вот сверху, по всему фасаду над воротами, тянется балкон, широкий, с перилами. С него дверь ведёт в комнату на втором этаже, а сбоку к балкону приставлена наружная лестница, по которой туда и поднимаешься, минуя сам гараж.

В прежней, оставшейся неведомо где жизни, площадка перед воротами была у меня зоной для шашлыка. Летом я жарил там мясо, принимал племянника с его книжками и вообще отдыхал душой, а музыку на весь этот пир пускал сверху, с балкона. Колонки я туда вывел сам, хорошие, уличные, влагозащищённые, приладил под скатом крыши над балконной дверью, чтобы гремели на весь двор, покуда соседей поблизости нет.

Мангал со столиком в этот мир, ясное дело, не поехали. А балкон с колонками остался при гараже, как был.

По той же наружной лестнице мы недавно и затаскивали наверх одурманенных зельем. Спящие лежали теперь рядком в комнате за балконной дверью, а на самом балконе, у перил, сидел на карауле Булыч и стерёг их сон.

Проблема была одна. Электричество.

Его, понятное дело, тут не водилось. Но у запасливого человека на такой случай всегда найдётся пара заряженных аккумуляторов, а у меня их в гараже стояло целых три, все под завязку. Я метнулся к стеллажу, сдёрнул с усилителя чехол, накинул провода на клеммы прямо руками, ободрав костяшку о железо и даже не заметив. Лампочка на панели мигнула и загорелась ровным зелёным.

Живём.

Что ставить, я решил, ещё пока бежал. Долго думать не пришлось, пальцы сами нашли нужное и выхватили с полки с дисками AC/DC, «Back in Black», а на нём первым же треком «Hells Bells». Адские колокола. В нашем положении кхм довольно иронично.

Я вывернул громкость до упора и ткнул кнопку.

Над пригорком ударил колокол. Медленно, тяжело, почти погребально. А следом в динамиках захрипел, а после и завизжал на своих запредельных нотах Брайан Джонсон, и вот тут снаружи началось интересное.

Я выскочил обратно с пилой наперевес и застал картину, ради которой стоило родиться.

Демонов корчило. Всю орду разом. Они прижимались к земле, мотали башками, тыкались мордами в траву, ползли назад. Куда только девалась вся их прыть?

Иногда всё вообще выглядело так, словно мы смотрим видео, которое пытается загрузиться с плохим интернетом. Чертей станило, и на долю секунды они все разом замирали, а затем «отвисали» обратно.

Стало ясно, что наша мелкая пакость не просто не любит высокий визг, а на дух его не переносит, особенно на такой громкости и с таким вокалистом.

— Мочим! — заорал я, перекрикивая барабаны. — Пока они полудохлые! Мочи их!

И мы начали мочить.

Тут уже пошла не оборона, а работа мясника.

Пока вокалист пел, демоны, оглушённые и вялые, почти не сопротивлялись, а мы трое ходили по ним, как по грядке с сорняками. Я пилил, коротко и деловито, оставляя за собой дымящиеся половинки. Миша словно обрёл второе дыхание и молотил с таким азартом, что ошмётки летели веером, налипая на ворота, стену и на него самого от сапог до макушки.

Эля, отдышалась и, убедившись, что демоны присмирели, наконец пустила в ход горелку.

Струя пламени с гулом ударила в самую гущу.

Вот тут разница и вылезла наружу. Обычного огня эта пакость не боялась ни капли, я потом видел, как один демон преспокойно топтался по тлеющей траве и в ус не дул. А вот пламя из горелки, температурой за тысячу градусов, било его наповал. Твари вспыхивали разом, скручивались, и вонь пошла такая, что впору было пожалеть об отсутствии противогаза, которых у меня, кстати, целых два, только оба остались в дальнем ящике.

За грохотом музыки я не сразу расслышал, что творится наверху.

А наверху творилось отдельное представление.

Булыч плясал.

Мой сторож, оставленный караулить спящих, услышал знакомую музыку и, вместо того чтобы блюсти пост, самозабвенно отплясывал на террасе. Кружился, подпрыгивал на своих коротких лапах, вертел задом и вообще всячески «флексил», как выражается мой племянник. Дело в том, что этот альбом Булыч любил с младенчества. Щенком он, стоило поставить эту вещь, приходил в полный восторг и начинал бесноваться, а я только посмеивался и не мешал. Так что до сих пор для него эта песня словно команда к буйству.

Пёс не только плясал. Он ещё и подпевал, задрав нос к чужому небу и подвывая на самых визгливых местах, попадая, надо сказать, куда точнее, чем можно было ждать от корги.

Я на секунду залюбовался. Потом одёрнул себя и вернулся к делу, потому что дело, хоть и шло на лад, но требовало рук.

Расправлялись мы с ордой на удивление гладко.

И вот тут случилась единственная накладка.

Один демон, из пёсьей породы, которому Миша с размаху отсёк лапу, но добить не успел, отвлёкшись на соседа, вырвался из свалки. В панике, ополоумев от боли и визга, он метнулся в сторону, но не прочь с пригорка, как сделало бы всякое разумный существо, а внутрь, прямо наверх по лестнице, туда где надрывался в пляске мой боец.

Я его заметил, но дотянуться не успевал.

А вот Булыч успел.

Он к тому моменту уже вошёл в раж и плясал так, что земля дрожала, ну, может, не земля, а пол балкончика. И когда раненая тварь вылетела ему навстречу, пёс прервал сольный номер, коротко присел и прыгнул.

Хрумс!

Клацнули челюсти, и демон кончился, не успев даже толком удивиться.

Замечу справедливости ради: будь этот демон целым, ничего бы у Булыча не вышло. Двенадцать кило корги против здоровой твари с дублёной шкурой — явно нечестный расклад, тут никакие адские колокола не помогут. Но демон был подранок, а подранка мой пёс завалил с чистой совестью и полным на то правом.

Разделавшись с врагом, Булыч не стал скромничать.

Он бросил тушку, вернулся на середину террасы и продолжил ровно с того места, где его так грубо прервали. Диск как раз доиграл до другой вещи, повеселее, и на очередном визгливом заходе вокалиста мой сторож вскинул морду к небу и завыл вместе с ним, самозабвенно и с чувством, будто всю жизнь только этого и ждал.

Корги, поющий дуэтом с AC/DC над горой демонских трупов в чужом мире. Я всё ещё не мог поверить, что вижу это на самом деле. Но из этого непонятного «сна», обратно домой меня упорно не выкидывало. Так что оставалось только окончательно принять это, как новую реальность.

К этому моменту стало ясно, что мы победили. Только ясно стало и кое-что ещё, помимо победы.

Мы выдыхались.

У Эли первой сдала горелка. Струя дрогнула, чихнула и опала до чахлого язычка, рыжего и слабого. Барышня озадаченно тряхнула баллон, повертела, зачем-то поднесла к уху, будто он мог ей что-то нашептать.

— Слабеет, — сказала она растерянно. — Гаснет. Неужели сломала? Я держу его точно так же.

Огня в её мире, стало быть, из железных банок не добывали. Пришлось на ходу объяснять.

— Внутри горючее, вроде масла для лампы, — сказал я. — Пока есть, есть и пламя. А его в баллоне немного, вот и всё колдовство. Так что придержи остаток. На самый крайний случай.

Миша держался дольше, потому что здоровья в нём было на десятерых. Но и его наконец повело. Замах пошёл короче, молот стал будто тяжелее, а сам богатырь после каждого удара всё дольше переводил дух, упираясь щитом в землю. Пот заливал ему глаза, руки ходили ходуном, и очередную тварь он не столько ударил, сколько уронил на неё молот собственным весом.

— Долго так не смогу, — просипел он, и улыбка у него вышла кривая. — Руки… — он мотнул головой, не договорив, но и так всё было понятно.

— Дави сколько сможешь, — отозвался я. — Их немного.

Их и правда осталось немного. Последних тварей мы добивали уже не строем, а вразнобой, где кто дотянется. Я снял двоих, Миша уронил ещё одного, тлеющий кустик под воротами Эля прижгла остатками своего огонька, выдав всё, что было в баллоне. Больше живых на пригорке не осталось.

Я обвёл взглядом склон.

Битва вышла грязная, вонючая, но это ерунда. Главное, мы отбились почти без потерь: у Эли новая ссадина на ноге, у Миши прокушен сапог да разбита в мясо костяшка, я вообще только ободрал руку об аккумулятор. По меркам такого дела мелочь.

И всё же одну простую вещь эта мелочь мне ясно показала.

