Генерал-майор Михаил Андреевич Ланской стоял у окна в доме своей матери недалеко от Адмиралтейства и молча смотрел на город. Он вернулся в Петербург три месяца назад. За это недолгое время Михаил успел принять десятки визитов, выслушать бесконечные поздравления с благополучным возвращением из весьма опасных мест и столько же раз ответить на один и тот же вопрос:
— Ну что, генерал, когда снова на Кавказ?
И каждый раз он отвечал одинаково:
— Как только прикажут.
И каждый раз в этот момент он чувствовал, что вовсе не лукавит, а говорит правду. Почти три года провел Михаил Ланской на юге. Три года почти домом ему были не каменные стены, а походная палатка, в которой вместо идеально натертого воском паркета полом служила сырая земля. Три года он смотрел не на шикарные дворцовые люстры на сотни свечей, а на звездное небо. И странное дело, именно там он впервые осознал, что находится на своем месте. И пусть война была страшной, грязной и безжалостной, пусть она неожиданно могла забрать людей, с которыми Миша еще вчера делил краюху хлеба и последний глоток вина, но она была честной. На войне невозможно было притворяться. Трус здесь оставался трусом, а храбрец — храбрецом. Друг мог быть только настоящим другом. И каждое слово имело свой вес.
В Петербурге жили иначе. Здесь улыбались тем, кого презирали и хвалили тех, кого ненавидели, кому завидовали. Кланялись тем, над кем смеялись, едва они отворачивались.Михаил устало провел рукой по лицу. В зеркале в простенькие между окнами отразился высокий мужчина лет тридцати семи. Широкие плечи по-прежнему казались такими же крепкими, как и десять лет назад. Темно-русые волосы были коротко острижены по военной привычке, но у висков уже серебрились первые нити седины. Лицо потемнело от южного солнца, а тонкий белесый шрам – память Кавказской войны, тянувшийся от виска к скуле, стал заметнее на загорелой коже. В светских гостиных подобные шрамы называли украшением.
Сам Михаил почти не помнил, когда получил его. Кажется, это былово время одного из штурмов аула. Или позже. Какая теперь разница? Он поправил темно-зеленый военный мундир. Эполеты блеснули золотом. Все в нем было безукоризненно, к того и требовал устав.
За дверью раздались легкие шаги.
– Миша… — Ланской обернулся.
В комнату через широкие двери вошла мать. Наталья Сергеевна Ланская почти не изменилась за годы его отсутствия. Та же прямая осанка, которая выдавала стойкость натуры. Та же удивительная мягкость взгляда, свидетельствующая в то же время о великой доброте и терпении. Только седины в волосах стало больше.
Она остановилась возле сына и долго смотрела на него, словно никак не могла наглядеться.
— Ты снова почти не спал. – с мягким укором произнесла она.
— Спал. – возразил Михаил.
— Не обманывай мать.
Он улыбнулся едва заметно.
— В походе привыкаешь спать меньше.
Она поправила ворот его мундира, хоть в этом и не было надобности. Просто движение – простое, женское, материнское. Такое, как как когда-то в детстве, когда он весь день готов был играть.
— Сегодня непременно нужно ехать? – осторожно спросила Наталья Сергеевна.