Четыре тысячи сорок семь евро на банковском счету и квартира, которую я намеревалась продать. Мать могла бы перебраться в Испанию и каждый год ездить во Францию, чтобы наслаждаться благами медицинской страховки, услугами стоматологов и маммологов по смешным ценам. Но она приходила в ужас от мысли, что придется покинуть Париж. Она, вечно ругающая los franceses dégueulasses [54] , больше не представляла жизни без них. Будучи чуть обогатившейся эмигранткой, она отказывалась возвращаться в родные края. Ее дом был здесь, в Париже. Чтобы покончить с хлопотами по наследству, — ирония судьбы — от меня требовалось доказать, что я дочь своего отца. Встретившись с нотариусом, я отправилась в загс. Оказавшись в стенах здания, я вдруг засомневалась: десять лет прошло с тех пор, как мне открылась правда, и вот я в самом сердце обмана. Десять лет расследований и догадок, за которые я так ничего и не узнала о Своем происхождении. Я вспомнила о виртуальных друзьях, таких же приемышах, присвоенных и украденных, — на всех давил груз бесконечной лжи. Ожидая у стойки и поглядывая на служащую в акриловом свитере и полинялых джинсах, я думала о тарологе и ее фразе: есть еще один ребенок. Я не могу толком объяснить сотруднице загса всю историю с Ходоровски, Таро, ничьей дочерью, откровениями о приемных родителях, но непреодолимая сила толкает выложить все, расставляя акценты на чужом вранье. Та же энергия помогала мне множество раз обвести вокруг пальца контролеров, полицейских, охранников торговых центров и учителей математики. Недолго думая, я возвращаюсь к расследованию. И рассказываю правду: я приемная, жертва нелегального удочерения, я знаю, что это свидетельство о рождении поддельное, но оно мне нужно, чтобы забрать деньги и продать квартиру. Я лгу: моя биологическая мать ждала близнецов — так сказала таролог. Правда: вдень, когда меня забрали, гинеколог спросил у моей мамы, кого она хочет, мальчика или девочку, что и натолкнуло меня на такое предположение. Вывалив на служащую всю эту информацию, я задаю вопрос: — Кто-нибудь, кроме меня, родился в тот день в той же клинике? Мой монолог лишил бедную женщину дара речи. Я не свожу с нее глаз и настаиваю: — Моя история относится к целому ряду грязных случаев, которые здесь произошли. Не говоря ни слова, она встает, направляется к толстым папкам, возвращается с еще одним свидетельством о рождении в руках и внимательно его изучает. — Кроме вас в тот день, второго ноября, родился еще один ребенок. Мальчик. Он появился на свет за пятнадцать минут до вас. Роды принимал тот же врач. Работница месяца с короткой стрижкой сглотнула. Эта страна, этот регион, этот город пережили гражданскую войну, франкистский режим, ЭТА [55] , возвращение к монархии, а теперь я рассказываю ей о том, что здесь крали и продавали детей. Она мечтает о спокойствии: всё, мы живем в современной стране, терроризм остался в прошлом. Возвращение к рутине: свадьбы, смерти, рождения. Ни облачка на небе.
Просто вести записи о человечестве, доказывать чье-то существование, подтверждать даты, подписи, печати. А я тут пришла мутить воду. Служащая вздохнула и признала, что многое сходится: два ребенка, родившиеся под присмотром одного врача с интервалом в пятнадцать минут. — Скажите, как его зовут, роr favor. Я еле сдерживалась, чтобы не умолять на коленях. Безымянная сотрудница, представительница системы, уставилась на меня в ответ. Нечто в ее ауре нашептывало мне, что передо мной свободная женщина, храбрая и чувствительная, которой наплевать как на церковь, так и на своего начальника. Может, она разведена: прогнала мужа куда подальше и с тех пор проводит выходные с подругами. Ее дети уже выросли: она послала их отца и голосует за левых. Долгие паузы дают мне понять, что она колеблется, внутренне мечется. — Я не имею права разглашать такую информацию. Приходите завтра, тут будет заведующий. — Завтра я не могу. Мы вступили в молчаливое сражение — дуэль, как в вестерне, только бурбон и огнестрельное оружие заменила обыкновенная бумага, которую она держала в руках. Внезапный предмет моего вожделения. Ответ здесь, готов, нужно только его вытащить из печи, как горячий бутерброд высокоскоростного поезда. Наконец у меня появилась зацепка, но закон перекрыл к ней путь. — Изложите вашу историю письменно, вот, возьмите лист. Я передам ее начальству. Они что-нибудь придумают. Я посмотрела на белоснежную бумагу формата A4, протянутую вместе с повидавшей виды шариковой ручкой на подставке. Пластик, впитавший жир стольких влажных ладоней граждан. И я пишу — на большее надеяться не приходится. Быстро и коряво я набрасываю синопсис собственной жизни и поисков биологических родителей. В левом верхнем углу — имя и дата, рефлекс, оставшийся от составления резюме и сопроводительных писем. Когда я закончила, она подалась бюстом вперед, свесив его над стойкой, и наклонилась ко мне. Затем обернулась, беспокойно и молниеносно. Я поняла: она хотела убедиться, что никто не наблюдает. И ровно в этот момент прошептала: — Ибон. Я вытаращилась, и героиня загса едва слышно по вторила: — Его зовут Ибон. Эта женщина — Мата Хари. Спасибо большое, мадам, muchisimas gracias [56] . Дрожа, я выхожу из загса. Имя из четырех букв непрерывно вертится в голове. Я покинула дворец правосудия из темного гранита. Яркий свет Бильбао резал глаза после мрачной административной пещеры без окон. Жизнь стала такой же расплывчатой, как и все вокруг. На этой земле есть добрые энтузиасты, люди с интуицией и деловой хваткой. Я это понимаю, уже волоча чемодан, когда поднимаю глаза и вижу вывеску здания напротив дворца правосудия: La Tienda del espîa [57] . Заведение шпиона — чертова шпиона. Я прищуриваюсь, изучая надпись и хитро продуманное географическое положение бюро. Через дорогу от судебной администрации, уголовных судов, разбирательств и насилия, пережитого женщинами. Изворотлив род человеческий: прячет тайны, которые можно раскрыть благодаря какой-то лавочке.