Нас спасли пила, огонь и музыка. Не сила и не выучка, а три железки да удачная догадка про визг. Приди этих тварей вдвое больше, и никакие колокола нас бы не вытащили: у Эли кончилось бы топливо, у Миши окончательно бы забились руки, а у меня бензин в баке, и вся наша героическая оборона захлебнулась бы в вонючей чёрной жиже вместе с нами.

Запас карман не тянет. Вот только запас, как выяснилось, тоже имеет обыкновение кончаться.

Я заглушил пилу.

Над пригорком ещё гремели из колонок AC/DC, Булыч наверху всё выводил свою партию, а перед нами дымилась и оседала гора того, что пять минут назад рвалось нас сожрать. И я позволил себе наконец разжать сведённые пальцы.

И тут прямо передо мной вспыхнул свет.

Ровный, золотистый, взявшийся из ниоткуда. В воздухе, на уровне моих глаз, соткалась книга.

Она висела сама по себе, ничем не поддерживаемая, и, так левитируя, медленно поворачивалась вокруг своей оси.

Толстенный фолиант в деревянном переплёте, обтянутом потёртой кожей, с медными уголками и тяжёлой застёжкой из этого же металла. Выглядел он старым, дорогим и до того солидным, что рядом с ним хотелось встать по стойке смирно. Ну или, как минимум, отнести в музей, где ему и место.

Над обложкой светящимися буквами, ровно поверх воздуха, висела надпись:

«Добро пожаловать в систему».

А на самой обложке, вытисненное золотом, значилось короткое слово:

«Класс: Реликтомант».

Я стоял и смотрел на эту красоту, а красота смотрела на меня.

Ладно. Мужики из племянниковых книжек в такие моменты вроде бы не должны хвататься за голову или падать в обморок. Да и я, к счастью, не собирался.

Так что просто протянул руку и взял книгу. Она оказалась тяжёлой, увесистой, настоящей, легла в ладонь солидным грузом, вроде хорошего колуна.

И тут раздался голос.

Не Мишин. И не Элин. И, ясное дело, не мой. Голос был незнакомый, скрипучий и до крайности недовольный, и шёл он словно бы прямо из воздуха, отовсюду и в то же время непонятно откуда разом.

— Нет, ну вы поглядите, что устроили, — проворчал голос с интонацией завхоза, у которого затопили подвал. — Всё заляпали. Всё до последнего камушка кишками измазали. И кто, спрашивается, теперь это мыть будет?

Книга висела в воздухе и ждала.

Я тоже ждал, честно говоря, сам не знаю чего. Что она растает, что я проснусь, что кто-нибудь объяснит мне, с какой стати посреди чужого мира, над горой дымящихся демонов, передо мной парит фолиант с золотым тиснением. Никто не объяснял. Только скрипучий голос всё ещё бубнил про заляпанные ворота, и в этом бубнеже было столько стариковской обиды, что я поневоле начал вертеть головой в поисках источника.

Ни Миша, ни Эля не подходили. Оба стояли перепачканные с ног до головы, оба слушали голос, и по лицам их было ясно, что слышат они его не хуже моего. А вот на книгу они не смотрели вовсе, словно её тут и не висело.

— Вы чего высматриваете? — настороженно спросил Миша, поводя щитом в пустоту, будто ждал новой напасти. — Голос явно идёт не оттуда.

— Книгу, — сказал я. — Прямо перед тобой висит.

Миша посмотрел прямо перед собой, туда, где для меня отчётливо поворачивался в воздухе тяжёлый том. Ничего не увидел, я это понял по его лицу. Эля тоже вытянула шею и тоже осталась ни с чем.

Занятно. Голос, стало быть, для всех, а книга только для меня.

— Да не там ты ищешь, — снова заскрипело откуда-то из стен, из воздуха, отовсюду разом, и на этот раз с явным раздражением. — Вот как всякую рухлядь по мне таскать, так это мы завсегда, без разговоров. А как стены родные признать, так сразу кто это, что это, откуда это. Я это! Я! Гараж твой. Тот самый, который ты, Никифор Петрович, вот этими самыми руками с папаней своим и клал, хрен знает в каком году. Сам строил, сам штукатурил, а теперь стоишь, глазами хлопаешь. Не ждал я от тебя такого, ох не ждал.

Я обвёл взглядом знакомые стены. Кладку, которую сам вёл. Ворота, которые сам варил. Свежую вмятину от воровского плеча.

— Гараж, значит, — подытожил я.

— Гараж, — подтвердил гараж с достоинством.

Ну что тут скажешь. За последние сутки меня перенесло в другой мир, я снял с окровавленных столбов чужую родню, зарубил бензопилой армию демонов и станцевал под адские колокола с собственным корги. На фоне всего этого говорящее строение как-то даже не тянуло на событие. Так, ещё один пункт в списке.

— Ладно, — сказал я. — Допустим. И откуда ты всё это знаешь? Про книгу, про демонов?

— Оттуда, — важно ответил гараж. — Я теперь, к твоему сведению, тоже системный. Так что в этих делах кое-что смыслю. Ты книгу-то открой, не стой столбом. Там всё и написано, чего у меня выспрашивать.

Резонно. Тем более, что я и сам собирался это сделать, но надо было сначала выяснить, что таинственный голос не представляет угрозы. Теперь, когда я знал, что это мой гараж, откладывать смысла не было.

Я обернулся к своим. Миша с Элей глядели на меня с той опасливой почтительностью, с какой глядят на человека, который разговаривает с воздухом и воздух ему отвечает.

— Ступайте наверх, — велел я. — Гляньте, как там ваши. Я тут разберусь и подойду.

Они переглянулись и пошли. Не то чтобы им сильно хотелось оставлять меня наедине с говорящими стенами, но перечить тоже не тянуло. Да и наверняка они и сами волновались за семью. Оно и правильно.

Я протянул руку и раскрыл книгу.

Страницы перелистывались сами, тяжёлые, плотные, и остановились на первой. Поперёк неё, выведенное с завитушками, стояло:

«Класс: Реликтомант».

И ниже — пояснение:

«Класс, работающий с сутью вещей. Реликтомант распознаёт истинную ценность предметов, создаёт из подручного полезное снаряжение и реликвии, пробуждает скрытый потенциал вещей, которые прочие сочли бы хламом.

(Класс для тех, кто на вопрос «зачем ты это хранишь» всю жизнь отвечал «пригодится». Пригодилось.)»

Пониже, скромнее, значился уровень. Третий.

Занятно. Почему сразу третий, если всё это добро я получил ровно пять минут назад? По логике первый должен быть, начальный, как у всех нормальных попаданцев. А тут сразу третий. Не то, чтобы я против, конечно.

— Чего задумался? — поинтересовался гараж, от которого, похоже, ничего не укрывалось. — Ты в историю загляни. Там вроде как записи ведутся. Логи, по-вашему.

Логи так логи. Я полистал и нашёл нужную закладку без труда, книга словно сама подсказывала, куда смотреть.

Записи шли столбиком, сухо и по делу.

«Создан предмет: огнемёт. Опыт за Ремесло начислен».

«Создан предмет: щит. Опыт за Ремесло начислен».

«Снаряжение использовано в бою союзником. Опыт начислен».

«Питомец Булыч обнаружил враждебные сущности. Опыт начислен».

«Питомец Булыч уничтожил демона и достиг 2 уровня».

И дальше, помельче, про самих демонов, которых мы уложили. Каждая тварь отдельной строчкой, скупо, без похвал.

Складывалось вот что. Третий уровень я себе выбил не столько бензопилой, сколько мастерством. За огнемёт из канистры, за щит из люка, за то, что мои поделки пошли в дело. Резать демонов, выходит, дело хорошее, но сбор снаряжения система ценила куда выше. Что ж, довольно логично для полученного мной класса.

Булыч добрался до второго уровня. Обнаружил тварей первым, а потом ещё и добил одну из них. За то и получил. Чутьё у пса всегда было отменное, а теперь его, стало быть, ещё и в зачёт ставят.

И гараж второго. Из его хлама наделали оружия, в его стенах всё и завертелось, вот и ему перепало.

— Видал? — не без гордости заметил гараж. — Из меня, между прочим, половина вашего арсенала вышла! Так что я тут, можно сказать, главный герой!

— Скромностью ты не страдаешь, — хмыкнул я и вернулся на первую страницу.

Буду разбираться по порядку. Опыт, логи, уровни, это всё хорошо, но сперва надо понять, кто я теперь такой и с чем этого реликтоманта едят.

Под названием класса и пояснением обнаружилось ещё три столбца. Навыки.

