Через туристическое агентство на Майнекештрассе матери удалось поговорить по телефону с Георгом в Амстердаме.
– Гуши!
Он явно обрадовался.
– Как у вас дела?
– Спасибо, – ответила мама, – а у вас?
– Потихоньку, – весело сообщил Георг. – Эрих теперь тоже здесь. Он только что купил виллу в Хилверсюме и открыл там пансионат.
– Замечательно! Георг, мне нужно тебя кое о чем попросить.
Тишина на другом конце провода.
– Мы можем получить визу. В Гватемалу. Но у нас нет денег. Долларов. Ты единственный, кто может нам помочь.
– Дорогая Гуши…
Хорошее настроение Георга внезапно улетучилось.
– Мне очень жаль. Ты же знаешь, братья и сестры у меня. Они все здесь. Я должен о них позаботиться.
– Я понимаю, но…
– Я ничего не могу тебе дать. Мне очень жаль.
Гуши подождала еще немного, но двоюродный брат молчал. Тогда она повесила трубку. Одно из дорогих пальто в его магазине стоило бы примерно столько, сколько нам нужно было отдать за визу.
Затем мама нашла возможность получить визу в Китай и купить билет на корабль до Шанхая. Раньше мы и представить не могли, чтобы отправиться так далеко. В течение многих лет вообще не задумывались об отъезде, особенно потому, что отец не хотел об этом говорить. Теперь Шанхай был одним из последних мест, куда еще давали визы.
Так как нам с братом не исполнился двадцать один год, нужно было разрешение отца на выезд из Германии. От него по-прежнему нерегулярно приходили открытки без постоянного адреса – где-то в Бельгии. Мама написала ему письмо с просьбой дать письменное согласие на нашу эмиграцию.
В какой-то момент пришло несколько коротких строк: «Зачем тебе в Шанхай? – написал отец. – Умереть с голоду можно и в Берлине!» Согласия он не дал.
Это одно из последних его писем. Больше мы о нем не слышали. Бельгию, которая до этого была нейтральной, как и Голландию, теперь оккупировали немцы. Вскоре после письма, которым он воспрепятствовал нашему отъезду в Шанхай, отца арестовали и отправили в лагерь Сен-Сиприен во Франции. Собирался ли он бежать из Бельгии? Этого я так и не узнала.
В конце 1940 года ходили слухи, что всех евреев должны постепенно переселить в пределах Берлина. У нас уже забрали права арендаторов и могли в любое время уволить. Тех, кто потерял квартиру, перевели в так называемые еврейские дома – их владельцами были евреи, и эти дома еще не экспроприировали. Тот, кто до сих пор имел собственную квартиру, получал назначенных субарендаторов. Таким образом, берлинских евреев постепенно собирали на все меньшей территории. Вскоре и мы получили извещение, что бабушка Адель должна покинуть квартиру, в которой мы жили впятером.
Маму, брата и меня обязали переехать в еврейский дом в район Берлин-Кройцберг, на Скалитцерштрассе, номер 32, к госпоже Мейснер. Кузина Анни и бабушка Адель получили по комнатке в другом районе, далеко от нас. Перспектива первого настоящего расставания с бабушкой наводила на грустные мысли. Я искренне любила ее. Как и мама, она была важным человеком в моей жизни. Конечно, мы проживали в одном городе, но в то время казалось, что от Берлин-Митте до Кройцберга далеко как до луны. Мы знали, что ждет впереди. Из-за комендантского часа нам больше не разрешали свободно передвигаться.