Я принёс из кухни бутылку шерри-бренди, и мы уже успели осушить по несколько рюмок. Вдобавок мы оба чересчур много курили. Мне становилось всё труднее держать себя в руках, и я порядком разбушевался. Тогда-то я и решился задать ему этот бестактный вопрос: – Неужели Вас ни разу не узнавали на улице? – Почему же, узнавали, и неоднократно, особенно поначалу, в Италии. Однажды какой-то человек, сидящий напротив меня в поезде, так уставился на меня, что мне даже пришлось раскрыть газету, чтобы спрятаться от этой бесцеремонности. Он явно догадался, что я Себастьян Мельмот. Уайльд настаивал, чтобы его называли именно так. – Но самым ужасным было то, что этот человек сошёл вслед за мной с поезда – кажется, дело было в Падуе – и уселся напротив меня в ресторане. Собрав непонятно каким образом вокруг себя знакомых – ведь он, как и я, был в тех краях чужаком – он принялся – будто намереваясь сыграть со мной чудовищную шутку – громко выкрикивать мой поэтический псевдоним, делая вид, что рассуждает о моём творчестве. Все присутствующие при этом пожирали меня глазами в надежде увидеть, как я покраснею от стыда. Мне не оставалось ничего другого, кроме как покинуть город под покровом ночи. Я также встречал людей, которые смотрели на меня куда пристальнее, чем все остальные, и в их взгляде отчётливо читалось: «Приветствую Вас, Себастьян Мельмот!» История эта меня чрезвычайно заинтриговала, и я прибавил: – Ещё бы, Вы живёхонький, а весь мир, между прочим, считает Вас покойником; взять того же месье Давре [63] – он уверял, что потрогал Вас и Вы казались совершенно мёртвым. – Так я и был мёртвым, – ответил мой гость с ужасающей естественностью, которая заставила меня усомниться в его здравомыслии. – А я, например, всегда представлял себе, что Вы лежите в могиле, как Христос, меж двух разбойников! Затем я спросил у него про брелок, висящий на цепочке от часов, и оказалось, что это не что иное, как золотой ключ Марии-Антуанетты от потайной двери в Малом Трианоне [64] . По мере того как мы пили, Уайльд всё больше оживлялся, и я решил споить его окончательно; ведь уже сейчас он раскатисто хохотал, опрокидываясь в кресле. – Вы читали брошюру, которую написал о Вас Андре Жид? Вот болван! Он так и не понял, что в той притче Вы его осмеяли – она ведь, кажется, заканчивается так: «И это называется ученик [65] ». Нашему бедолаге и в голову не пришло, что речь идёт о нём! А дальше, когда он описывает вашу встречу в кафе, Вы обратили внимание на абзац, в котором этот скряга повествует о том, как пожертвовал Вам деньги [66] ? Сколько он Вам дал? Один луидор [67] ? – Сто су [68] , – произнёс дядя с уморительным выражением лица. Я продолжил: – Вы совсем ничего больше не пишете? – Нет, отчего же, я закончил воспоминания. Господи! Вот потеха! Помимо этого я готовлю к выходу новый сборник стихов, а ещё я написал четыре пьесы… для Сары Бернар! – воскликнул он, громко смеясь.
– Я, конечно, очень люблю театр, но только тогда, когда все мои персонажи расселись, наконец, по местам и беседуют. Иначе мне всегда становится как-то не по себе. – Послушайте, старина, – я начал вести себя с ним совсем по-свойски, – у меня к Вам есть кое-какое деловое предложение, – так я, глядишь, заделаюсь дальновидным директором. – Я тут издаю небольшой литературный журнал, и в нём уже неоднократно пускал в ход Ваше имя – звучит-то как: литературный журнал! – в общем, если Вы мне дадите одну из Ваших книг, то я опубликую её в качестве посмертного издания; впрочем, если Вас это больше устроит, я мог бы стать Вашим импресарио – хоть сейчас подпишем договор на несколько выступлений на сценах мюзик-холлов. А если разглагольствовать перед публикой Вам не по душе, то я мог бы пристроить Вас танцевать что-нибудь экзотическое или показывать пантомиму в программе с девочками. Уайльд всё больше веселился. И вдруг, погрустнев, он спросил: – А Нелли? (Он имел в виду мою мать.) Этот вопрос странным образом взбудоражил меня, ведь мне всегда что-то недоговаривали о тайне моего рождения. Каждый раз этой темы касались вскользь, словно намекая на то, что Оскар Уайльд мог быть моим отцом. Я рассказал ему всё, что мне было известно о моей матери; я даже добавил, что незадолго до своей смерти госпожа Уайльд навещала её в Швейцарии. Потом я поведал ему о месье Ллойде – моём отце? – напомнив Уайльду его собственное высказывание: «Это самый заурядный человек из всех, с кем я знаком». Вопреки моим ожиданиям, его это воспоминание огорчило. Я заговорил о его сыне Вивиане и о моей семье, и это должно было его заинтересовать, однако вскоре я заметил, что он перестал меня слушать. За всё время рассказа он прервал меня лишь единожды, когда я поведал ему о своей неприязни к швейцарскому пейзажу: – Именно, – с подчёркнутым выражением произнёс он, – как вообще можно любить Альпы? Мне лично Альпы представляются всего лишь большими черно-белыми фотографиями. Когда я оказываюсь вблизи высоких гор, меня словно что-то придавливает; я теряю всякое самоощущение, перестаю быть собой, и единственное моё желание – это уехать оттуда подальше. Стоит мне вернуться в Италию, как мои силы восстанавливаются и я снова чувствую себя человеком. Нить разговора потерялась, и тогда он попросил: – Расскажите мне о себе! Я в красках описал ему мои жизненные перипетии: озорное детство с бессчётными проделками во всех лицеях, школах и прочих учреждениях Европы, а затем рискованные приключения в Америке. Моё повествование пестрело анекдотами, а Уайльд смеялся до слёз и хватался за живот каждый раз, когда мои неотразимые способности в полной мере проявлялись в какой-нибудь очередной истории. Он только и мог, что прыскать со смеху, то и дело приговаривая: “Oh, dear! oh, dear [69] ”. Бутылка шерри-бренди опустела, и во мне начал просыпаться хулиган.