Оценка. «Позволяет видеть суть вещей: их качество, назначение, ценность и материал, даже у самых простых предметов.

(Встроенный оценщик в голове. Теперь ни один старьёвщик не всучит вам подделку, а вы ни одному старьёвщику не признаетесь, сколько на самом деле стоит его хлам.)

Ремесло. «Позволяет создавать из подручного полезные вещи, вплоть до реликвий.

(Изолента и смекалка вышли на новый, системный уровень.)»

Я сразу заинтересовался и посмотрел, что даёт мой уровень навыка. Как и ожидалось, пока не слишком много:

«Текущий предел: предметы обычного качества, малый шанс на необычное.»

Ладно. Идём дальше.

Склад. «Личное пространственное хранилище.

(То, чего всю жизнь не хватало человеку с забитым под завязку гаражом: ещё немного места.)»

Я тут же на всякий случай ещё раз внимательно прочитал все пояснения, что там со Складом и как.

Выяснилось, что рюкзак за плечами, топор в руке и фляжка на поясе никакого отношения к хранилищу не имеют. Это я просто несу свои вещи, как всякий нормальный человек с руками и спиной. А Склад работает иначе. Карман в пустоте, откуда добро возникает из ниоткуда и туда же прячется. Как игровой инвентарь одним словом.

Все три навыка были первого уровня. Реликтомант из меня пока выходил зелёный, что трава на пригорке.

Зато рядом мигала приятная строчка: два свободных очка навыка.

Как я понял, за второй и третий уровни мне накапало по одному, и распорядиться ими я мог как вздумается, подняв любые два из трёх навыков. Ну или один, но сразу на пару уровней.

Правда, что-то новое, какие-то особые умения, книга давать пока не спешила. Только качать имеющееся. Видно, до сюрпризов надо ещё дорасти.

Я снова вернулся к складу. Пространственное хранилище звучало красиво, а на деле выходило скромно: помещалась туда одна неодушевлённая вещь весом до двадцати килограммов.

Хотя почему одна? Смекалка у меня, слава богу, при себе. Возьму мешок попрочнее, набью его чем поценнее, увяжу потуже, и вот тебе одна вещь, а внутри хоть двадцать. Мешок же он и есть мешок, снаружи один предмет. Старый как мир приём, на нём вся контрабанда держится.

Только я это подумал, как под строчкой про хранилище, прямо на моих глазах, проступили новые буквы. Неспешно, с ленцой, будто система зевнула и снизошла до пояснения для особо изобретательных.

«Сумка с вещами не считается одной вещью.

Хитрость с мешком учтена, просчитана и отклонена заранее. Приятного пользования.»

Я хмыкнул. Ну-ну.

Приписка держалась ровно столько, сколько нужно, чтобы я её прочёл и осознал, а после растаяла. Спорить с ней было бессмысленно, я это как-то сразу понял нутром.

Во всяком случае, в этот раз. А дальше посмотрим.

Распределять очки я не спешил. Дело серьёзное, на бегу такое не решают, а спешки особой не было. Полистаю дальше, пригляжусь, тогда и вложу с умом.

Остальные вкладки-страницы книги оказались по большей части пустыми или полупустыми, так что задерживаться я не стал.

Но было ещё две, стоящих внимания.

Следующей была вкладка питомцев. Интересно, что там у нас про Булыча?

Разумеется, в списке был только он, и я ткнул на его имя, после чего книга послушно раскрыла карточку пса.

Класс у моего корги значился гордый и неожиданный: Вахтёр. Второй уровень.

Я прочёл пояснение:

«Класс охранника и дозорного. Специализируется на обнаружении угроз, охране вверенной территории и защите подопечных. Чует опасность прежде, чем та станет видимой.

(Внешность обманчива, должностные обязанности нет.)»

И также как у меня, у него было три навыка, каждый со своим коротким пояснением.

«Бой», а именно атака, защита и боевые приёмы. «Трюки», его особые собачьи умения. И «Обнаружение», то самое чутьё, которым он унюхал демонов раньше всех нас.

Я невольно усмехнулся. Вахтёр. Оно и верно. Всю жизнь пёс караулил мой двор от почтальона да соседского кота, а теперь, видимо, будет караулить от демонов.

Приписка внизу сообщала, что развитием питомца распоряжается хозяин. То есть я. Мне и решать, чему пса учить и куда качать. Ну, значит, будет у меня теперь не просто корги, а корги с перспективой. Займусь на досуге.

Дальше вкладка «Владения».

С намёком, стало быть. Пока, что единственным моим «владением» был гараж. Но, звучало амбициозно. И при этом сразу возникали если не вопросы то как минимум вопросики.

Что, если пополняться она может не только недвижимостью, так сказать, но и чем-то большим?

Впрочем, дальше видно будет. Пока же я отметил, что он тоже получил второй уровень, а также имеет при себе несколько приписок:

«Легендарный», «Уникальный» и «Пробуждённый». Что бы это всё ни значило.

И пока я думал, над всей этой магической лабудой, страница с «Историей» дёрнулась, словно хотела, чтобы я снова на неё взглянул. Я перелистнул, скользнул взглядом по свежим строчкам и наткнулся на одну, только что появившуюся.

«Владение использовано. Опыт начислен».

А следом уточнение, что наверху, в комнате, кто-то из моих гостей воспользовался обстановкой. То ли водой из умывальника, то ли тряпкой, то ли просто пристроил раненого на лежанку. Мелочь, а гаражу капнул опыт. Живут в нём, обживают, пользуются, вот он и растёт помаленьку.

Занятная механика. Стало быть, чем больше в моём Владении толку и жизни, тем оно крепче. Гараж вроде живого существа, которое кормится тем, что в нём кипит работа.

И заодно это был сигнал. Наверху что-то происходило, а я тут засиделся над книгой.

Я закрыл её. Том сам собой сложился, дрогнул и растаял в воздухе, будто его и не было.

— Захочешь, вернётся, — тут же встрял Гараж. — Открой, и она снова тут, всегда под рукой, только позови.

Болтливый же он у меня однако, оказался! Кто бы мог подумать?

Я двинулся к лестнице, и Гараж снова подал голос:

— Куда это ты?! — возмутился он, — Задохлики твои никуда не денутся, пусть себе спят. А вот добро на улице киснет без присмотра. Пропадёт же лут, испортится. Ты о деле думай, о деле! Собирай скорее!

— Умолкни, добытчик, — беззлобно бросил я, продолжая подниматься, — сам решу-у.

Гараж, разумеется, не умолк. Он бубнил мне в спину всю дорогу, пока я поднимался по наружной лестнице на балкон, про то, что добро на площади стынет без пригляда и как бы не растащили его раньше нас. Хотя, очевидно, что здесь больше никого не было. Я его особо не слушал. Пусть себе ворчит.

На балконе, у самой двери, меня встретил Булыч.

В комнату к раненым его не пустили, и правильно сделали. Пёс сидел под дверью с видом обиженного стража, которого не позвали на важное совещание, но при виде меня всю обиду как рукой сняло. Он вскочил, крутанулся волчком, шлёпнулся передними лапами на пол и радостно тявкнул, всем своим коротконогим существом изображая бурю восторга.

— Ну, здорово, Вахтёр, — потрепал я его по загривку.

Наскакавшись, пёс вдруг проникся какой-то собственной идеей, сбежал вниз по лестнице и деловито поволок к воротам первое, что подвернулось. Кажется, чью-то оброненную сумку.

— Вот! — торжествующе провозгласил гараж. — Вот кто дело понимает. Пёс, а соображает, что добро само себя не соберёт.

— Разберусь, — отозвался я и толкнул дверь.

В комнате пахло нашатырём и кровью. Одиннадцать спящих лежали рядком на полу, там, где мы их и оставили. Миша сидел на корточках у стены, Эля же склонилась над одним из тел, и по её напряжённой позе я понял, что-то стряслось.

Стряслось с пожилым мужчиной. Отцом, как я после сообразил. Он и раньше выделялся среди спящих, выглядел бледнее прочих, а теперь и вовсе не подавал признаков жизни. Эля трясла его за плечо, звала по имени, и голос у неё срывался.

— Он не дышит, — выговорила она, обернувшись ко мне, и глаза у неё были совсем шальные. — Он холодный, он не просыпается, остальные хоть ворочаются, а он нет. Он умер. Умер, да?

Паниковать в таких делах последнее дело, а разубеждать паникующего словами и вовсе пустое. Я отодвинул её, не грубо, но твёрдо, и опустился рядом.

