Коровин хмыкнул, откусывая печенье. В его взгляде читалась смесь жалости и профессионального интереса энтомолога, наблюдающего за жуком, который вдруг научился танцевать чечётку.
— Качественная, Химера… тьфу ты, — он запнулся. — Привык я к позывным. Качественная. Наши умельцы, если захотят, и Шварценеггера из рахита сделают, и женщину в вампира переделают. И, заметь, без всякой магии, чистая биохимия.
Я вздохнула так тяжело, что занавеска на окне качнулась.
— Биохимия, — передразнила я. — Дим, ты вот сидишь, чай пьёшь, а у меня в голове сейчас такой «Тетрис» складывается, что фигуры не влезают. Ты понимаешь, что вы мне всю карму погнули?
Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри поднимается волна паники, которую я привычно гасила ехидством. Психолог бы сказал, что это защитная реакция. Я бы сказала, что это единственный способ не завыть на луну.
— Вот смотри, — начала я загибать пальцы. — Первое: семья. Я же, Дим, женщина. Мне, может, замуж хочется. И как я это буду объяснять своему избраннику? «Дорогой, ты любишь бифштекс с кровью? А я люблю просто кровь. Кстати, прячь шею, когда я голодна». Это же какой мужик выдержит? Разве что мазохист какой-нибудь, но мне-то нормальный нужен!
Коровин поперхнулся чаем:
— Ну ты даёшь. О женихах она думает. Тебе бы в норму без побочек прийти.
— Это программа минимум, — парировала я. — А у меня всегда были амбиции. А дети? Вот представь, рожу я ребёнка. А он у меня кто будет? Маленький Дракула? Будет в детском саду кусать воспитательницу не от вредности, а потому что полдник не понравился? Или, наоборот, будет суперменом, и мне придётся объяснять директору школы, почему мой сын на физкультуре перепрыгнул через спортзал и улетел в стратосферу?
Меня понесло. Я начала рисовать в воображении картины одна апокалиптичнее другой.
— И вообще, Дим, я теперь кто? Я же не человек. Я — ходячая лабораторная работа.
Как мне теперь с людьми общаться? Вот приду я в магазин, мне кассирша нахамит, а у меня инстинкт сработает. Я, Дима, хамов не люблю! А потом буду стоять с пакетом гречки и извиняться: «Простите, вырвалось, это побочный эффект вакцинации».
Коровин поставил чашку, лицо его стало серьёзным.
— Ты себя накручиваешь. Ты адаптируешься. Кожа, вон, — он кивнул на мою руку, — почти нормальная. Психика у тебя крепкая, раз ты ещё шутишь.
— Я не шучу, товарищ майор, я истерю в художественной форме! — воскликнула я. — Ты не понимаешь. Это как если бы ты всю жизнь был котом, а потом проснулся собакой. Вроде тоже четыре лапы и хвост, а мировоззрение другое! Я теперь на людей смотрю не как на собеседников, а как на… И мне от этого страшно, Дим. До жути страшно. Я боюсь потерять себя. Боюсь, что однажды проснусь, а от меня прежней останется только паспорт в тумбочке.
Я замолчала, глядя в чашку с красной жидкостью. В ней отражался свет от люстры.
— Ты знаешь, я раньше думала, что самое страшное — это ипотека и целлюлит. Какая же я была дура. Сейчас бы я всё отдала за целлюлит. Лишь бы знать, что я — это я, а не результат эксперимента какого-нибудь безумного профессора с комплексом Бога.
