Эта любовь обернется силой и мукой, принесет радость и горечь, но останется живой и незабываемой. Лукреция подняла голову. Слезы высохли. – Как прекрасны твои слова, – голос ее дрожал. – О, если бы они могли превратиться в реальность… – Это зависит лишь от нас, Лукреция. От нас двоих и ни от кого больше. Что бы ни случилось – если мы останемся верны своим принципам и чувствам, наша любовь выживет. В случае потери – вина ляжет только на нас. Но даже мгновения такой любви стоят целой жизни. И за одно это я благодарен судьбе. Лукреция долго смотрела в его глаза – темные, как ночь, но сиявшие внутренним светом. Затем слезы вновь потекли по ее щекам. Она слишком хорошо усвоила горькую истину: все прекрасное в этом мире мимолетно. Апрель 1469 6. Музыка Столы ломились от яств. Придворные служители по части трапез неусыпно следили, чтобы блюда оставались в изобилии и были должным образом расставлены: буфетчики, распорядители кухни, резчики мяса и виночерпии сновали туда-сюда: одни разделывали сочную говядину и дичь, другие откупоривали вина и наполняли кубки, третьи укладывали на тарелки щедрые ломти пирогов и запеканок или указывали на горы фруктов для услады взора и нёба, дабы не потеряться в вихре ароматов и вкусов. Не говоря уже о сладостях, выпечке и красочной россыпи цукатов – последние Лоренцо велел приготовить специально для матери лучшим флорентийским кондитерам. Этот пир – лишь один из тех, что Лоренцо устраивал в палаццо Медичи на Виа Ларга в течение года, – собирал лучшие умы и богатейших граждан Флоренции. К первым, безусловно, можно было причислить Марсилио Фичино, который в тот день, как часто случалось, облачился в красное одеяние. Невысокий, худощавый, но крепкого сложения, он в своей простоте и сдержанности воплощал ясность ума и гармонию человека, посвятившего себя любви к знанию. За ним числилось множество заслуг, и не последней среди них была работа над переводами – без преувеличения, основополагающими для всего западного мира, включая тексты Гермеса Трисмегиста и Платона. Ко вторым, вне всяких сомнений, принадлежал Франческо де Пацци – его семья переживала, возможно, самый головокружительный взлет во Флоренции и, казалось, не ведала преград. Облаченный в черный – неизменно предпочитаемый цвет – бархат, он проявлял чрезмерную напористость, всегда готовый ответить на вызов, даже когда его никто не бросал. Надменность, порожденная богатством и подкрепленная необузданным темпераментом, проявлялась в вызывающей, преувеличенной, порой вульгарной манере поведения. Но именно она, подобно ярким вспышкам молний, лучше всяких слов говорила о грозе, что надвигалась на Флоренцию. Лоренцо и Джулиано вовсе не опасались могущества Пацци. Пусть те и принадлежали к знатному и богатому роду, были умны и, несомненно, удачливы, но так и оставались на заднем плане, пусть и позолоченном, который никогда не станет авансценой. Франческо же, хоть и пытался обуздывать свои порывы и переменчивый нрав, особой симпатии к хозяевам дома явно не питал.
Его мрачные глаза – черные, как смоль, – пронзали зал за залом, словно посредством взгляда Пацци собирал крупицы полезной информации, которую можно было обратить против Лоренцо и Джулиано. Залы палаццо Медичи наполнили знатные господа и блистательные дамы, каждый пытался продемонстрировать либо свое положение, либо очарование, как того требовали приличия. И вдруг все это великолепие – искусственные улыбки, роскошные наряды, мерцание свечей – померкло, утратило прежние силу и блеск. Произошло это в тот момент, когда до Лоренцо долетели таинственные звуки. Нежнейшая музыка постепенно околдовывала его. Как струящийся прозрачный мед, она обволакивала, манила и притягивала, лишая воли и способности мыслить. На мгновение у него перехватило дыхание от потока этих сладостных нот. Внезапно он ощутил, будто парит в незнакомом измерении, а все вокруг – роскошные залы, изысканные декорации, важные гости – разом исчезло, перестало существовать. Лоренцо прикрыл глаза, продолжая вслушиваться. Поначалу он даже не думал о том, кто мог быть источником столь пленительной мелодии. Слушать искусно исполненную музыку для него было редким наслаждением, – и, по крайней мере на этот раз, он не собирался от него отказываться. Слишком часто он полагался на слова и голос, чтобы выразить чувства, стараясь обуздать эмоции, – но никогда не достигал желаемого. Это было все равно что пытаться лепить фигуры изо льда: скользкие глыбы с неровными гранями выскальзывали из рук, их неясные очертания и близко не могли передать то, что таилось в душе. Оттого собственные сонеты казались Лоренцо жалкой пародией – кривым зеркалом, фальшивым отражением подлинных чувств, живших в его сердце. Точно так слова не смогли бы передать очарование музыки. Пьянящий аромат василька настиг его – нежный, до боли знакомый запах. По щекам внезапно потекли слезы. Он сдался, не находя объяснений происходящему. Но какое это имело значение? Что за блаженство – ничего не анализировать, не искать причин. Звуки взмывали и падали вниз, словно качели, убаюкивающие чувства и возносящие их к неведомым высотам. Музыка звучала сначала напористо, затем становилась мягче, почти струилась. Лоренцо ощутил ее особую чувственность: пленяющую, неудержимую. Струны лютни перебирали так легко, что казалось, будто они звучат сами по себе. На мгновение музыка ослабла. Наступила пауза. Затем зазвучала вновь – теперь печально, с оттенком горечи, словно пропитанная сдержанной меланхолией, которая раскрывала нечто о той, что играла. Именно в тот момент Лоренцо понял, что исполнительница – женщина. Он растягивал мгновения, смакуя их, как сладкие капли изысканного ликера с неотразимым букетом, предвкушая радость открытия. Затем широко распахнул глаза. Тогда перед ним прояснилось то, что уже постигло сердце – ведь оно понимает гораздо раньше, чем взгляд успевает заметить. Перед ним, ослепительная в своей красоте, сидела Лукреция. Ее тонкие смуглые пальцы едва касались струн лютни, покоящейся на коленях и опирающейся на левую руку.