Подземный ход из дома Рунольва вел на берег, но девушки свернули в лес, идти по фьорду забоялись. Кельда оглядывалась вокруг, примечая то белку, то птицу, то цветок, которого не видела раньше. Блаженно жмурясь, подставляла лицо пробивающимся через листву солнечным лучам. Теперь все будет хорошо. Этот ярл, к которому они идут, уж точно не даст их в обиду.
Замечтавшаяся Кельда не услышала, как Иде шепотом выругалась. Остановилась, чуть не врезавшись в мясистую спину рабыни. Иде встала за деревом, широко расставив ноги, сдернула с плеча лук, спустила котомку.
– Держи. Только тихо.
Она забыла, что Кельда не говорит.
Ярлова дочка похолодела от ужаса. Ребенок на ее руках, похоже, тоже испугался и немедленно заревел.
– Уходи, Кельда! Беги в лес!
Не рассуждая и не думая ни о чем, девочка побежала, спотыкаясь о коряги. Младенец заходился криком.
Подпустив мужчин поближе, Иде отпустила тетиву. Метилась в молодого, с красной рожей – он три раза брал ее силой и выбил ей передний зуб, когда она в отчаянии укусила его за руку.
Рано-ранешенько десятник Тур заколотил в ворота воеводы. Радомир, конечно, не вернулся, но бабка Агафья впустила молодца. Тур был до крайности доволен собой: он привез воеводе радостную весть. На дружинном дворе в порубе под крепким замком и охраной двух отроков сидит не кто иной, как ярл Сигват, торговый гость. Это он, едва развиднелось, одетый в простую одежду и дырявые сапоги, чуть было не утек из города, сидя на плохонькой лошаденке. Еще и лицо вымазал, и бороду растрепал да шапку надвинул на самые глаза. Тур мотнул было головой: проезжай. Сам хлопнул по крупу животину, усмехнулся: уж больно неловко сидел в седле дородный всадник. По виду холоп, а брюхо наел – впору княжескому тиуну. Взгляд десятника упал на поводья, и Тур внутренне подобрался: руки у холопа были белые и нежные, как у девушки, на пухлых пальцах видны были следы от колец.
– А ну, стой! – Здоровенный десятник загородил путь. Два воина с копьями выросли за его спиной.
– Кто таков будешь? – сурово вопросил Тур, нутром чуя удачу. Это тот самый урманин, больше некому. Кто не таится, не будет вздевать на себя чужую личину.
Сигват полез за пазуху и достал кожаный мешочек, в котором сберегались монеты: полновесные арабские дирхемы из чистого серебра. Протянул его десятнику.
Все сомнения Тура отпали враз. Он радостно захохотал и сгреб купца за ворот.
На двор Торвейг эту весть принес один из отроков, очень гордый поручением от сотника. Торвейг полетела птицей. Сотник Буслай, блестя запавшими глазами, подвел ее к маленькому оконцу в порубе.
– Он, что ли, тебя на цепи держал, Медведица?
Сигват сидел в углу на охапке соломы, неловко привалившись к стене.
– Он, – сказала Торвейг. – Пусти меня!
– Нет. – Буслай заступил ей дорогу. – Если ты с него кожу спустишь, воевода с меня взыщет.
Торвейг не успела толком взъяриться, как ее окликнул Тур. Берсерка уже знала, что это он приволок Сигвата.
– Рада, Медведица?
– Еще как. – Она распрямила плечи, откинула волосы за спину, блеснула улыбкой. Теперь все люди узнают, что сделал Сигват. Она заставит его признаться!