Клин закрыл рот.
Снаружи загудели канаты: городская служба уже посылала сигнал на третий причал. Где-то там люди ругались, потому что смена теряла заработок, купцы считали простой, артельные десятники переписывали вчерашние оправдания. Правда не спасала никого сразу. Она только не давала следующему крану сорваться молча.
Автоматона подняли не на дверном полотне, а на служебной раме с мягкими ремнями. Перед тем как вынести, он повернул к Марте плоскую медную голову.
— У меня есть чужое тепло, — сказал он. — Оно держит левый ветер. Это ты?
Марта хотела ответить: да. Хотела сказать, что отдала ему день, когда впервые поняла себя. Но язык не нашёл живого места, откуда берутся такие слова.
— Это было моё, — сказала она наконец. — Теперь держи аккуратно.
Жогина велела писцу записать и эту фразу. Марта не знала, зачем. Может быть, служба тоже боялась вещей, для которых ещё не придумали правил.
Когда все ушли, мастерская стала непривычно большой. На полу осталась лужа, обрывок пеньки и маленькая вихрянка рядом с погасшей лампой. Игрушка была просто игрушкой: ольха, бумага, медное кольцо. Марта взяла её на ладонь. Никакого трепета. Никакого первого ветра.
Она подошла к окну.
Напротив цеха открывалась хлебная лавка. Из трубы шёл дым, покупатели прятали булки под плащами от дождя. Марта смотрела на них и знала, что хлеб должен пахнуть тепло. Знала, но не помнила.
В задней комнате лежала долговая книга. В верхнем ящике — тетрадь вихрянок. На верстаке — неподписанный наряд на разборку, в котором её имя стояло исполнителем чужого молчания.
Марта взяла перо и на обороте наряда написала: «К разборке сердечника не приступила. Обнаружены признаки нестандартной настройки. Материалы переданы городской ветровой службе для проверки».
Подписывать такие слова она права не имела. Не как мастер. Но как человек, который видел след, могла оставить свой.
Она вывела: «М. Лесничая, подмастерье».
Потом подумала и рядом, чуть ниже, поставила старую игрушечную метку: маленькую лестницу из двух линий и трёх перекладин. Схема, которая когда-то подняла бумажные крылья и едва не уронила кран.
За окном ветер ударил в мокрые канаты, и они ответили низким гулом. Марта не почувствовала в этом зов будущей мастерской. Не почувствовала ни победы, ни очищения, ни красивой гордости.
Только холодное место внутри, где теперь могло поместиться чужое право жить.