Оставалось только ждать, когда тибетское правительство сменит гнев на милость, и ожидание это растянулось на годы. * * * Дожди вернулись в сентябре. Лондонское лето 1931 года выдалось нежарким и ветреным. Июньские подземные толчки на отмели Доггер-бэнк в Северном море стали самым мощным землетрясением, зарегистрированным в Соединенном Королевстве с начала наблюдений. Из-за него раскалывалась посуда в домах на севере Манчестера, а в Бирмингеме собаки прятались от ужаса под кровати. Освобожденный из тюрьмы Махатма Ганди прибыл в Лондон 12 сентября 1931 года, чтобы принять участие во Второй конференции круглого стола по вопросам Индии, где от него потребовали прекратить акции гражданского неповиновения. На следующий день британский самолет, оснащенный двумя двигателями Rolls Royce, второй раз подряд выиграл ежегодный конкурс «Кубок Шнейдера», установив мировой рекорд скорости – более 547 километров в час. А в Лондоне композитор Эдвард Элгар и Лондонский филармонический оркестр отпраздновали открытие новой студии звукозаписи. На Сэвил-Роу осень принесла неприятный сюрприз. Члены Альпийского клуба были потрясены сенсационными сообщениями, опубликованными в Times о немецкой экспедиции на Канченджангу. 26 сентября газета сообщила, что альпинисты из Мюнхена преодолели семикилометровую отметку на горе. «Самые большие трудности позади, – писал руководитель экспедиции. – Шесть альпинистов и четыре носильщика с двухнедельным запасом провизии находятся в высотных лагерях и готовы к штурму вершины». Эта новость стала большим ударом. Пока лондонская альпинистская элита пребывала в мучительном ожидании разрешения на Эверест, оказалось, что немецкие восходители вот-вот станут первыми в истории, кто поднимется на вершину величайшего гималайского гиганта. То есть, по сути, британцы стали проигрывать на своем же игровом поле. И они еще не понимали до конца, насколько грозный у них соперник. Ветер с востока Они прибывали домой тысячами. Одни шли, другие ехали в грузовиках или на деревянных подводах, но в основном возвращались по железной дороге. Они толпились в теплушках и пассажирских вагонах, стояли плечом к плечу на вокзалах больших городов или выстраивались на платформах маленьких станций. Многие опирались на костыли, потому что частично или полностью потеряли ноги. У кого-были забинтованы головы, лица. У большинства имелись ранения и травмы, у многих остались в теле осколки, и мало кто из этих людей снова сможет спокойно заснуть в ближайшие годы. Но всю весну и лето 1919 года они шли волна за волной, грохоча сапогами по огромным железным мостам через Рейн или браво маршируя по разбитым дорогам, и солнечный свет падал на их серые, но уже потрепанные мундиры. Гордая Имперская германская армия, отправившаяся сражаться за Отечество в конце лета и в начале страшной осени 1914 года, теперь прибывала домой разбитая, больная и голодная. И вместе с возвращавшимися солдатами по Германии распространялась удушливая атмосфера отчуждения, разочарования и обиды.
Эти чувства читались на обреченных лицах вчерашних военных, которые теперь стояли в очереди на бирже труда, проступали в тенях, скорчившихся над столиками в пивных, а на улицах Берлина, Дюссельдорфа и других городов побирались недавние герои, гремя монетами в жестяных кружках и с укором глядя в спины прохожих. Эта жуткая атмосфера ощущалась в неловком молчании в спальне и за обеденным столом и при виде пустых скамей в церквях. Вернувшиеся с фронта не могли более жить жизнью, что была до войны, – слишком много старых истин и устоев разбилось в прах в вони и грязи окопов. Столь понятный и привычный мир с его помпезностью, церемонностью, бюргерским довольством ушел навсегда, забрав молодость отвоевавших. Последними домой попали военнопленные. После поимки их доставляли под конвоем в концентрационные лагеря, расположенные в Шотландии и на острове Мэн. Здесь пленные строили дороги, собирали урожай, работали в каменоломнях, делали кирпичи и цемент. Освободили их лишь спустя год после окончания боевых действий, и когда эти люди наконец-то оказались в Германии, никто не устраивал в их честь парады, не присылал делегации с благодарностями. Эти люди стали последними из тысяч ходячих мертвецов, и они заплатили по счету больше всех за разбитые мечты 1914 года. Среди этих теней не в раю была одна по имени Пауль Бауэр. Впоследствии этот человек станет выступать в переполненных залах, а восторженные слушатели всех возрастов будут почтительно обращаться к нему «герр Бауэр» и просить подписать на память его книги. За ним будут бегать журналисты, а однажды его имя засияет в блеске олимпийской славы [2] . Пауль Бауэр был, помимо прочего, хорошим имиджмейкером, который как следует скрывал личную жизнь и детали биографии и обходил молчанием свои поражения. Тем не менее из давно забытых документов и старых архивных записей можно получить кое-какие данные. И в отличие от безупречного фасада, который Бауэр представил миру, в его жизни все было далеко не так радужно. Он родился в Кузеле – бывших немецких графских владениях недалеко от границы с Францией. Роковым летом 1914 года он отправился покататься на велосипеде по Северной Италии, а возвращаясь домой, заметил на Боденском озере вдоль швейцарской границы плакаты, наспех наклеенные на столбы и у входов в почтовые отделения, сообщавшие о череде страшных событий: убийстве эрцгерцога Фердинанда, объявлении Австрией войны Сербии, мобилизации в Российской империи, мобилизации во Франции… С началом войны Бауэр записался в 18-й баварский пехотный полк и отправился на Западный фронт. Через три месяца у Ипрского канала в Бельгии он был ранен шрапнелью и свой восемнадцатый день рождения встретил в больнице. Известно, что подразделение, в ряды которого вернулся Бауэр, когда вылечился, участвовало в битве на Сомме в 1916 году, где около полумиллиона англичан пали как осенние листья, а жар от артиллерийского огня становился настолько сильным, что стволы деревьев превращались в уголь.