Приложил пальцы к шее старика, под челюстью. Подождал. Под кожей, медленно и глубоко, но ровно, толкалась жилка. Живой, стало быть, просто ушёл в сон глубже некуда.

Для верности я вытащил из аптечки маленькое зеркальце, что держал там на всякий случай, и поднёс к его губам. Пару секунд ничего, а потом гладкая поверхность подёрнулась мутной плёнкой. Дышит. Слабо, редко, но дышит.

— Живой ваш отец, — сказал я, убирая зеркальце. — Дышит и сердце бьётся. Просто зелья ему досталось, видимо, больше других, вот и провалился глубже. Отоспится и встанет, никуда не денется.

Эля глубоко вздохнула и закрыла лицо ладонями. Плечи у неё вздрагивали, но реветь в голос она себе не позволила, только дышала часто и прерывисто, спуская напряжение. Миша положил ей руку на плечо, огромную, в половину её спины, и она за эту руку ухватилась.

— Вы лекарь? — спросила она чуть погодя, подняв на меня мокрые глаза. — Откуда вы знаете, как это делать?

— Лекарь? — хмыкнул я. — Нет, увольте. Лекарей среди попаданцев развелось уже неприлично много, куда ни плюнь, всё сплошь целители да светила врачевания. Не хочу портить статистику. Так, нахватался по мелочи.

Шутки она, кажется, не поняла, да и немудрено. Но тон уловила и чуть отпустила себя, а мне того и надо было.

Раз старик просто спал, а прочие мало-помалу подавали признаки скорого пробуждения, торопиться стало некуда. Через полчаса-час народ начнёт очухиваться, и вот тогда хлопот прибавится.

А раз пока тут делать нечего, то можно и заняться делом, о котором так настойчиво напоминал гараж.

Сбор лута.

Я и сам, разумеется, не собирался оставлять побеждённых просто валяться рядом с гаражом. Как минимум, шкуры у них уж больно хороши. Если получится их снять, а потом использовать…

— Миша, — сказал я, поднимаясь. — Отдышался? Пойдём-ка со мной вниз. Там, на холме перед воротами, добра разбросано, а бросать добро я не приучен. Заодно, может, расскажешь, что тут у вас к чему, ты местный, тебе видней.

Брать с собой сейчас ещё и Элю было незачем. Да и должен был кто-то остаться с ранеными. И они тоже это прекрасно поняли.

Богатырь поднялся, поглядел на сестру, та кивнула, и он двинулся за мной.

— И что нам со всем этим богатством делать? — спросил я, кивнув на гору демонических тушек перед гаражом.

Что ни говори, а местный должен лучше понимать особенности местной фауны и её разделки.

Михаэль поглядел на них с видом человека, прикидывающего, с какого края браться за работу, а я, пользуясь случаем, решил заодно вытрясти из него немного полезного.

— Слушай, а что они вообще такое, эти твои демоны? Откуда берутся, чего хотят, отчего лезут именно к вам? Ты про них хоть что-нибудь знаешь?

Он пожал плечами.

— Демоны, — произнёс он так, будто само это слово всё объясняло. — Враги рода человеческого, испокон веку. Были всегда, будут всегда. Что до меня, то тут особой мудрости не требуется: явился демон, руби демона. А рассуждать, откуда он взялся и по какому праву, увольте, это не моё занятие.

Философ, одним словом.

— То есть что они такое и зачем, тебя не больно занимает.

— Признаться, нет, — согласился он без тени смущения. — Я воин. Меня с малых лет учили держать меч, сидеть в седле да вести беседу с дамами так, чтобы не ударить в грязь лицом. Вот и вся наука, к какой меня готовили. А доискиваться, откуда берётся нечисть и по каким законам живёт, это уж занятие для учёных мужей и книжников. Для Элеоноры вон, она у нас читала без счёту, куда мне до неё.

Сказано это было спокойно и даже с некоторым достоинством, вроде как лезть не в свою епархию человеку его звания попросту не пристало. Что ж, по-своему честно. Боец, который ясно сознаёт, где кончается его разумение, в деле обыкновенно надёжнее того, кто мнит себя докой во всём.

— Ладно, философию отложим для твоей сестры, — сказал я. — Ты мне лучше по своей части ответь. Прок с этих туш есть какой-нибудь? Или так, закопать да забыть?

Вот тут Михаэль заметно оживился. О сути мироздания ему сказать было нечего, а про добычу он, как всякий охотник, готов был рассуждать долго и со вкусом.

— Забыть? Помилуйте, ни в коем случае. С демона едва ли не половина идёт в дело. Прежде всего шкура. Прочна на диво, даже добрый клинок не всякий возьмёт. Броня из неё выходит отменная, держит и стрелу, и удар. За хорошую шкуру на торгах дают недурно.

Про прочность этой шкуры я и сам мог бы ему кое-что порассказать. Пила моя, помнится, брала её далеко не сразу, вязла и выла дурниной. Собрать шкуры я намеревался и без его подсказки.

— Далее когти и зубы, — продолжал Михаэль, входя во вкус. — Тоже крепки. Мастера из них режут рукояти, накладки, всякую справу. А ещё, я слыхал, знахари их толкут и добавляют в снадобья. Зубы в особенности.

— Это в какие же снадобья?

Богатырь вдруг заулыбался, поскрёб затылок и понизил голос, будто собирался поведать нечто не вполне приличное.

— В разные. У нас в имении был лекарь, так он сказывал, из толчёного зуба варят состав, от коего иной престарелый муж вновь чувствует себя молодцом. По мужской, так сказать, части. Сам не пробовал, врать не стану.

Демоническая виагра. Ну надо же.

— О как, — сказал я вслух, стараясь не засмеяться. — Полезная, стало быть, тварь. Учтём.

Мне это без надобности, но картина выходила до боли знакомая. У нас на родине тоже целые народы веками толкли в порошок что подороже да пореже, рог носорога, кость тигра, панцирь какой-нибудь несчастной черепахи и чёрт знает что ещё, свято веря, что от этого мужская сила забьёт ключом. Ну или вторая молодость вернётся и третий глаз откроется.

По итогу зверь попадал в Красную книгу, а сила как не била, так и не начинала.

Впрочем, здесь дело может обстоять иначе. Демон не носорог, мало ли как тут магия работает. Проверять местную народную медицину на себе я, правда, всё равно не рвался.

— А кости? — спросил я, приглядываясь к завалу. — Тоже в ход?

— И кости, — кивнул он. — Из крупных мастерят кто во что горазд. А мясо, — он поморщился, — мясо в пищу не годится, отрава. Но и его знахари берут охотно. Варят зелья, а иные и яды. Поговаривают, у некоторых демонов яд копится прямо в нутре, только собери.

Про яд я вспомнил сразу. Кое-кто из этой публики в драке плевался и исходил слюной, а слюна та, падая на траву, шипела и выжигала бурые проплешины.

Стало быть, не байка. То ли яд, то ли кислота какая, а разбираться с этим придётся отдельно и с оглядкой, потому что дурак, сунувший палец куда не следует, обыкновенно узнаёт состав жидкости на собственной шкуре.

Одно себе отметил твёрдо: всю эту химию со временем надо изучить. Не ради сомнительных снадобий, а чтобы понимать, с чем вообще имею дело.

Михаэль тем временем оглядел гору туш ещё раз, вздохнул тяжело, как вздыхает работник перед долгой и грязной сменой, и потянулся к поясу.

Видимо, по привычке. Но, разумеется, на поясе ничего не нашлось. Кто бы ему оставил оружие перед казнью?

Он тоже это понял, разочарованно вздохнул и сказал:

— Нож бы мне, — сказал он. — Поострее. Голыми руками тут не справиться.

И такой нож у меня, конечно, нашёлся.

Я сходил в гараж и вернулся с мачете, самым настоящим, широким, с тяжёлым обухом, из тех, какими в кино рубят джунгли да незадачливых врагов.

Досталось оно мне когда-то по случаю, но изредка пригождалось для садовых работ. И, как и всякую полезную вещь, я его содержал в порядке. Заточен он был на славу.

Прихватил заодно точило и старую клеёнку, чтоб было на чём работать.

Михаэль принял мачете, взвесил в руке, крутанул, пробуя баланс, и лицо у него сделалось совсем довольное.

— Вот это иное дело, — одобрил он. — С таким и в бой не зазорно выйти, не то что тушу пластать.

— Ты сперва тушу, — охладил я его. — В бой ещё успеешь, тут, я гляжу, без этого не обойтись.

Впрочем, прежде чем оставлять богатыря наедине с клеёнкой, я и сам не прочь был размяться. Гнуться в три погибели над травой, обдирая колени и поясницу, мне, правда, не улыбалось.

