— Но это же косметический салон.
— Нет, там всякие отделения есть.
* * *
Душераздирающее письмо Марченко:
«Я знаю, мы не можем быть друзьями, хоть я и пытался. Ты считаешь меня маньяком, что вообразил себе, будто знает то, чего никто больше не поймет и видеть не хочет. Я бы ничего не хотел тебе сказать, если бы хоть одному человеку мог сообщить все, что мне понятно. Сегодня опять шла горлом кровь, и я ничему не удивляюсь. Родственники точно решили, что я сдвинулся. Жена ходила к полковнику. Я звонил ей сначала, говорил, что в командировке, но потом кто-то проболтался. Она решила, что я ушел к какой-нибудь бабе, только не хочу говорить. Я не хотел ее пускать сюда, потому что сказать ей ничего не могу. Она прорвалась. Она думает, что я вожу сюда баб, но быстро поняла — какие бабы! Она сходила к полковнику, и он пришел ко мне. Хорошо, что тут прибрались. Пью теперь только молоко. Здешние мужики тоже решили, что я рехнулся, но вида не подают. С тобой все равно больше шансов. Я написал рапорт о наезде. Понятно — мне не отвертеться. ОНО меня все равно догонит и из-под земли достанет. Боюсь, полковник не даст рапорту ход, для него это пятно. Так что одним рапортом я ничего не искуплю. Моя цена — чахотка. Это хотя бы не самосвал. Будут лечить. Сдаюсь. Помни обо мне.
Марченко».
Я перечитал панический текст два раза.
Опять Кувакин, опять его медицинский замок. Там уже двое «наших». Вот если бы можно было позвонить Ипполиту Игнатьевичу. Но нельзя. Если бы он мог поставить приборчик на вибрацию или на световой сигнал. Но откуда мне знать, что он может?! Вполне ведь возможно, что после своего истерического сигнала лежит он сейчас в смирительной рубашке, да еще и со специальным уколом в тощем организме. Модест Михайлович давно перестал мне казаться прозрачной интеллигентной личностью, а уж после письма подполковника… Первым порывом было — рвануть в «Аркадию» с новыми вопросами, но я быстро себя одернул. Конечно, это было невозможно. Индивидуальное, да еще и непрофессиональное, расследование принесет не пользу, а одни проблемы. К прокурору какому-нибудь обратиться? Что я ему скажу? Мне самому пропишут смирительную рубашку.
И тут я вспомнил о генерале Пятиплахове. Воспользовался Майкиным телефоном. Генерал был несколько раз подряд недоступен. Я даже не расстроился. Смешно было бы надеяться, что такой секретный гранд отворит калитку по первому требованию. Появилось и чувство облегчения. Можно пока ничего не делать, не ощущая себя ничего не делающим.
Нервы были разболтаны совершенно, мне кажется, я даже физически ощущал, как они дергаются, цепляясь друг за друга, и искрят в местах соприкосновения.
Но с кем-то поговорить было необходимо. Меня так и распирало. Балбошиной звонить не буду, я там опозорился. Лолите звонить нет смысла. Никакого. Савелию! Господи, как я вдруг захотел, чтобы Савушка был здесь. Он не очень хороший поэт, но достаточно несчастный человек, чтобы меня выслушать и понять. Но до его деревянной берлоги в лесах двести километров. Всего. Да я еще до ужина буду там. А «там» еще тем хорошо, что это не «здесь». Почему-то казалось, что, ускользнув туда, я буду уже не в зоне максимального давления.