Все эти люди, предки Бориса Николаевича, вкупе со всеми остальными родственниками, составляющими различные родовые ответвления, никуда не делись — они жили в Борисе Николаевиче, стояли в нем верой и правдой. И все они в эту ночь получили пощечину от гордой китайской певицы Лули! Никогда в жизни он ни от кого не получал пощечин: ни от мужчин, которые немедленно были бы вызваны на дуэль и убиты, ни от женщин, которые, будучи хоть как-то обижены им, просто с негодованием исчезали из его жизни. И вдруг — такое, теперь, после всех неистовых и незаслуженных пощечин судьбы. Да, только судьба позволяла себе доселе отвешивать ему оплеухи, но ее на дуэль он вызвать не мог. Борис Николаевич родился в Москве в фамильном доме Трубецких, расположенном на Моховой, в двух шагах от Кремля, чтобы, как шутили в семье, недалеко было перебираться в том случае, если сбудется, наконец, вековая мечта о российском престоле. О его отце говорили, что он будущий Николай II, но Николаем II стал Романов, и в ответ на хвалебный отзыв, услышанный в Зимнем дворце, генерал Трубецкой, с трудом осваивавший выписанный из Лондона дивный протез голеностопа, проскрипел, вернувшись в родные пенаты: — Жаль только, что сам он не гордость и не краса, а всего лишь очередная ромашка. О дедушке Бориса Николаевича говорили, что он будущий Александр II, но Александром II стал сын Николая I. Прадед мог стать Василием IV, но не стал. Прапрадед не стал Кириллом I, прапрапрадед — Дмитрием II… И так далее. Родившийся в 1886 году Борис Николаевич получил условное обозначение «будущий Борис II»: имелось в виду, что первым являлся Годунов. Обнадеживало то, что среди нынешних Романовых не наблюдалось ни одного Бориса. На английский манер звали его либо с ударением на первый слог, либо и того хлеще — Бобби. Рос он здоровым, красивым и волевым мальчиком, хорошо учился, выказывал острый и стремительный ум. Когда он летал по теннисной площадке, все любовались стройным шестнадцатилетним юношей, прекрасным, как юные античные боги, а девушки сходили с ума, мечтая о замужестве с ним, и он рано познал радости мимолетной успешной любви, сменив десяток возлюбленных, прежде чем влюбился по-настоящему, страстно и всепоглощающе. Случилось это на головокружительном выпускном балу в Александровском училище, которое он, сын генерала, героя Порт-Артура, георгиевского кавалера, с блеском оканчивал. Златые ворота грядущей славы легко раскрывались пред успешным выпускником. Следует сказать, что удачный рассвет жизни никоим образом не испортил молодое создание. Светлый и чистый душою Борис Николаевич вступал в свою жизнь и карьеру, сердце юноши не успело покрыться коростой, как нередко случалось у многих его столь же успешных сверстников, рано приобретших привычку на все взирать с иронией и равнодушием, свойственным пресыщенным людям, во взгляде которых можно легко прочесть: «Видали мы все такое и даже не такое!»
Борис Николаевич оставался жадным до жизни, уверенным, что впереди раскроется огромное счастье, коего до него не знал ни один человек в мире. И это счастье он увидел в семнадцатилетней дочери князя Хворостовского, Надежде Александровне, приглашенной на выпускной бал юнкеров-александровцев. Не сказать, чтобы она была несравненной красавицей, подобной какой-нибудь Princesse Nocturne или Наталье Гончаровой, но слегка испуганное и одновременно горделивое выражение лица Наденьки с первого взгляда коснулось сердца юного Трубецкого, а когда они слились и закружились в танце, в голове у Бориса Николаевича тоже все закружилось и слилось в единый соловьиный хор, и он понял: вот она, его ожидаемая встреча! После зализывания ран, нанесенных неудачной японской кампанией и революцией 1905 года, Россия выздоравливала, набирала силу, наступило недолгое счастливое время расцвета, о котором еще не знали, что это не весна, а бабье лето, за которым наступит суровая зима. И это кратковременное возрождение как раз совпало с тем отрезком жизни Бориса Николаевича, когда он был упоительно счастлив и в службе, и в браке. Он горячо любил и был ответно любимым. Наденька, которую, конечно же, на английский манер называли Нэдди, дарила ему все, что может подарить искренне и всем сердцем любящая молодая жена. Она даже обрела женскую красоту, которой не успела достичь тогда, в день их первой встречи, и он, будто в благодарность, полюбил ее еще более. Она не разделяла англомании, но с уважением относилась к традициям семьи мужа. Подобно тому, как издалека пахнет надвигающейся мощной грозой, начинало пахнуть войной. О ней говорили как о чем-то неотвратимом и необходимом, как о незначительной операции, которую доктора предписали, дабы больного перестали мучить постоянные глухие боли в животе. Спорили лишь о том, кто с кем и против кого будет сражаться. Трубецким хотелось, чтобы продолжилось сближение России с Англией и Францией; Хворостовским — чтобы царь Никки одумался и задружился со своим двоюродным братцем Вилли. Наденька была на стороне мужа, но тайком все чаще почитывала немецких авторов на языке оригинала. К тому времени, когда Борису Николаевичу пришлось получить первую, сильнейшую в жизни пощечину судьбы, у него и Надежды Александровны рос четырехлетний мальчик Микки — Михаил Борисович, уже получивший условное обозначение «Михаил II». Гром среди ясного неба прогремел летом 1912 года. Вернувшись с очередных воинских сборов, Борис Николаевич, тогда еще в звании штабс-капитана, отправился в подмосковное имение Трубецких Лихотурово, предвкушая радостную встречу с женой, сыном, отцом и матерью, дедушкой и бабушкой. Все они оказались на месте. Кроме жены. — Где же Нэдди? — спрашивал он, недоумевая, и все отводили глаза, не решаясь первыми сообщить ему страшную новость. В сердце у него высохло, как во рту при жаре и жажде. — Послушайте, Бобби, — сказал, наконец, Николай Александрович. — Приготовьтесь услышать худшее, мужайтесь. — Умерла?! — воскликнул несчастный муж.