Почему-то именно после этого сообщения молодой человек обрушил свое металлическое орудие на беззащитную поверхность пульта. Полетели в разные стороны куски стекла, замигали испуганные лампочки, включилась невидимая и истеричная сирена. Подруга героя схватила с отцовского стола кремлевскую лампу и присоединилась к акту вандализма.
* * *
И вот где это я, сердешный? Куда меня вынесло? Как это понимать?
Кривая улица, когда-то мощенная булыжником, — только теперь больше луж и кусты сухого бурьяна под заборами тут и там. Деревянные домишки из почерневших бревен тускло поблескивают маленькими, неестественно скошенными окошками на это смертельное захолустье. Если присмотреться, и сами домишки вроде как немного заваливаются вправо и влево к себе во дворы, выдавая кривую улочку в неизвестную даль и вверх к серому низкому небу. И вижу я все это, как бы лежа на спине, как бы снизу. Будто меня принесли сюда на носилках и положили на землю. И никого рядом нет.
Сзади слышится куча разных звуков, и никак не понять, что это, но постепенно с приближением составляется из всего этого один сложный звук, что-то понятное: телега подъехала с возницею. Храп коня, сбруи звяк, покряхтывание мужичка, скрип ворот.
— Это что ж у тебя, Евсей, за мешки?
— И не спрашивай, кум.
— А я уже спросил.
Тяжкий вздох, шепот: «Прости, Господи!»
— Евсей, с них же капает.
— Этот мешок — то наш секретарь, а этот мешок — то баба его. Порубали их сегодня в Зеркалах.
— Стреляйте, генерал! Зачем вы тогда его достали?
Модест Михайлович и медсестры разбежались в стороны и встали спиной к стене. Пятиплахов навел свой пистолет на дверной замок кабинета и нажал курок. Из пистолета появилось пламя, но беззвучно и вертикально вверх. Это была зажигалка.
Генерал глупо улыбнулся.
Тяжелый директор отступил на несколько шагов от двери, зажмурившись и заорав ни на что не похожим голосом:
— Откройте!
Врезался плечом в дверь. Она устояла. Изнутри доносились звуки погрома. Модест Михайлович с рыданием и страданием в голосе крикнул:
— Света, открой!
Потом отлип от двери и снова с разбега врубился в нее.
* * *
Уютная беседка, увитая свежей цветущей растительностью. Верещат невидимые пичуги. Май во всей своей красе. Внутри беседки сидят на скамье трое — справа Петрович, слева Пятиплахов, а посередине худой человек в больничной пижаме. На щеках трехдневная щетина, но, скорей всего, непреднамеренная; глубоко спрятавшиеся под надбровными дугами глаза глядят грустно и неуверенно. Руки лежат на коленях, на губах то появляется, то исчезает едва уловимая улыбка.
Генерал и Петрович только что прослушали рассказ больного и теперь мнутся, не зная, что им сказать. Пятиплахов говорит первым. Он чувствует свою вину за произошедшее с другом и хочет это показать:
— Ну, ты им, врачам, тоже рассказывал?
— Конечно.
— А они?
Евгений Иванович отвечает не сразу, как будто вспоминает ответ.
— Говорят, что я видел семь своих смертей. Реальностей, говорят, много, и мы живем не в единственной, а в самой возможной из них.
Евгений Иванович начинает рассказывать о своих смертях спокойно, почти равнодушно, как о том, что у него возле дома растет семь деревьев.