Глава 1. Гремячев-Наволок
Поезд прибыл в Гремячев-Наволок точно по расписанию — в шесть утра.
Выхожу на перрон, вдыхаю полной грудью и замираю от нахлынувших воспоминаний. Столько лет прошло, а запах здесь всё такой же, как был в моём детстве. В Москве пахло бензином и выпечкой из «Пятёрочки», а здесь — гарью, горячим металлом и безнадёгой. А ещё — немного грушами. Но это только в августе.
Стою на платформе с одной-единственной сумкой через плечо. Внутри — запасные джинсы, свитер, зубная щётка, пачка печенья в дорогу и ноутбук, который я так и не открыла за все четыре часа в поезде. Смотрю на обшарпанный вокзал, на тётку с вёдрами клюквы, на ржавый забор, за которым виднеются трубы завода, и сердце сжимается. Зачем я сюда приехала?
Ответ вплывает сам собой: наследство, квартира… Бабушка оставила её мне. Хотя сама всегда говорила: «Стеша, не возвращайся, пока можешь, тут и дышать-то нечем».
Пока можешь… Почему-то именно эти слова всплывают в сознании и оседают на подкорке. Но расшифровывать их тайный смысл сейчас нет ни сил, ни желания.
Вокзал встречает привычной тоской. На скамейке сидит мужик в засаленной олимпийке и смотрит в одну точку. Голубь клюёт что-то на асфальте. Вечно сломанный банкомат заклеен скотчем. Всё, как я помнила. Только домики вдалеке стали ещё ниже, а трубы — ещё выше. Или мне только кажется?
Иду пешком. До бабушкиной квартиры двадцать минут ходьбы. Можно взять такси, но в Гремячеве-Наволоке такси нельзя вызывать в приложении, только по звонку, а звонить — значит разговаривать. Но сейчас я не хочу разговаривать. Хочу просто дойти, закрыться в квартире, и… принять тот факт, что бабы Веры больше нет.
Что делать дальше, я не знаю. В Москве меня больше ничего не держит. Парень, с которым мы прожили два года, внезапно оказался не готов к серьёзным отношениям. На работе неделю назад сократили, как самого неопытного сотрудника, а по факту отдали моё место дальней родственнице директора. За квартиру оплачено только на месяц вперёд, а чем платить дальше, я пока без понятия. И думать об этом не получается. Поэтому просто иду вперёд, беспокоясь лишь о том, чтобы не разрыдаться от отчаяния.
Город встречает серыми панельными пятиэтажками. Дворы с ржавыми качелями, облезлые лавочки, на которых сидят бдительные старушки и смотрят на меня как на инопланетянку. Настороженно так, с подозрением. Поправляю волосы — забыла, что заплела их наспех, а вот остальные, похоже, сразу обратили внимание на волнистые пряди, торчащие из пучка во все стороны. Пусть. Нет сил на причёску. Хватает только на то, чтобы дойти.
Квартира бабушки — на третьем этаже старой хрущёвки. В подъезде пахнет кислой капустой, кошками и сыростью. Как раньше, ничего не поменялось. Поднимаюсь, достаю ключ из сумки. Он старый, железный, с потёртой головкой. Вставляю его в замок — поворачивается с лёгким скрежетом, и дверь открывается.
Замираю на пороге, не в силах сделать шаг. Я знаю, что бабушки здесь нет. И от этого знания хочется плакать навзрыд. Сглатываю, прочищаю горло. Решаюсь. Шагаю через порог.
