Неужели кто-то может довольствоваться такой простотой? На первом этаже общая комната для всего, для всех, а наверху — спальня. Роль единственного излишества постройки отводилась внутреннему дворику, где сушилось белье и находилась святая святых любой хозяйки региона — каменное корыто, в котором Долорес стирала белье, мыла осьминогов и купала сына. Ровно в тот миг, когда она принялась яростно колотить палкой по голове осьминога, случилась первая схватка. Она поняла, что готовится внутри ее тела. Больно, но не так, как от побоев Сантьяго; жестко, но не так, как когда он брал ее силой. Долорес мысленно молилась Господу Богу, Пресвятой Деве, Фатиме и всем святым мученицам. Пожалуйста, пусть он не будет таким же идиотом, как первый. Пусть сможет ловить треску в море. Пусть собственными руками построит мне красивый дом. Пусть защитит, если его отец осмелится поднять на меня руку. Осьминог корчился в предсмертных муках. Долорес продолжала нещадно его колотить. Схватки участились, живот принял треугольную форму, а губы вдруг исказились в странной ухмылке. Долорес ни за что не хотела кричать. Она погружала пальцы в осьминога в поисках черного сокровища. Глядя в небо, поискала вслепую, на ощупь, и улыбнулась: нашла. Осторожно взявшись большим и указательным пальцами, она аккуратно вытащила перламутровую железу, содержащую лакомые чернила. Долорес старалась не проткнуть мешочек, но очередная схватка застала ее врасплох. Электрическая молния пронзила тело и скрутила руки. Мешочек лопнул, забрызгав чернилами ее пальцы и бледные ноги. Она завопила: — iJésus! Она звала сына, но не Божьего, а своего. Пятилетнего Хесуса с идиотской улыбкой на ангельском личике. Тот наконец явился. На грязной мордашке светилась радость: мама наконец-то позвала его! Долорес отправила сына за соседкой: — iDate prisa imbécil! [2] Хесус побежал. Дожидаясь, Долорес отправилась в дом и поставила греться воду. Она по-прежнему корчилась от боли, но не издавала ни звука, ни стона. Берегла силы. Потом Долорес легла. Хесус вернулся со старухой Кларой. Соседка молча встала на колени у ног страдающей матери и раздвинула их: — Ya esta aqui. Он уже здесь. Хесус выглянул из-за сгорбленной спины повитухи, чтобы лучше видеть. Под морщинистыми ладонями Клары виднелась голова новорожденного в обрамлении лобковых волос. — Empuja. Тужься. Долорес одним толчком избавилась от того, что стесняло ее последние месяцы. — Что там? — спросила она. Клара держала младенца на руках. Взглянув на промежность ребенка, она в мгновение ока поняла, что ему уготована тяжелая судьба. Посмотрела на Долорес и ответила: — Девочка. Долорес отказывалась верить. Она ждала сына — настоящего, сильного. Но не этого. Не девочку. Ей не нужна дочь. — Несите к монахиням, только им нужны девчонки. Достав из кармана фартука крошечный нож с почерневшим лезвием, Клара перерезала пуповину. Долорес молча встала, вытерла кровь с промежности, словно только что справила малую нужду, и с трудом побрела наружу.
Только добравшись до каменного корыта, только там возле мертвого осьминога она проблевалась. Хесус не издал ни звука. По его лицу текли слезы, смывая грязь с пухлых щек. Соседка Клара взяла малютку, уже обездоленную, потому что ей отказали даже в имени, и понесла как можно скорее в монастырь Святой Каталины, который славился на весь регион своим воздушным заварным пирогом. Встав у двери, Клара постучала. Младенец, закутанный в белую простыню, был похож на большую колбасу. — Она не нужна моей соседке. У нее нет денег, муж в море, а единственный сын — tonto [3] . И протянула девочку. Монахиня взяла ее и решила судьбу ребенка иначе: в тот день, в канун Богоявления, она назвала младенца Викторией. Первая победа над адом. Виктория — моя мать. 2 Малышка Виктория быстро всему училась. Она обращалась с деревянной ложкой как никто, и сестра Изабель выбирала себе в помощницы только ее, когда готовила знаменитый пирог de las Hermanas [4] . Несмотря на юный возраст и крошечные ручки, Виктория прекрасно справлялась с яйцами и одним ловким движением отделяла белки от желтков. Эта девочка — дар небес! Другие сестры были настолько неуклюжими, что яйца одно за другим бились о пол. Сестра Изабель так и не оправилась от кусочка скорлупы, который попался ей на зуб однажды вечером. Оставалось лишь благодарить Бога за то, что этого не случилось с кем-то еще: например, со сварливой матушкой-настоятельницей сестрой Урсулой, известной своим пристрастием к церковному вину. Только представьте: она могла бы подавиться или распороть себе нёбо. Сестра Изабель почитала святую Бернадетту Субиру. Морозным утром седьмого января тысяча девятьсот сорок седьмого года счастью не было предела: ее будущая протеже родилась в тот же день, что и пиренейская святая. Сестра вместе с дьяконом тут же крестила девочку: Виктория Мария Бернарда явилась в мир второй раз под эгидой праведницы. На всю жизнь она сохранит эти стигматы: жизнь блаженной мученицы, не признанной Ватиканом. Виктория с наслаждением поедала пирог в компании других сирот, дюжины детишек, которые могли сами сидеть за столом: самому младшему было два года, самому старшему — десять. Еще четверо младенцев находились в другой комнате, где кисловатый запах срыгивания смешивался с теплым карамельным ароматом кожи малышей. Две монахини, специалистки по ловкому складыванию пеленок и срыгиванию, сменяли друг друга. Из-за повсеместной нищеты в регионе в монастырь редко заглядывали желающие стать приемными родителями. В дни визита бесплодных пар малыши очень нервничали. Вместе с луковым запахом пота можно было буквально ощутить их трепет. Они мечтали о доме и материнской нежности, как в книгах, которые зачитывали до дыр. В монастыре имелось шесть новеньких экземпляров «Нового Катона», общепризнанного с тысяча девятьсот тридцать девятого года букваря всех испанских детей. Каждое утро после завтрака, обмакнув ломти хлеба в кофе с Молоком и отстояв молебен третьего часа, дети отправлялись на уроки. Чтение и арифметика.