Забавно.
Если бы они знали, сколько во мне нервов, они бы, возможно, писали иначе.
Только я давно научился делать главное: не показывать.
Я подошел к окну и машинально потер правую ладонь. Старая привычка, которую не вытравили ни время, ни деньги. Этой рукой я когда-то подписал документы, после которых моя жизнь разделилась на “до” и “после”. Брак. Развод. Переупаковка себя в человека, которого уже не так просто ранить.
После Кристины я не верил ни в любовь, ни в искренность. Вернее, не так. Я верил, что они существуют. Но не для меня.
Для меня существовали договоренности. Четкие границы. Контроль. Рабочие схемы. Прозрачность в сделках. Непрозрачность в чувствах. И максимальная дистанция от всего, что пахнет зависимостью.
Поэтому женщина с отличным мозгом и личной катастрофой в анамнезе — это именно тот тип риска, которого в нормальной ситуации я бы избегал.
Но проблема была в том, что мне сейчас был нужен не просто аналитик.
Мне нужен был человек, который умеет видеть слом системы там, где другие видят временную погрешность.
А таких людей мало.
Очень мало.
В девять ноль две Вера открыла дверь.
— Мирослава Громова пришла.
— На две минуты позже, — заметил я.
— Вообще-то на одну. В лифте была задержка.
— Ты уже на ее стороне?
— Я ни на чьей стороне. — Вера чуть прищурилась. — Но вам, Максим Андреевич, полезно иногда смотреть на живых людей не только как на файлы.
— Именно так я на них и смотрю. Файл — это честнее лица.
— Вот поэтому у вас и нет нормальной личной жизни, — отрезала она и вышла прежде, чем я успел напомнить ей о субординации.
Я даже не разозлился.
Привык.
Мирослава вошла через несколько секунд.
И первое, что я подумал:
Алина не соврала.
У нее действительно было лицо человека, которому срочно нужна опора. Но держалась она так, будто скорее умрет, чем позволит это заметить.
Темно-синий костюм без логотипов и показной цены. Белая рубашка. Волосы собраны в низкий узел. Никаких крупных украшений. Только тонкие часы и простые серьги. Неяркий макияж, который не скрывал усталость, а лишь подчеркивал резкость черт.
Она была красивой, но не “салонной” красотой.
В ней цепляло другое.
Сдержанность, натянутая до предела.
Гордость, стоящая на грани изнеможения.
И взгляд женщины, которая слишком недавно перестала просить разрешения на собственную жизнь.
— Мирослава Сергеевна, — кивнул я. — Проходите.
— Доброе утро.
Голос низкий, ровный. Без заискивания. Уже хорошо.
Она села напротив, положив на колени папку.
Бумажную.
Нормальные кандидаты в моем мире приходят с планшетами и облачными папками. Женщина напротив держала в руках материальное доказательство того, что ей важно не произвести впечатление, а не рассыпаться.
Это я тоже отметил.
— Начнем с простого, — сказал я. — Почему почти восемь лет вы отсутствовали в профессии?
Люди обычно к этому вопросу готовятся.
Она — тоже.
Я это понял сразу. Но вместо выученной формулировки услышал другое.
— Потому что вышла замуж за человека, рядом с которым сначала очень легко отказаться от части себя, — сказала она. — А потом оказывается, что возвращать уже почти нечего.