Николая Воронова уважали. Он не был из тех занудных активистов из райкома, которые только лозунгами сыплют. Колька умел зажечь, работал за троих и всегда стоял горой за ребят перед директором.
— Сделаю, — пообещал я. — Дай мне пару дней. Срифмую так, что прогульщики сами в класс прибегут.
— Вот и отлично! И со стенгазетой к Седьмому ноября не затягивай.
Николай пожал мне руку и умчался дальше по своим делам.
Закинув портфель на плечо, я заглянул в кабинет математики. Там было пусто, если не считать Борьки Хмеля. Тот сидел верхом на парте, закинув ногу на ногу, и с самым серьёзным видом крутил на пальце классный журнал, словно цирковой артист — тарелку.
В самый первый день учёбы у нас с Хмелём вышел небольшой конфликт из-за моего имени. Борька был парнем озорным, за словом в карман не лез, и было в нём что-то артистическое. Любую, даже самую скучную историю он умудрялся рассказать так, что весь класс покатывался со смеху.
Заметив меня, Хмель ловко поймал журнал, прижал его к груди и состроил трагическую мину, словно актёр.
— О, великий бытописатель нашей эпохи! Валентин, внемли мне! Неужто Воронов опять запряг тебя на галеры просвещения? Неужто снова будешь бичевать пороки нашего класса своим острым пером?
— Буду, Борька, обязательно буду, — рассмеялся я. — И тебя туда впишу, если физику до пятницы не исправишь.
Хмель соскочил с парты, прижал руку к сердцу и театрально поклонился.
— Помилуй, начальник! Физика — сухая наука для ремесленников, а я рождён для высокого искусства! Кстати, насчёт искусства… Ты ведь знаешь, что со следующей недели начинается общешкольный сбор металлолома? Одиннадцатая должна утереть нос всем. У меня есть план, Валька. Только нужен толковый напарник. Что скажешь? По рукам?
Я посмотрел на эту хитрую ухмыляющуюся физиономию и… согласился.
Ладно. Найдётся кому посвятить следующий фельетон и без Бориса.
Вечером я засиделся за столом. Обложившись черновиками, дописывал сатирическую статью о прогульщиках. Мама вошла в комнату с кружкой горячего чая и остановилась у меня за спиной. Взяв со стола один из листов, она быстро пробежала его глазами, привычно поправила карандашом пару грамматических ошибок, но уходить не спешила. Что-то её зацепило в моём тексте.
— Ох, Валька, — вздохнула мама. — Смотрю на тебя и точно себя в молодости вижу. И упрямство у тебя моё, Жериковское. Знаешь, а ведь я в твои годы тоже спуску никому не давала.
Она присела на стул, обхватив ладонями кружку.
— Мы тогда в посёлке Двигательстрой жили, сейчас это город Каспийск, — продолжила мама. — Работала в редакции газеты «Даёшь двигатель!», где и начала писать свои первые фельетоны. Ух и злая же я была на язык — никому спуску не давала! Даже отцу твоему. Ему как раз больше всех доставалось. Никто из начальства и не догадывался, что я — та самая Жерикова, которая разгромные статьи пишет и каждую неделю терроризирует в фельетонах начальника механизации Шекуна. Меня там уважительно величали «мадам Шекунова».
Отложив ручку, я стал внимательно слушать. От матери подобные откровения перепадали редко.