А чего ради, когда под боком верстак? Ровный, крепкий, на удобной высоте, под крышей и при свете. Тридцать лет я налаживал себе рабочее место как надо не для того, чтоб теперь корячиться на земле, будто у меня и гаража-то нет.

— Ты тут пока начинай, — сказал я Михаэлю. — А я по-своему.

Он глянул с сомнением, но спорить не стал.

Я выбрал тушу поменьше, взвалил на плечо, стараясь не думать, чем именно она мне сейчас пачкает и без того погибшую куртку, и понёс в гараж. Внутри щёлкнул выключателем, кинул на верстак кусок старого брезента, чтоб не заляпать доски, и опустил сверху свою добычу. Достал нож, примерился, с какого бы края.

Начать я не успел.

— О! — раздалось из стен с таким живым воодушевлением, что я едва не выронил нож. — А вот и работёнка по мне! Ну-ка, начальник, посторонись, дай сам попробую. Этого я ещё не делал, страсть как любопытно, что выйдет.

Я замер с ножом в руке.

Что мой Гараж стал не в меру разговорчив, к этому я, положим, уже привык. Но чтобы он ещё и в работу набивался, такого за ним прежде не водилось.

Однако любопытство пересилило. Раз хозяйство само рвётся показать, на что гораздо, отчего бы не взглянуть. Я пожал плечами, отступил на шаг и сунул руки в карманы.

— Ну попробуй, раз охота. Валяй.

Туша на верстаке дрогнула. По ней прошла короткая волна света, ровного и белого, скрывая от меня, что происходит под ней. А затем свет мигнул и опал.

А на брезенте вместо туши лежал результат.

Шкура, снятая чисто и уже выделанная, сложена аккуратным прямоугольником. Рядом костяной кучкой белели кости, чуть поодаль горсть когтей, и совсем отдельно ссыпаны зубы, разобранные с такой тщательностью, что впору было заподозрить у моего гаража повадки старого аптекаря.

И всё так чистенько, словно и не было тут никогда мяса, крови и всяких иных телесных жидкостей.

Я хмыкнул. Вот тебе и сарай.

— Ну как? — не без гордости осведомился гараж. — Чисто сработано? То-то же! Правда, тут это… — голос его чуть смялся, будто ему стало неловко. — Ты уж не обессудь, начальник, но, похоже, что не умею пока всё полезное собирать разом. Так что шкуру, кость и когти держи, а мясо с требухой сразу в утиль пошло.

— Утиль… Ты и так теперь можешь, значит? — я потянул носом и осёкся.

С воздухом в гараже творилось неладное. Пахло не кровью и не потрохами, как положено бы после такой работы, а чем-то резким и чистым, вроде как после грозы.

— Погоди. Это что, озон? Ты мне тут заодно и воздух освежил?

— Ну да, — отозвался гараж так буднично, словно речь шла о самой естественной вещи на свете. — Побочный такой эффект получился после утилизации, сам не ожидал. Так что дыши, начальник, на здоровье!

Что ж, и правда удобно. Утилизация вкупе с озонированием. И дышалось легко.

Вывод из этого маленького представления напрашивался сам собой. Незачем нам с Мишей несколько часов корячиться над разделкой, если у меня под боком объявился работник половчее.

Я вышел обратно на улицу, где Михаэль как раз приноравливался к первой туше, и махнул ему рукой.

— Брось пока. Пойдём, покажу тебе одну штуку.

Он поднялся, отёр мачете о траву и двинулся следом, а на пороге я его придержал.

— Тащи вон ту, поменьше. Клади на верстак.

Михаэль уложил тушу, куда велено, и вопросительно на меня поглядел. Я кивнул.

— Давай, показывай гостю.

— Это мы мигом, — с готовностью отозвались стены.

Богатырь вздрогнул всем своим немалым телом и заозирался, разом позабыв про тушу. А та уже дрогнула под белой вспышкой, и через миг на брезенте лежала всё та же аккуратная выкладка: шкура, кости, когти, зубы.

Михаэль перевёл взгляд с брезента на меня, потом на стены, потом снова на брезент, и на лице его отразилась вся тщета попыток осмыслить увиденное.

— Что это было? — выговорил он наконец.

— Хозяйство у меня такое, — сказал я скромно. — С характером.

— Свежёвано чище, чем у нашего мясника за полдня, — пробормотал он, осторожно трогая пальцем сложенную шкуру, словно проверяя, не примерещилось ли. — И в один миг. Это… магия выходит такая?

— Похоже на то, — отозвался я.

Дознаваться подробнее он, к его чести, не стал. Видно, за минувшие часы усвоил простую истину: раз пришлый из-за грани держит в сарае нечто, что само разделывает демонов, то так тому и быть.

— Выходит, твоя собственность не только говорить умеет, — подытожил он с уважением.

Мы вышли обратно к горке. Дальше дело было ясное: таскать туши в гараж по одной, а разделку взвалить на болтливого моего работника. Я подхватил ближайшую тушу, Михаэль потянулся за соседней, и какое-то время мы носили молча, слаженно, в две пары рук. На третьей или четвёртой ходке он вдруг остановился, придержал меня за локоть и заговорил, подбирая слова с непривычной для него серьёзностью.

— Послушайте. Позвольте, я один это перенесу.

Я поглядел на него вопросительно.

— Вы нас нынче от верной смерти избавили, — продолжал он, и говорил медленно, веско, глядя прямо в глаза. — Меня, сестру, отца с матерью, весь наш дом. За такое не расплатиться. А тут, — он кивнул на туши, — работа немудрёная. Мне она нипочём, сами видите. Дозвольте сделать хоть эту малость. Не сидеть же мне сложа руки, когда вы за нас всех сегодня отдувались.

Отказываться я не стал. Не потому, что спину было жаль, спина у меня ещё крепкая, а потому, что и без этого проблем у меня теперь было по горло, и все не из тех, в которых пригодился бы Михаэль.

Мне бы сесть да оглядеться толком, пощупать новые свои способности, разложить по полочкам всё, что на меня свалилось за последние сутки. А туши он и впрямь один легко перетаскает, силы девать некуда.

— Что ж, раз охота, таскай, — сказал я. — Возражать не буду.

— Отлично! — кивнул Миша с явным облегчением, будто я оказал ему любезность, а не переложил на его плечи грязную работу.

В целом, что он, что его сестра, пока вызывали скорее положительные чувства. Хотя сначала я, конечно, не мог не думать о том, насколько правдива их история? Что если их повесили на столбах не просто так, а за дело?

С другой стороны, нет такого проступка, чтобы мало того, что отправлять людей на казнь, так ещё и рисовать рядом сомнительные кровавые пентаграммы с целью отдать их на съедение демонам. Это не могло не вызывать очень много вопросов к их судьям.

Так что брату с сестрой я тогда решил поверить, и похоже не ошибся. В общем, Михаэль взялся за дело, а я, наконец предоставленный сам себе, вызвал книгу.

Она явилась по первому зову, соткалась из воздуха и повисла перед глазами, будто ждала за занавеской. Я перелистнул к логам, и там уже добавились свежие строчки, притом написанные практически в унисон с тяжёлыми шагами нашего чудо богатыря.

«Имущество (Гараж), переработало добычу. Опыт за Ремесло начислен»

И так далее, строчка за строчкой. Гараж, стало быть, не только хвастался. За каждую разделанную тушу ему и вправду капал опыт.

Помаленьку, вот прям по чуть-чуть, но полоска его продвижения ползла вверх на глазах. Он там, у себя в стенах, не только воздух освежал, а еще и рос, кормясь работой.

К слову, навыков, как у меня или у Булыча, у него не было. Только уровень. Видимо, поднимаясь в нём, он улучшает всё разом, но понемногу.

Также, я увидел, что кое-что из его опыта перепадало и мне. Ниже, под гаражными строчками, наливалась и моя собственная полоска опыта.

Логика выходила простая: гараж мой, добыча моя, работа идет в моем владении, стало быть, и мне, хозяину, доля. Не бог весть что, но на дороге, опять же, не валяется.

Пока Михаэль сновал туда-сюда со своей ношей, а гараж на верстаке щёлкал туши аки семечки, я продолжал изучать системы. Надо же разобраться наконец, что за навыки мне достались и на что годятся. Оружие ведь пристреливают до боя, а не во время, так что и новые свои способности я предпочел пощупать сейчас, в тишине, покуда не припекло.

