Вид его вызывал доверие, и это сразу вселило в меня надежду.
– Марго Бендхайм.
Я протянула руку. Он пожал ее и внимательно посмотрел на меня. Я повела его в гостиную. Гость сел к нам за стол.
– Рассказывайте!
Для матери, брата и меня ситуация была наихудшей, ведь у нас не было аффидевита.
– У меня есть, – сказал Эгон Маркус, – только мой номер квоты слишком большой.
Мужчина удовлетворенно улыбнулся.
– Ну, тогда все очень просто: Марго должна выйти замуж за Эгона!
Мы с Эгоном посмотрели друг на друга. То, что я не воспринимала его как мужчину, знали все. И не так я представляла собственную помолвку.
– В Америке можете развестись. Но так Эгон сможет вписать семью Марго в аффидевит. А с номером квоты что-нибудь придумаем.
Этот человек увидел возможности для всех, в том числе для госпожи Мейснер и Фредди Берлинера.
– Я знаю людей в американском консульстве в Штутгарте. Если поговорю с ними, проблем не будет. Лишь одна небольшая компенсация за их усилия.
Все зависело от денег, это ясно.
– Конечно, – ответила мама, – у нас есть.
Каждый дал этому человеку деньги, чтобы тот помог нам уехать. После его ухода мы начали готовиться к свадьбе. Мне не хватало некоторых документов, но их быстро собрали. В конце концов мы с Эгоном пошли в ЗАГС, чтобы подать заявление.
Мы сидели перед регистратором и смотрели, как он листает документы. Наконец он поднял глаза.
– Вам восемнадцать? – спросил он.
– Исполнилось девятнадцать.
– Еще несовершеннолетняя.
Он разложил бумаги на столе.
– А где согласие отца? У вас оно есть?
Об этом я не подумала. Я помотала головой.
– Просто попросите его подписать согласие и возвращайтесь, – сказал чиновник чуть более дружелюбно, – нет причин расстраиваться. Все получится. Поговорите вежливо с папашей.
– Спасибо, – произнесла я и встала.
Мы вышли из ЗАГСа и пошли домой. Значит, нам не пожениться. Я знала, что мама не станет писать второй раз.
Она не попросила бы отца о чем-либо второй раз после того, как он разрушил наши шанхайские планы двумя короткими предложениями, нацарапанными на открытке.
– Бессмысленно, – ответила мама, когда я все рассказала.
Мы не знали, что отца и так больше не было в Бельгии. Письмо никогда бы не дошло.
Теперь маме пришлось попробовать связаться с нашим посредником. По берлинскому адресу его больше не было. Постепенно мы забеспокоились. Ему дали деньги, но мы больше ничего не слышали о нем.
Все сидели за обеденным столом, включая госпожу Мейснер и Клер.
– Разве он не сказал, что его контакты находятся в Штутгарте? – спросила мама. – В американском консульстве?
– Нам нужно в Штутгарт, – решила госпожа Мейснер, – лучше всего, если поедут Марго и Клер.
Сказать просто, но зимой 1940–1941 годов это было опасное путешествие. Евреям не разрешалось покидать места проживания. Если бы в поезде кто-нибудь поинтересовался нашими удостоверениями личности, это могло означать арест. Кроме того, в Штутгарте мы никого не знали. Оставалась лишь надежда, что в американском консульстве нам помогут.
Две еврейские девушки, одни во время войны, пересекли всю Германию. Мне было девятнадцать лет, Клер Мейснер едва ли старше. Рано утром мы сели на поезд. Поездка заняла много часов. Каждый раз, когда кто-то распахивал дверь нашего купе, мы вздрагивали, но это всегда был пассажир, который садился в поезд по дороге, или контролер.