Пролог: Когда «сожжение» — это не финал, а запятая
В висках стучало, ладони предательски вспотели. Я незаметно вытерла их о юбку — бесполезно. Ткань и так была мокрая, будто я только что отработала смену в приёмном покое, где даже воздух потел от напряжения.
Взгляд намертво прилип к массивной двери. За ней ждала не неизвестность, а стопроцентная неприятность.
Неизвестность — это когда гадаешь, какой кофе в автомате: нормальный или с привкусом плесени. А тут я точно знала: ничем хорошим это не кончится.
Я мысленно перебирала варианты самозащиты уровня «детский сад»:
«Может, прикинуться больной? „Ой, у меня аллергия на правосудие!“ Или заорать: „У меня приступ паники, я не верю в этот суд!“»
За дверью грохнули тяжёлые шаги, в замке лязгнул ключ, и дверь со скрипом отворилась, будто сама не хотела выпускать меня навстречу судьбе.
На пороге возник стражник: высокий, хмурый, с лицом, которое не знало улыбки лет двадцать. Он скользнул по мне безразличным взглядом и бросил:
— Подсудимая, на выход.
— И вам доброго утра, — процедила я, медленно поднимаясь. Поправила юбку, стараясь не выдать дрожь в руках. — Неужели нельзя было прислать кого-то с более жизнерадостным выражением лица?
Стражник проигнорировал сарказм.
— Не задерживайтесь, — буркнул он, разворачиваясь. — Суд не любит ждать.
«А я не люблю, когда меня сжигают, — подумала я. — Но, видимо, это никого не волнует».
А ведь всего этого можно было избежать. Просто не надо было лечить гонорею у Его Досточтимости магистра Эвенти.
И уж точно не стоило расписывать в деталях, как эта зараза передаётся. Особенно когда он всю жизнь клялся в непорочности.
Ага, я так и поверила. Наверное, гонорея сама нарисовалась на его достоинстве, как граффити на заброшке. И даже оформила это в виде арт-объекта с красной сыпью. Вот чудеса-то!
Ох, если бы я тогда знала, во что ввязываюсь…
Сейчас легко рассуждать: «Надо было сначала изучить матчасть этого безумного мира».
А тогда кто мог подумать, что к девственности служителя Оракула тут относятся с фанатичным трепетом, будто это не физиологическая деталь, а главный ингредиент эликсира бессмертия.
Картина рисовалась сама собой: храм Оракула, магический свет, благовония. В центре магистр Эвенти, весь в белом, с одухотворённым лицом, вещает от имени Оракула. Говорит так проникновенно, что даже каменные статуи кивают: «Да-да, мы тоже верим, что он чист душой и телом!»
А на деле этот “недотрога” давно расстался с той самой девственностью, которую так рьяно защищал. И упорно втирал всем, что «ни капли в рот, ни сантиметра в…» — дальше, думаю, и без меня всё понятно.
И вот я, несчастная иномирянка, нечаянно стала свидетельницей этого грандиозного обмана. Увидела то, что не должна была видеть. А теперь расхлёбываю.
Может, сказать, что это был сон? Или заявить, что у меня проблемы со зрением и я перепутала магистра с кем-то другим? Или сослаться на галлюцинации от местных специй: мол, мне показалось, что у него сыпь?
Но я и сама понимала: никто не поверит.
Вот бы сейчас вернуться домой, заварить чай и забыть этот мир как страшный сон…