«Этот тигр — демон, а я стану его пиршеством». Бедняга глазам своим верил. Подняв голову, тигр выгнул громадную спину, щеки парусами надулись, когда он бросился к несчастному вдовы сыну. Мальчик затрепетал и при виде жуткого зрелища воззвал: «О, Ма, Бон Биби, избавь меня от такой судьбы. Где же ты, о Мать? Почему тебя нигде не видать? Если ты не явишься наконец, тогда бедному Дуки конец». С этими словами на устах Дуки рухнул без чувств, весь в слезах. Но далеко-далеко Бон Биби услышала вопль отчаяния из своей земли. «Я слышу детский крик, — сказала она Шаху Джонголи. — Демон убьет его, брат. Поспешим же быстрее, ибо он многолик. Желания демона вышли из берегов, подобны приливу его аппетиты — что за напасть. Мы не можем позволить, чтобы мальчик сгинул в этой гигантской пасти». В мгновение ока они перенеслись на дальний берег. Бон Биби увидела, как Дуки рухнул недвижимо, и с нежностью на колени к себе его положила. Тело его лежало, пылью и прахом покрытое, а мать мира силилась разбудить дитя свое убитое. Потом Шах Джонголи на колени рядом опустился и жизнь в Дуки вдохнул, исм-аль-азам [141] , чудо свершилось. Разгневанная Бон Биби Шаху Джонголи повелела: «Пора нам демона проучить, слишком долго я терпела. Брат, покарай его без пощады, дабы сердце его наполнилось ужасом навеки, чтоб помыслить не смел больше о человеке». Призвав свое войско, Шах Джонголи ринулся в бой, в глазах его гневный пылал огонь. Он руку воздел и тигру нанес удар, тыльной стороной обратив ладонь. Такой могучей силы был удар, что демон пошатнулся и в панике бежал. В царство смерти бежал, далеко на юг, со всех ног побежал, так велик был его испуг. Дочитав до конца, Пия перебралась к середине лодки, и вскоре, как она и предполагала, Фокир присел рядом. Руками он держался за планшир, и она положила ладонь ему на запястье. — Спой, — попросила она. — Бон Биби — Дуки — Доккин Рай. Спой. Фокир на мгновение заколебался, прежде чем уступить ее просьбе. Запрокинув голову, он запел, и внезапно язык и музыка окружили ее, они текли, подобно реке, и все обрело смысл; она понимала все. Хотя голос принадлежал Фокиру, смысл явился через Канаи, и в глубине души Пия знала, что всегда будет разрываться между одним и другим. Пия перевернула последний лист в стопке страниц, исписанных Канаи, и увидела сзади постскриптум. И на случай, если вы задумаетесь о ценности этого, вот что сказал Рильке: Ведь мы — не цветы. Не одним-единственным годом Нам любить суждено. Набухают, когда мы полюбим, Незапамятным соком запястья. О девушка, это То, что в себе мы любили, не будущее и не особь, А брожение смутное; не одинокий младенец, А поколения предков, разбитые вдребезги горы, Что в нашей лежат глубине; пересохшие русла Прародительниц; этот беззвучный пейзаж, Весь этот пейзаж, осененный Пасмурной или ясной судьбой, тебе предшествовал, девушка [142] . ВОДА ПРЕСНАЯ И СОЛЕНАЯ Ночная жара оказалась такой мучительной, что Канаи пришлось встать и открыть дверь каюты, чтобы хоть немного проветрить.
Оставив дверь приоткрытой, он улегся на койку и обнаружил, что в открытую дверь можно разглядывать окрестности. Луна светила достаточно ярко, чтобы деревья на Горджонтуле отбрасывали тени, рисуя темные полосы на серебристой поверхности воды. Лучик лунного света проник даже в каюту, осветив кучу испачканной илом одежды, которую Канаи накануне сбросил в угол. Сон никак не приходил, а то, что являлось вместо него, не приносило покоя, раз за разом Канаи просыпался от собственных снов. К четырем утра он сдался и выбрался из постели. Туго замотав лунги на талии, он вышел на палубу и, к своему удивлению, увидел, что Хорен уже сидит в одном из кресел. Подперев подбородок кулаками, тот смотрел на реку. Услышав шаги Канаи, поднял голову и взглянул через плечо: — Тоже не можете уснуть? — Нет, — ответил Канаи, усаживаясь в соседнее кресло. — И давно ты тут? — Примерно час. — Лодку ждешь? — Может, и так, — глухо проворчал Хорен. — Но разве сейчас не темновато? Они найдут дорогу в ночное время? — Посмотрите на луну, — сказал Хорен. — Сегодня она яркая. Никто лучше Фокира не знает эти кхалы. Он нашел бы дорогу, если б хотел, короче говоря. Канаи не сразу сообразил, что за подтекст в этих словах. — Что ты хочешь сказать, Хорен-да? — Может, он не хочет возвращаться сегодня. — Хорен посмотрел Канаи прямо в глаза, и лицо его медленно расплылось в широкой улыбке. — Канаи-бабу, вы повидали столько разных краев, совершили столько разных дел. Хотите сказать, что не понимаете, что такое для мужчины быть влюбленным? Вопрос настиг Канаи, словно удар в грудь, — не только потому, что он не сразу нашелся с ответом, но еще и потому, что показался совсем неподходящим, странно игривым, абсолютно не соответствующим такому человеку, как Хорен. — Думаешь, дело в этом? — усомнился Канаи. — Канаи-бабу, — засмеялся Хорен, — вы что, прикидываетесь слепым? Или просто не можете поверить, что такой темный неграмотный парень, как Фокир, может влюбиться? Тут уж Канаи не стерпел: — Почему ты так говоришь, Хорен-да? И почему я должен в это поверить? — Потому что вы не первый, — тихо проговорил Хорен. — То же самое случилось с вашим дядей. — С Нирмолом? Сааром? — Да, Канаи-бабу. Той ночью, когда мы с ним высадились на Мориджапи. Вы правда думаете, это потому, что нас туда занесло штормом? — Но тогда почему же? — Как вы знаете, Канаи-бабу, мы с Кушум были из одной деревни. Она лет на шесть-семь младше меня, и когда я женился, она была еще ребенком. Мне тогда было четырнадцать, и я не имел права голоса в этом деле — вы же понимаете, такие вопросы решают старшие. Но отца Кушум я хорошо знал, потому что иногда работал на его лодке. Я был с ним в его последнем плавании, и я стоял на дамбе рядом с Кушум, когда он погиб. После этого я чувствовал особую ответственность за Кушум и ее мать, хотя мало что мог для них сделать. Я был молод, мне было немногим за двадцать, и у меня самого были жена и ребенок.