Начал я со Склада. Штука эта не давала мне покоя с той минуты, как я про нее прочел. Карман в пустоте, куда прячется добро, он же волшебный сундук, он же инвентарь из компьютерных игрушек. Это ж мечта любого!

Ну грех-же такое не проверить, притом пару-тройку раз, для надёжности. А ну как что-то забарахлит в самый ответственный момент, и великое ничто схрумкает какую-то из «моих прелестей».

Я огляделся, прикидывая, на чем бы потренироваться, и остановился на бензопиле, верной моей выручалочке, все еще липкой от сегодняшних трудов праведных.

Годится!

Потянулся к ней так, как подсказывала книга, без слов, одним усилием, пожелал убрать на склад. Пила исчезла.

Вот она была, и тадамс, нет её! Без шума и пыли. Тихо и стандартно. Вот только что моя демоноразделывательница лежала на верстаке, и нет ее.

Я хмыкнул, потянулся обратно, и пила легла мне в руки из ниоткуда, целехонькая. Удобно. Что тут скажешь, удобно до неприличия!

Хотя, если бы способность, подобно Гаражу, ещё её и почистила…

Но нет. Кровь и грязь тоже остались на месте.

Ради интереса проверил и то, о чём книга предупреждала особо. Подхватил с полки сумку для инструментов, тяжёлую, набитую под завязку ключами да отвёртками, и попробовал сунуть туда же.

Склад вежливо отказал.

Поверх страницы неспешно проступила знакомая уже строчка, с той самой ленцой, с какой система снисходила до пояснений:

«Сумка с вещами не считается одной вещью. Вам это уже известно. Правила с тех пор не изменились».

Вот же вредная! Ну да ладно, попытка не пытка.

Покончив со складом, я перешёл к Оценке. Вот на неё у меня были виды посерьёзнее. Умение видеть истинную суть и цену вещей в хозяйстве, набитом всяким добром, стоило дорогого.

Я прикинул, на чём бы её обкатать, и взгляд сам собой устремился в центр гаража, туда, где под чехлом дожидался лучших времён мой «Урал».

Мотоцикл я держал четвёртый год, всё собираясь однажды довести до ума и поставить на колёса. Разобранный, вычищенный, наполовину отремонтированный, дорог он мне был как давнее дело, до которого всё не доходили руки. Что о нём скажет система, мне было любопытно до крайности. Я сдёрнул чехол, сосредоточился и всмотрелся в машину так, как учила книга, с намерением узнать её суть.

Ответ меня разочаровал.

«Объект слишком сложен для текущего уровня навыка.

Для распознавания требуется уровень выше.

(Иные вещи открываются не сразу, а лишь тому, кто дорос. Вещь стоящая. Вернитесь к ней позже.)»

Ишь ты. Не по зубам пока. Я даже слегка зауважал свой мотоцикл, о котором система, выходит, была мнения самого лестного.

Ладно, зашёл не с того конца. Взял пониже. На стене висела моя гордость, на которую ещё несколько часов так запал полицейский.

Пожарная дореволюционная каска с гребнем. Может быть она попроще мотоцикла? Перевёл на неё взгляд, потянулся Оценкой.

И снова осечка.

«Объект слишком сложен для текущего уровня навыка.»

Дважды подряд получить от ворот поворот было хоть и не обидно, а всё же слегка досадно, так что на сей раз я решил на редкости не замахиваться, а взять что попроще.

Огляделся и остановился на первом попавшемся хламе, старом ведре с гнутыми гвоздями, ржавыми болтами и прочей металлической мелочью, что заводится в любом гараже будто само собой.

На это добро моего навыка хватило с лихвой.

«Ведро оцинкованное, поношенное. Содержимое: лом чёрного и цветного металла, крепёж, бывший в употреблении, годен к переработке.

Ориентировочная ценность: 3 медных монеты.

(Скромное начало большого пути оценщика. Всякий мастер когда-то оценил своё первое ведро.)»

Три медяка. Негусто, но лиха беда начало. Куда любопытнее вышло другое. Раз уж система заговорила про монеты, я прошёлся Оценкой по нескольким вещам, что валялись под рукой, просто чтоб понять, как оно тут всё считается.

Старый чугунный утюг, из тех, что грели углями, потянул на пяток медяков, обычное железо, хоть и добротное.

Столярный рубанок с хорошим, ещё острым лезвием ушёл уже в серебряную монету, инструмент есть инструмент, его всюду ценят.

А вот мешок соли, что я держал в углу под лавкой, для засолки да от гололёда, система оценила в две золотые, и это меня, признаться, порадовало куда больше прочего.

Видно, соль в здешних краях была на вес золота, как оно было и в прошлом моего мира, пока её не научились грести лопатой.

Пока я развлекался Оценкой, у моих ног завозился Булыч.

Пёс, оказывается, тоже без дела не сидел. Вслед за Михаэлем он волоком таскал в гараж что придётся, по большей части самые мелкие тушки.

Я заглянул в его карточку. До третьего уровня моему Вахтёру было ещё топать и топать, полоска едва сдвинулась с места, но всё же сдвинулась. При деле пёс, чего уж там.

Управившись с очередной находкой, Булыч подскочил ко мне, плюхнулся на зад и уставился снизу вверх, ожидая законной похвалы. Коротенький хвостик молотил по бетону.

— Молодец, — потрепал я его по загривку. — Настоящий вахтёр. Всех переловил, всё перетаскал.

Пёс от похвалы совсем разомлел, перевернулся кверху пузом и заелозил по полу, начисто позабыв про свой грозный демоноборческий чин.

А я, тем временем не только тестировал новые умения, но и размышлял дальше обо всём, что со мной произошло.

С той самой минуты, как пол в гараже дрогнул и вышвырнул меня на голый пригорок посреди неизвестности, новый мир не давал мне ни передышки, ни срока опомниться. Сначала чужая деревня, потом повешенные на столбах люди, потом орда демонов, система и внезапно заговоривший гараж.

Одно за другим, встык, без единого зазора. Так оно всегда и бывает, когда судьба берёт человека в оборот: подумать некогда, только успевай поворачиваться.

И вот наконец выдалась тихая минута, когда можно было сесть и без суеты прикинуть, куда меня, собственно, занесло и что со всем этим делать.

Первым делом я перебрал в уме давешние свои решения, все до единого, и не нашёл ни одного, о котором стоило бы пожалеть.

Да, возможно, со стороны кажется, что зря я кинулся к тем столбам, влез в чужую драку и притащил к себе одиннадцать спящих незнакомцев, не считая двух неспящих.

Но я иного варианта и не рассматривал. Я отродясь не набивался никому в спасители и помощи своей не навязываю, такого за мной не водится. Но и мимо человека, попавшего в беду, пройти не сумею, если вижу, что в этом действительно есть необходимость. Так уж скроен, поздно перекраивать.

И, если я появился именно здесь и сейчас, то кто знает, может быть это в том числе и для того, чтобы не дать свершиться зверству, в котором больше дюжины человек ни за что разорвали бы демонические твари.

А к тому же, если отбросить всякое благородство и взглянуть на дело трезво, помощь эта и мне самому обернулась чистой выгодой.

Демоны ведь всё равно пришли бы нынче на закате, тут Элеонора не соврала. И вряд ли орда, учуяв свежую кровь, обошла бы стороной мой гараж с живым хозяином внутри. Так что драться мне так и так пришлось бы, разница лишь в том, что в одиночку я бы эту драку, пожалуй, и не пережил.

А вышло, что рядом оказались лишняя пара богатырских рук с молотом да девчонка с полезным визгом, и вместе мы отбились почти без потерь. Куда ни кинь, всё сложилось наилучшим для нас образом. Спас я их, они выручили меня, и все остались в барыше.

На том я с чистой совестью счёты с прошлым и закрыл. Что сделано, то сделано, и сделано неплохо.

Оставалось решить, что делать дальше, а вот тут всё было куда мутнее. Про этот мир я не знал ровным счётом ничего.

Ни где ближайший город, ни что за набеги гуляют по здешним, как их называют, «Порченым землям», ни откуда и куда упекли моих новых знакомцев, ни каковы вообще законы, деньги и порядки в этом мире.

Пустая деревня, чужая трава да гараж посреди неизвестности. А единственным источником сведений были сейчас те самые люди, что дрыхли наверху под присмотром Элеоноры.

Хочешь не хочешь, а вытрясать всё придётся из них. Как очнутся, так первым делом и расспрошу. Где город, что за лорд их сюда упёк, чего ждать от здешних мест.

Размышления мои оборвала книга. Страница с логами, которую я так и не закрыл, вдруг дёрнулась сама собой, и по ней побежали новые строчки, заметно живее прежних.

