Она быстро оглянулась по сторонам, будто проверяя, не подслушал ли кто, потом схватила Маврику за локоть и потянула чуть в сторону.— Тише… тише, ну! — прошипела она, оглядываясь через плечо. — Не надо так кричать. Это… выживание. Старейшины так решили ещё до Вейры. У нас мало детей. Слишком мало. И с каждым годом всё труднее… — Лира запнулась, будто сама не хотела произносить дальше, но потом всё-таки продолжила, глядя куда-то мимо, в темноту за лагерем. — Если племя вымрет, не останется ни-че-го.Маврика покачала головой.— Но брать кого-то против воли… заставлять…— Никто никого не заставляет, у нас. А вот что происходит там, у мужчин!? — Она округлила глаза. — Вот там с пленными женщинами наверно особо не церемоняться.— и в её голосе впервые прозвучала настоящая злость, не на Маврику, а на саму необходимость объяснять такое. — Маврика, нам нужно размножаться, чтобы у нас были девочки, которые возьмут лук, когда мы станем слишком старыми. Тот, кто сейчас во второй яме… он не обычный чужак. Вейра сама его выбрала. Проверила кровь по старым знакам, посмотрела на руки, на спину, на то, как он держится. Она не берёт первого попавшегося. Он должен быть здоровым и выносливым.Маврика почувствовала, как к горлу подступает тошнота — не от напитка, а от этой холодной, расчётливой логики, в которой люди первобытным обществом в плане выживания. Человека выбирали как быка — осеменителя. Впервые она почувствовала что находится за пределами цивилизации.— И он… знает? — прошептала она. — Он понимает, зачем его держат?Лира опустила глаза, и этот жест сказал больше любых слов.— Думаю, догадывается. Но ему не объясняют. Ему просто дают еду, чистую воду, одежду. И ждут.-В нашем племени только девочки, а если рождается мальчик?Лира опустила глаза.-Их убивают. Так было из покон веков. С того первого коробля, что прибыл к нашим берегам. Как рассказывала моя бабушка… Мы были милосердны и не убили всех. Несколько — Сжа, так мы называем пленённых, мы взяли к себе, для продолжения рода.
А несколько человек прогнали на ту сторону.Маврика сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.— Но ведь… ведь это ребёнок, — прошептала она, слёзы подкатили к глазам самопроизвольно. — Совсем маленький. Он даже не знает, что такое оружие. Он только плачет и тянется к матери…Лира опустила глаза, и на миг в них мелькнуло то, что она обычно прятала за насмешливой улыбкой, — искренняя боль.— Знаю, — тихо сказала она. — Я сама видела, как Илара держала такого младенца на руках и плакала так, будто у неё сердце рвали на части. Но потом она сделала то, что должна была сделать. Ради всех остальных. Ради тех девочек, что уже держат стрелы и смотрят на мир через единение с природой. Ради того, чтобы наш род не исчез.Маврика покачала головой, будто пыталась стряхнуть эти слова.-Почему вы не можете жить совместно с мужским племенем?Элементарный вопрос привёл Лиру в ярость.-Как…как ты, сестра старшей, смеешь говорить про жизнь с этими аборигенами? Ты окончательно потеряла рассудок? Они выманивают наших женщин, насилуют их. Принуждают рожать мальчиков, используют их в качестве рабынь. Они жестоки и кровожадны. Они хуже зверей. Животное защищает свою жизнь или территорию. А мужчины ради удовольствия отрубят тебе голову.Маврика отшатнулась — от силы, с которой ударили в сознании эти слова. В голосе Лиры не осталось ничего от прежней мягкости; он стал острым, как лезвие свежезаточенного ножа. Она смотрела на неё, тяжело дыша, будто только что пробежала по лесу от погони. Грудь вздымалась, пальцы сжимались и разжимались, будто ей хотелось схватить что-то тяжёлое, надёжное — топор, копьё, лук.— Другого пути нет, — процедила она, и ярость в её глазах понемногу сменялась чем-то другим — холодной уверенностью. — Я знаю, о чём говорю. У меня была сестра. Младшая. Её звали Мира. Она верила, что можно просто поговорить, можно договориться. Что не все мужчины злые. Что где-то есть племя, где женщины живут свободно, и никто их не трогает. Она ушла искать это племя, — продолжала Лира, и теперь голос её звучал ровно, пугающе ровно, будто она перечисляла список припасов перед охотой. — Ушла тайком, пока мы спали. А через три дня её принесли обратно. Не мужчины. Её нашли наши разведчицы. На границе болот. Она… она уже не могла говорить. Только стонала. А на рассвете умерла. И знаешь, что было на её теле? Следы верёвок. Следы ножей. И запах чужого костра.Лира сглотнула, и на миг в её лице проступила та девочка, какой она была когда-то — беззащитная, потерянная, глядящая на остывающее тело сестры. Но потом маска вернулась.— Так что не говори мне про «другой путь», Маврика. Я видела, какой он, этот другой путь. Он пахнет кровью.— Прости меня, — тихо сказала она. — Я не знала. Прости, что заставила тебя вспоминать.Лира медленно выдохнула. Огонь в её глазах погас, остался только пепел.Маврика вдруг вспомнила обрывок сна — или не сна? — тот, оттуда на неё смотрели чьи-то голубые глаза, спокойные, обрамлённые густыми ресницами.