Глава 1 Новое письмо
Глава 1 Новое письмо
Козырев лежал на койке у окна, на свежем белье, за ширмой. Я вошёл, стараясь не шуметь, но он всё равно открыл глаза. «Триста сорок второй разведбат», подсказала память, почему-то голосом Зины Плетнёвой, «это тебе не у Пронькиных!». Оба глаза смотрели на меня ясно, осмысленно, не так, как иногда бывает после тяжёлых черепно-мозговых.
— Доброе утро, — сказал я, вставая рядом. Поводя перед ним указательным пальцем, трогая за предплечья, голени, ступни. Рефлексы были почти в норме, а для его травмы — более чем. — Как жив-здоров?
Он моргнул. Потом медленно, очень медленно поднёс правую руку к лицу и указательным пальцем коснулся губ. Подняв при этом бровь вопросительно и чуть насмешливо. Ту самую, под которой в складке века был шов, наложенный мной. Мимика сохранена, это отлично, но то, что когнитивные функции, кажется, тоже в порядке — вообще здорово.
— Говорить можно, но немного. Медленно и тихо, с долгими паузами. И сам следи за собой, как за раненым бойцом, как почуешь, что устаёшь — молчи, мы сами будем говорить. Понял?
Он прикрыл глаза, соглашаясь.
— Мироха… с Гаврей… приветы шлют… под Воронежем они.
Голос его был хриплым, едва слышным, и каждое слово давалось с трудом — будто он вытаскивал их, как тяжеленное, насквозь сырое деревянное ведро из глубокого колодца. Но слова были разборчивы, а смысл их был таким, что дышать тяжело стало даже мне.
— Живые… — ахнула за моей спиной Оксана.
— Зинка… просилась… не пустили… — продолжал Козырев с долгими паузами между словами.
— В Воронеж не пустили? — напряглась Смирнова, подаваясь вперёд.
— Не… на фронт… Она тоже… под В-в-в… — Козырев вздрогнул и замолчал. Глаза его закрылись, дыхание участилось.
— Тихо, Митяй, тихо, — Оксана склонилась над ним, её голос стал мягким, почти материнским. — Зинка тоже в Воронеже? Смотри: «да» — левой рукой дёрни, ко мне ближней, «нет» — правой. Понял?
Указательный палец на левой руке капитана согнулся и разогнулся, глаз он не открывал. Зина, Зинаида Ивановна, бой-баба и повелительница полевых кухонь, была жива и рвалась на фронт. И, зная её характер, глупо было сомневаться в том, что своего она не добьётся. Но пока — жива, где-то под Воронежем.
— Окс, десять минут, потом отдых, — шепнул я на ухо военфельдшеру. — Не перегружай.
Она кивнула, не оборачиваясь. А я вдруг почувствовал тонкий, едва уловимый аромат ландыша от её волос и шеи. Духи? В Тамбове нашла? Впрочем, думать об этом сейчас было не время и не место.
Я вышел из палаты, оставив их вдвоём, и направился в операционную. Впереди было три операции. Три работы, три живых человека, которых нужно было вернуть в строй.
Третьим был молодой сержант с осколочным ранением плеча — головка плечевой кости повреждена, сама кость сломана оскольчато, суставная сумка порвана, но нервы каким-то чудом оказались не задеты. Я собирал плечо по частям, как мозаику, фиксируя отломки спицами и проволокой, думая о том, как кстати были бы сейчас толковые слесаря. Винты, кольца, конструкции компрессионно-дистракционных аппаратов, прямо со всеми нужными размерами и выносками технической информации память выдавала исправно, как на экзамене по травматологии и ортопедии. Великий Гавриил Абрамович Илизаров придумает свой аппарат лет через семь-восемь, запатентует только в пятидесятом. До этого времени можно успеть спасти конечности, не превратив в инвалидов, сотням, если не тысячам.