«Гараж использован. Опыт начислен».

И так несколько раз.

Я поднял голову. Наверху, за перекрытием, что-то происходило. Похоже, гости мои начали, наконец, просыпаться, и не по одному.

А это меняло дело. Одиннадцать человек, только что снятые с жертвенных столбов, да приходящие в себя в незнакомом месте — это вам не тихая палата. Тут за всеми глаз да глаз нужен, пока с перепугу не наделали глупостей.

Книга по моему желанию послушно растаяла в воздухе, а я начал подниматься по лестнице.

Раз уж наверху уже началась перекличка, то пора знакомиться.

Лестница наверх встретила меня скрипом, которого я за ней прежде не замечал. Впрочем, до сегодняшней ночи по ней и не ходило столько народу разом.

Дверь я толкнул тихо, чтобы не пугать тех, кто уже очнулся. Забота, как оказалось, лишняя.

В комнате наверху было людно и негромко. Не так тихо, как я оставил, когда спустился вниз возиться с книгой да тушами, но и не гвалт.

Кое-кто из гостей уже очнулся и сидел, привалившись к стене. Двое держались осмысленнее прочих, и по всему выходило, что говорить мне придётся с ними.

Пожилая женщина в платье, которое когда-то стоило дорого, а теперь годилось разве что на тряпки, держала спину так прямо, будто под ней было не голое перекрытие моего недостроенного второго этажа, а парадное кресло.

Рядом с ней, у самого окна, сидел кряжистый старик с седой щетиной и лицом человека, который на своём веку повидал всякое и давно разучился этому удивляться.

Ещё двое очнувшихся жались поодаль и помалкивали.

Молодой парень в потрёпанной ливрее сидел, обхватив колени, и таращился на меня с откровенной опаской.

Второй, широкий в кости и молчаливый привалился к стене и разглядывал носки своих сапог. Заговаривать первыми ни тот, ни другой не спешили, видно, привыкли, что за них решают те, кто знатнее.

Я скользнул взглядом по спящим, машинально, по старой армейской привычке пересчитывая головы.

Пожилой мужчина в почти господском платье, одетый побогаче прочей прислуги, спал с таким сосредоточенным лицом, будто и во сне вёл какие-то счета. Управляющий, может?

Молоденькая девушка, совсем ещё девчонка, судя по одежде и по сходству с Элей, из господ, наверняка младшая сестра, спала, подложив ладонь под щёку.

Поодаль посапывала дородная баба, и даже во сне вид имела такой, будто её оторвали от плиты в самый неподходящий момент.

Ещё одного я уже знал, как отца Эли и Миши. Когда проверял жив ли он. Жив, голубчик. Уже явно приходил в себя. И румянец к нему возвращался, и дыхание стало заметным. Грудь вздымалась, а руки слегка подрагивали во сне.

Остальные сливались в общий сонный ряд.

Целый дом, вырезанный под корень и сваленный теперь на полу моей будущей мастерской. Утром я таких гостей не ждал, что уж там.

Эля метнулась ко мне от матери, и на лице у неё читалось облегчение пополам с волнением.

— Это он, — сказала она, оборачиваясь к пожилой женщине. — Тот самый, о ком я говорила. Никифор. Он снял нас со столбов. Всех.

Женщина перевела на меня взгляд. Долгий, изучающий, из тех, каким хороший приказчик прикидывает, стоит вещь запрошенной цены или нет.

Я такие взгляды знаю. Сам мастак.

— Изольда фон Эшенбах, — произнесла она наконец, и голос у неё оказался под стать спине, ровный и не дрожащий. — Графиня. Мать этих детей. Мне сказали, всей нашей жизнью мы обязаны вам.

— Сказали верно, — не стал я скромничать.

Ложная скромность в таких делах только запутывает.

Старик у окна крякнул и подобрал под себя ногу, устраиваясь поудобнее. На меня он глядел без страха и без умиления, скорее прикидывал, что я за птица.

— Дитрих я, — представился он. — При доме состою по ратной части. Обозы вожу через Порченые Земли, когда придётся, да и меч в руках держать не разучился. Держал, по крайней мере, покуда не отняли.

Оружие у всей этой компании, ясное дело, отобрали ещё до изгнания. Кто ж повезёт приговорённых на казнь при мечах. А что до бойцов, то, судя по плечам Миши да по всему облику старого графа, посапывающего сейчас на полу, меч в этом доме умел держать не один Дитрих.

— Никифор, — представился я обоим разом. — Или Ник. Владелец этого хозяйства.

Изольда чуть склонила голову, принимая знакомство, и я понял, что церемонии тут в крови, их из человека ни столбами, ни демонами не вытравишь.

Дальше она сказала то, что, видно, обдумывала, пока я поднимался.

— Мы бесконечно вам признательны, — начала она, и по тому, как выстраивались слова, я почуял, куда клонит. — И именно поэтому не смеем и дальше злоупотреблять вашим кровом. Эшенбахи не привыкли быть обузой. Как только граф придёт в себя, мы соберёмся и оставим вас в покое. Возможно, обоснуемся в деревне внизу.

Красиво сказано. И совершенно впустую.

— В деревне, — повторил я. — А идти-то вам куда, графиня? Если по существу.

Вопрос был простой, но угодил в цель. Изольда открыла было рот, но не нашлась с ответом. Спина её осталась прямой, а вот пальцы на коленях чуть сжались.

— Мы решим, — сказала она. — Как проснётся супруг.

Плана у неё не было. Это я видел ясно, как-то ведро с гвоздями несколько минут назад. Гордость есть, достоинство есть, а куда девать тринадцать душ на заражённой земле, где по вечерам гуляют демоны, того нет.

Дитрих, к чести его, темнить не стал.

— В город нам ходу нет, — сказал он ровно, будто сообщал, что дрова кончились. — Изгнанным дорога назад закрыта. Совсем. Кто вернётся, того казнят уже без затей. Быстро и на площади, при всём честном народе.

— Изгнание, стало быть, у вас навсегда, — подытожил я.

— Изгнание у нас, добрый человек, и есть казнь, — он усмехнулся невесело. — Только растянутая. Хоть и не рубят сразу, а вывозят сюда, в Порченые Земли, и оставляют. А чтоб уж наверняка, привязывают к столбам да малюют вокруг всякое. Медленно оно выходит и куда как злее.

Я кивнул. В принципе, это я и так понял по тому, как их нашёл. Однако, кое-что всё-таки оставалось не ясным.

— Тогда вопрос, — сказал я. — Раз всё равно на смерть, зачем вся эта возня со столбами и кровью? Проще было головы поснимать и разойтись.

Тут в разговор снова вошла Изольда. Про эту часть, видно, она знала лучше старого вояки.

— Затем, что изгнание удобно совмещать, — проговорила она с той горечью, какую не спрячешь за любой выправкой. — Приговор к ссылке заодно превращают в жертвоприношение. Чтоб хотя бы на время успокоить демонов. Уменьшить силу и частоту набегов. Отодвинуть Мор.

— И пролитая кровь должна быть свежей, — тихо добавила Эля, тронув повязку на своём предплечье. Ту самую руку, которую кто-то методично резал перед ритуалом. — В жертву приносят только живьём.

Изольда коротко взглянула на дочь и продолжила ровнее:

— Официально подобное строжайше запрещено. И есть кому приглядывать, Орден за такими вещами следит. Вот только глаза они закрывать умеют не хуже прочих, если попросить их об этом как следует.

— Или заплатить как следует, — вставил Дитрих, и по лицу его было видно, что уж он-то насмотрелся, как это делается.

— Или так, — не стала спорить графиня.

Всё встало на места без единого лишнего звена. Жадность, немного власти да показное благочестие сверху для приличия. Пусть небо в этом мире казалось иным, чем в моём, но и под ним ничего нового в этих вопросах не было.

Двоюродный брат их отца, тот самый лорд Эдвард, о котором мне уже поплакались утром, всё продумал ладно. И имение прибрал, и титул, и от родни избавился так, чтобы руки остались чистыми, а совесть, если она у него имелась, спала спокойно. Изгнание вместо плахи. Демоны вместо палача. Красиво, ничего не скажешь.

Я привалился плечом к косяку и задумался уже о своём.

Меня-то никто не изгонял. В отличие от Эшенбахов, дорога в город мне вроде бы открыта, и лежит там всё, чего мне сейчас не хватает. Сведения о том, куда меня, собственно, занесло. Возможный заработок и прочие возможности. Да и путь домой, если он в здешнем мире вообще существует, искать разумнее там, где живут люди, а не бродить по пустым избам да гадать на кофейной гуще.

