Мы вынеслись на «открытую воду», очень скоро перемахнули через Кольцевую дорогу.
— Скажи, а что это у нее за большой такой саквояж?
— У Нины?
— У Нины.
— Там трубки какие-то.
Хорошо, что не трупики.
Нину можно было понять. Зачем демонстрировать ребенку, тем более своему, инструменты позорного ремесла. Дети жриц любви обычно не знают, чем зарабатывают их мамы. Но вместе с тем очень хотелось узнать, что это за «трубки».
Я припарковался метрах в пятидесяти от РОВД.
— Здесь посидишь или со мной?
— Зачем здесь?
Настроение у меня было паршивое: не слишком приятные воспоминания были связаны с этими местами. Особенно вон с тем забором, с колючими проволочными украшениями поверху. А ведь мне именно туда. Я покосился на Майку. Пожалуй, она выгодна сейчас для меня. Мужчину с ребенком скорее пожалеют, если что. Девочка решительно вышагивала рядом со мной, не догадываясь, что я внутренне ею, в общем-то, торгую.
Поворачиваем за угол. Вот они, три ступеньки и стеклянная дверь, как будто внутри не маленькая тюрьма, а цветочный магазин. Все становилось на свои места, стоило лишь шагнуть внутрь. Узенький пенал предбанника в серой краске, густо зарешеченное окошко, за которым виднеется погон с тремя звездочками.
Когда я назвал фамилию подполковника Марченко, там, в глубине, произошло быстрое, собранное движение, лязгнула дверь, и в предбанник вышли двое, в портупеях, с расстегнутыми кобурами.
— Ваши документы!
— А у меня нету документов, — с вызовом заявила Майка.
Меня даже обыскали, причем не формально, а с полным прощупыванием. Я очень жалел, что не поставил телефон на зарядку. Информация, добытая из моего паспорта, сильно смягчила поведение милиционеров. Оба они были мне незнакомы, но обо мне знали достаточно. В том числе то, что мы с Марченко знакомы.
— Я могу поговорить с ним? Девочка пока здесь посидит, — сказал я. Оглядевшись, не увидел ни одного стула.
Один из офицеров отвернулся, другой, несколько раз шмыгнув носом, сказал:
— Его нет, увезли.
— Открытая форма туберкулеза, — добавил второй.
— Врачи говорят, что здесь он ее и подхватил.
— Харкал даже кровью.
При поступлении слишком неожиданной информации я в первый момент тупею. Как бы глохну. Они еще продолжали что-то говорить, а я переживал приступ непонятного ужаса. И ощущение потери, как ни странно. Марченко был для меня, оказывается, очень важным элементом общей картины. Точкой, от которой можно было отсчитывать хоть что-нибудь. Это был единственный человек, говоривший со мной на одном языке.
И самое главное вот: наконец я понял, что меня испугало.
Наказан!
Он все-таки наказан. Как бы ни скрывался, в каких бы теориях ни прятался — наказан! По справедливости! Самосвал не мог въехать в камеру СИЗО, а туберкулез может въехать куда угодно.
— В общем, он велел вам это передать.
Мне протянули папку. Старинную папку со свалявшимися матерчатыми завязками и чернильными кляксами.
Я повернулся, чтобы уйти.
— А куда его отвезли? — спросила Майка.
— А здесь недалеко, в «Аркадию», это дорогой медицинский центр.
Еще один приступ глухоты. Но надо его перебороть!