На желтых наклейках в прозрачной витрине напечатаны интригующие фразы: «Привет! За кем шпионим на этот раз? Партнер тебе изменяет?» Я перехожу улицу — смехотворные десять шагов — и приближаюсь к заведению. Меня встречают манекен в плаще и клетчатой кепке, аудио- и видеоприспособления для слежки, встроенные в ручки камеры, зажигалки-флешки и глазки наблюдения с высоким разрешением. Я толкаю дверь. — Добрый день, вы не порекомендуете мне частного детектива? И-Б-О-Н. Найти Ибона. 22 Виктория теряла голову. А еще ноги. Она падала все чаще и чаще. Всем своим весом на кафель — бум, лицо в крови, врачи, скорая. С некоторых пор у нее начались головокружения. Бедняжка страдала от целого набора разных патологий, которые я знала наперечет. Тиреоидит Хашимото, избыток холестерола, диабет, повышенное давление, астма, аллергии, вестибулярный нейронит, из-за которого в две тысячи десятом году она полностью оглохла на левое ухо. Не без некоторой гордости я перечисляла список, словно доморощенный медик. Я заучила молекулы многочисленных таблеток, которые она поглощала с утра до вечера. Как минимум мы с матерью разделяли любовь к химии. Один из врачей, наблюдавших ее, однажды спросил меня, в какой области я специализируюсь и в каком больничном отделении работаю. Он думал, что говорит с коллегой, а я просто тщательно вела медицинскую карту матери. Он польстил моему самолюбию. — О нет, я не из ваших, просто увлекаюсь, — ответила я с ложной скромностью. Я старалась изо всех сил, поскольку мама не всегда следовала рецептам и мне несколько раз приходилось звонить в токсикологический центр. Один раз она приняла таблетку от сердца для собак; в другой — за два дня употребила весь флакончик с витамином D, рассчитанный на полгода. Я уже потеряла отца, и теперь требовалось заниматься матерю. Я не была готова остаться круглой сиротой. Но Виктория продолжала чудить, падать и путаться в показаниях. Что-то шло не так. Мы понимали: жизнь проехалась катком по хрупкой женщине в обе стороны. В день, когда мой старший сын впервые отправился в коллеж, ее увезли на скорой в госпиталь Кошен. Я металась между волнением и чувством вины, периодически вспоминая о ее тяге преувеличивать. Еще одна поездочка в больницу — только в тот раз она проделала весь путь, вплоть до реанимации. — Это ваша мама? — Да, нет, а в чем, собственно, дело? — Она пережила серьезный приступ гипонатриемии, что объясняет дезориентацию. Мы оставили ее под наблюдением в больнице и вводим натрий мелкими дозами. Она проведет тут какое-то время. Через стекло бокса я смотрела на нее: хрупкую, исхудавшую, потерянную, с голым задом. Ее мыл медбрат. Я злилась на нее за то, что теперь она тоже меня покидает. Через два дня ее выпишут из реанимации. Начнется новое расследование, правда на этот раз медицинского толка, в компании собратьев-врачей, силящихся понять причину странной и опасной патологии. Я стала ее личной ассистенткой: сопровождала на приемы, снимки, анализы крови, маммографию, рентген, фиброскопию.
Я изучила каждый потаенный уголок маминой анатомии. Не хватало только мазков, но, слава Гиппократу, меня убедили, что болезнь не имеет отношения к гинекологии. Апогеем терапевтического марафона стал день, проведенный в госпитале Помпиду на полном осмотре, где она должна была по порядку: писать в пластиковую белую баночку каждый час до приема воды, а потом после него, затем сдерживаться и сдавать анализы крови. Я сидела в первых рядах спектакля органических секреций. Она умоляла быть рядом, а я объясняла свое присутствие ее низким уровнем французского и тем фактом, что она ничего не понимала из рассуждений врачей и медсестер о ее гипофизе и мочеиспускательной системе. В то время я поставила личную жизнь на паузу и полностью посвятила себя здоровью матери. Проект фильма застрял в мертвой точке, и я сосредоточилась на одной единственной цели: вылечить Викторию. Я вела два рас следования параллельно. От чего так страдала мама? Откуда я сама? Неужели мои поиски биологической матери вызвали эту болезнь? Получается, если я продолжу задавать вопросы, то убью ее? Я скрывала от нее что по-прежнему пытаюсь доискаться правды о своем происхождении. Выдающийся профессор медицины, отдаленно на поминающий Матьё Амальрика, обнаружил наконец причины недуга Виктории — туманная аутоиммунная болезнь. Ее система боролась с собственными состав ляющими. Каждая из нас по-своему сражалась внутри. 23 Когда Виктория не знала, чем заняться, она бродила по супермаркету на авеню Опера, сжимая в руке поводок Кати, довольно измученной на вид черной собачонки лхасского апсо, больше похожего на престарелого облезшего эвока. Животное могло бы выглядеть великолепно, но Виктория зачастую сбривала его шерсть под ноль, якобы для большей гигиены. Она потирала ноготь большого пальца, повторяя молитвы, но сама уже не понимала, зачем это делает. Долгое время она просила святую Риту в церкви Святого Роха каждое первое января: рог favor Santita mîa [58] , пусть Хулиан бросит пить в новом году. В супермаркете она позволяла эскалатору унести ее в подпольное царство, после чего следовала стрелкам указывающим направление через аллеи. Она шагала по каждой из них, изучала каждую полку, каждый продукт. С некоторых пор она покупала исключительно бежевую пищу: вермишель, бульон в кубиках, пирожные мадлен, картофель, сухари, особый маргарин с пониженным содержанием холестерола, белые ломтики куриной грудки, рисовый пудинг. Даже еда представляла из себя угрозу. Продукты нейтральных цветов действо вали на Викторию успокаивающе. Она потеряла мужа, но всеми силами цеплялась за работу консьержки, хотя уже давно достигла пенсионного возраста. Она желала трудиться, чтобы накопить и оставить деньги двум внукам. В ее каморке повсюду висело детское творчество. Она скотчем приклеивала их фотографии и рисунки. Отныне раскраски с Губкой Бобом и Пикачу расцвечивали ее жизнь. Мальчишки вылезали за края, перечеркивали все изображение, но их поделки имели в глазах Виктории ту же ценность, что и «Мона Лиза».