Вот только связываться с теми, кто отправляет дюжину, судя по всему, ни в чём не повинных людей на такую вот смерть, у меня охоты не было никакой.

— А далеко до вашего города-то? — спросил я вслух.

— Пешим ходом дня полтора-два, если по прямой и если повезёт, — отозвался Дитрих. — А везёт тут редко.

Далее выяснилось, что до города по Порченым землям так просто не дойдёшь. Дитрих прямо сказал, что демоны шастают тут по вечерам и ночам, а порой и среди бела дня пешего путника на открытом месте они встретят с распростёртыми, так сказать, объятиями.

Полтора дня по земле, где на закате из-под каждого куста лезет голодная нечисть. И это ещё налегке. А налегке я не пойду, потому что весь мой арсенал, вся моя сила и добрая половина смекалки заперты в четырёх стенах Гаража. Бросить его и уповать, что ни одна тварь не учует пустой дом с говорящими стенами, покуда хозяин прохлаждается в отлучке?

Нет уж. Кто вот так бросает то, что кормит и защищает, тот и сам долго не живёт.

Так что вывод напрашивался трезвый и невесёлый. В город, положим, попасть можно. Теоретически. Но не сейчас, не наскоком и не бросая нажитое. Сперва надо обрасти силой, разобраться с системой, поднять навыки, придумать, как таскать за собой хотя бы часть добра. Починить, к примеру, мотоцикл. С ним и доеду быстрее.

И только потом отходить далеко от гаража с его инструментами и той самой музыкой, что сегодня спасла нам всем шкуры.

На этой мысли я и застрял, глядя, как Изольда поправляет одеяло на ком-то из спящих слуг.

Тринадцать чужих людей на руках. Вот уж чего я, выходя ночью с навозной лопатой на воров, никак не планировал.

— Эту стопку левее. Левее, кому говорю! Шкуры к шкурам, кости к костям, порядок должен быть. Вон ту канистру подвинь, что ты её посреди прохода бросил, тут ходят вообще-то. А теперь тряпку возьми да протри верстак, ишь развёл!

Внизу, в гараже, Мише не сиделось.

Работы, правда, хватало. Говорящие стены гоняли богатыря без роздыху и с явным удовольствием.

Миша не спорил. Таскал, двигал, тёр. Здоровому человеку такая работа была нипочём, руки просили дела, и в этом гараж угадал верно. А всё же что-то богатыря грызло.

Он то и дело косился на закрытые ворота. Хозяин ушёл наверх, дом стоит на отшибе, а снаружи ни души на карауле. Мало ли что подкрадётся, пока все тут прибираются да раскладывают трофеи по полочкам.

— Слушай, как там тебя, Граж? Ой, прости, Гараж, — сказал он наконец, распрямляясь с очередной шкурой в руках. — Может, я лучше наружу выйду? Постою на страже. Неровен час, полезет опять кто. Ну не правильно это что на часах никто не стоит. Это всё равно что в город выйти без штанов, а то и хуже.

— Выдыхай, — тут же отозвались стены с ленцой. — Караульный тут получше тебя имеется. Вон, лежит рыжий на пороге. Он у нас по этой части теперь спец, чуть что не так, первым учует и такой хай поднимет, что мёртвый проснётся. Так что не суетись, а тащи давай кости!

Услышав про себя такое, Булыч, дремавший было в дверях, вскинул голову.

Хороший сторож, стало быть. Так и сказали. Лучше большого человека.

Пёс поднялся, встряхнулся всем телом от носа до маленького хвостика и проникся ответственностью момента. Раз он тут главный по охране, значит, надо идти охранять, а не валяться на пороге, пока другие работают.

Он выбрался наружу, на пригорок.

Мир вокруг был чужой и полный незнакомых запахов, но это Булыча не смущало, а только раззадоривало. Хозяин рядом, за стеной. Гараж рядом, гараж хороший, тёплый, пахнет домом. Большой человек тоже хороший, от него пахнет силой и потом. И сам Булыч хороший, самый хороший мальчик, его только что похвалили.

С такими мыслями и служилось легко.

Далеко от ворот он не отходил, помнил, что дело его тут. Обошёл гараж по кругу, деловито обнюхивая углы. У правой стены задержался, пометил лапой границу, обозначая, докуда простираются его владения и владения хозяина. Потом ещё раз, для верности, чуть дальше.

Незнакомая трава с голубыми звёздочками ему по-прежнему не нравилась, пахла неправильно, и он аккуратно обходил её стороной. Зато нашёл жука, крупного, блестящего, и минуту сосредоточенно наблюдал, как тот ползёт по камню. Жук уполз в щель. Булыч разочарованно фыркнул и вернулся к службе.

И тут, поднявшись на самый гребень холма, откуда деревня внизу лежала как на ладони, он замер.

Над крышами что-то было. Что-то плыло по воздуху, медленно, кругами, там, где по-хорошему ничего плыть не должно. Не птица, явно.

Птиц Булыч знал, птицы летали иначе, суетливо и по своим птичьим делам. Эта штука двигалась ровно и неспешно, будто высматривала.

Пёс припал к земле и, крадучись, спустился чуть ниже по склону. Пригляделся. Шерсть на загривке поднялась сама собой, а из глотки полез низкий рык, каким он поднял хозяина в ту, оставшуюся неведомо где ночь.

Штука над деревней ему очень, очень не нравилась.

И до собачьего его разумения дошло простое и ясное: про это надо срочно доложить хозяину. Немедленно!

Пока я размышлял о своём положении, Дитрих продолжал рассказывать о местных тварях. Я, конечно, запоминал.

— Мелкая-то, вроде давешней, она ещё полбеды, — рассуждал вслух он, покряхтывая. — Она глупая, прёт стадом, где кровь погуще. А вот покрупнее пойдёт, та уже с хитринкой. Та подождёт, приглядится. С такими уже просто не сладить.

Он явно готов был продолжать ещё долго, но договорить ему не дали.

По лестнице снаружи простучали когтистые лапы, и в комнату влетел Булыч.

Влетел и сразу к моей ноге. Без лишних прелюдий, ухватил зубами за штанину и потянул к выходу, упираясь всеми четырьмя лапами. Оглянулся, гавкнул коротко и требовательно, снова потянул.

Изольда чуть отпрянула, похоже, такие собаки здесь и правда не встречаются. А я поднялся.

Пса своего я знаю. Зря он представление устраивать не станет.

— Ну, веди, сторож, — сказал я. — Показывай, чего нашёл.

Он тут же выпустил штанину и метнулся к двери, оборачиваясь, иду ли я следом. Я пошёл.

За мной, помедлив, потянулись и остальные, кто мог, Эля, Дитрих, придерживаясь за стену. Даже Изольда двинулась за нами, не пожелав оставаться.

На первом этаже к нам присоединился и Миша.

Булыч вывел меня из ворот на пригорок, взбежал на гребень и застыл там столбиком, вытянувшись мордой в сторону деревни. Гавкнул ещё раз и покосился на меня: видишь?

Я всмотрелся. Простым глазом различил только, что над деревенской площадью, той самой, где пару часов назад стоял я сам, в воздухе кружило что-то мелкое и тёмное.

За биноклем я сходил в гараж. Хороший, армейский ещё, из тех вещей, что валяются без дела годами, а потом вдруг оказываются нужны позарез.

Пока я его доставал с полки да протирал стёкла рукавом, гараж не преминул вставить свои пять копеек.

— Чего там сторож твой углядел? — полюбопытствовал он. — Опять черти лезут?

— Сейчас разберёмся, — буркнул я и вышел обратно.

Навёл, подкрутил колёсико. Деревня сразу стала ближе, и я вгляделся в небо над площадью, где всё ещё стояли пустые столбы.

А над ними и там же, где темнела на камнях чужая кровь, неспешно кружило нечто.

Размером оно было с очень крупную птицу, примерно как две или даже три вороны. Вот только вороной тут и не пахло. Ни крыльев, ни перьев, ни клюва. Зато был глаз.

А по сути только он и был.

И сейчас он висел в воздухе сам по себе и плыл себе спокойненько, наплевав на все законы физики.

А главное, он разглядывал площадь. Долго, обстоятельно, не пропуская ни клочка. Так осматривает место приказчик, которому велено составить опись.

И не надо знать, законов местного мира, чтобы догадаться, что кто-то прислал эту летучую пакость поглядеть, чем кончилось дело с жертвоприношением.

А значит, результатом осмотра он явно доволен не останется.