Долорес уже пожалела, Что пришла. Девчонка оказалась слишком красивой — от нее будут одни беды. Виктория робко шагнула вперед и улыбнулась. Эта первая детская улыбка, адресованная матери, навсегда останется без ответа. 3 Я была счастливой дурой. По крайней мере, так на уроке физкультуры обозвал меня Пьер, самый красивый мальчик начальной школы Святого Роха. Дети в спортивных костюмах выстроились в очередь, чтобы выполнить одно за другим упражнения на гимнастическом коврике. Зал казался огромным, а высокие зеркала множили отражения одноклассников — целая армия в носочках. В ответ на его заключение я лишь рассмеялась, тут же усомнившись, стоит ли так уж радоваться, но я была очень довольна тем, что вызвала у него интерес. Затем Пьер взглянул на мои руки и увидел облупившийся красный лак на обгрызенных ногтях. — Да еще и этот вульгарный цвет. Прозвучал второй приговор революционного суда начальной школы. Сомнения рассеялись, и я умолкла. После тысячи кувырков вперед и назад, стоек на руках и других акробатических номеров, выполненных в вони мастики, нагретого пластика и потных ног, у меня кружилась голова, а к горлу подкатывала тошнота. На выходе из школы, среди толпы торопящихся наружу детей, слова Пьера все еще звучали эхом в голове. Я знала, что в мой адрес сыплются далеко не комплименты, но слово «счастливая» сбивало с толку. Если я выгляжу счастливой или счастлива на самом деле, тогда мне должно быть глубоко плевать на тот факт, что я дурочка. Пробившись сквозь толпу, с сопливым носом я прошла в ворота и увидела ту, что меня ждала. Она всегда на месте, каждый день стоит с филиппинскими нянями, английскими девушками о-пэр, как правило, рыжими, и несколькими домохозяйками. Моя крошечная мама — темноволосая Виктория скромных иберийских размеров, но обладающая природной мощью. Ее пронзительный взгляд подчеркивали самые черные в мире прямые брови — две черты, обозначающие границы ее горизонтального мира. Пока одноклассники расходились по семьям, обмениваясь со своими заступницами парой слов на английском, я бросалась к матери и, протянув ей рюкзак, по-испански рассказывала, как прошел день. Каждый вечер по пути домой я нежно держала ее за руку. Иногда мы заходили в супермаркет. Тогда я непременно возвращалась с игрушкой или конфетами. Она не умела говорить «нет». Точнее, ни в чем мне не отказывала — особая Привилегия единственного и обожаемого ребенка. Вместе с моей благодетельницей мы шли по авеню Опера, улице Гайон и, наконец, оказывались дома, на нашей улице — этой странной территории, на секретной границе которой стояло заведение, выполнявшее функции и бара, и табачного киоска. За ним простирались владения моего отца Хулиана, хранителя театра Мишодьер, расположенного на одноименной улице. Он отвечал за брусчатку и оцинкованные барные стойки. Каждое утро открывал решетчатые ворота театра, разносил почту по кабинетам администрации, после чего усаживался на длинные каменные ступеньки.
Приветствовал местных и следил за прохожими, знал каждую травинку и похлопывал по плечу полицейских. Он освещал собой всю улицу. Я видела там его, этакого сказочного тролля, с баскским бере том на густой поседевшей гриве, в рубашке «Лакост» кожаной куртке с укороченными рукавами и всегда отполированных до блеска мокасинах. И зимой, и летом он закатывал рукава, и на его левой руке можно было рассмотреть татуировку — сувенир, оставшийся после службы во флоте. Пронзенное стрелой сердце с инициалами и датами его морских путешествий. Синие линии татуировки выцвели и местами стерлись. Было видно, что ее набили любители с помощью иглы, чернил и алкогольных паров. Mon padre [6] казался мне красавцем. С уже хмельным дыханием и меланхолическим взглядом он целовал меня, когда я пересекала его пропускной пункт. Мы шли до входа для артистов, затем шагали вдоль застекленной ложи, где отец проводил вечера, открывая двери актерам и наблюдая за проходами и зрителями, а после спектакля поздно ночью запирал ворота. Затем мы поднимались по лестнице, ведущей в администрацию. По холодным серым стенам тянулась идеально прочерченная стрелка с надписью: «Чтобы попасть в администрацию, следуйте в этом направлении». Она также указывала путь к нашему дому — служебной квартирке. Follow the yellow brick road. Я шла за стрелкой и за афишами в стиле ар-деко, расхваливающими различные железнодорожные компании. Внушительные локомотивы «Восточного экспресса» ежедневно вели меня по тропинке. За пресловутыми кабинетами администрации — этаким кратким переходом к Центральной Европе — я оказывалась в последнем коридоре без указателей. Наконец-то я добиралась домой, в другое измерение: переступала невидимую границу, исчезнувшую цепь, и шикарный театр, населенный призраками Пьера Френе и Саша Гитри, сменялся обшарпанными стенами темного коридора, где мама развешивала мокрое белье. Нужно было руками раздвигать простыни, чтобы проделать себе путь к нашей квартирке. Две комнаты, прихожая, которая служила мне спальней, столовая-гостиная-спальня родителей, крошечная кухня и туалет. Никакой ванной: мы мылись в душевых для актеров. Перед ужином я спускалась к артистическим уборным, захватив полотенце и мыло. Приходилось торопиться и мыться как можно раньше, чтобы не столкнуться ни с актерами труппы, ни с техническим персоналом. Приведя себя в порядок, я могла приступить к телевизионному фотосинтезу. У нас было мало места, но два домашних экрана работали бесперебойно. Родители пошли еще дальше: они установили телевизоры по обе стороны одной стены, спиной к спине, словно рассорившихся влюбленных. Так мы могли либо смотреть две разные передачи одновременно, либо устроить эффект стерео на весь дом. Окна выходили во внутренний двор с видом на кабинеты администрации, секретарей, бухгалтеров и директора.