Они снова столкнулись, и по парку прокатилась такая ударная волна, что с пальм посрывало листья, а вода в пруду заплескалась аки в фонтане. Я вцепилась в столб беседки, чтобы не упасть.
И тут же беседка треснула. Прямо над моей головой. Резная балка, на которой держался купол, надломилась, и я едва успела отскочить, прежде чем она рухнула на то место, где я только что стояла. Купол просел, с него посыпалась черепица, и я оказалась погребенной под мраморной крошкой и щепками. Красота.
А потом Арувис пропустил удар.
Черный клинок полоснул его по плечу, распоров рубашку и оставив глубокую рану. Кровь хлынула на гравий. Он пошатнулся, но устоял.
— Арувис! — крикнула я, подаваясь вперед, выбираясь из-под завала.
— Стой, где стоишь, — рыкнул он и, превозмогая боль, вскинул обе руки.
Торвид торжествующе расхохотался и двинулся ко мне. Твари, окружившие беседку, расступились, пропуская хозяина. Он протянул руку к моему лицу, и я увидела его глаза — ледяные, жадные, в которых не было ничего человеческого. Пальцы коснулись моей щеки.
— А ты ничего, жена. Из тебя выйдет отличный трофей.
— Руки убрал, — прорычал раненый, но упорный Арувис, грозно вставая.
Торвид попятился. Было с чего! Арувис не то что создал два потока — он стал ими. Огромной фигурой, сотканной из серебристого пламени, в которой угадывались очертания мужского тела. С одной стороны она сияла белым, с другой — клубилась тьмой, а посередине, там, где должно было быть сердце, пульсировала чистая энергия.
Торвид с яростным криком обрушил на брата тьму и тварей. Сам воздух, казалось, обратился против Арувиса. Но все это разбивалось о серебристое сияние, как волны о скалу. Из одной его ладони сорвался светлый огонь, из другой — темное пламя. Два потока, две стихии, два начала, которые по всем законам магии не могли существовать в одном носителе, сплелись воедино, образовав нечто совершенно невозможное — серебристый клубящийся вихрь, в котором свет и тьма не боролись друг с другом, а дополняли, усиливали, сливались в разрушительную гармонию.
Твари, все до единой, развернулись и бросились на Арувиса, пытаясь защитить хозяина. Они налетали на серебристое сияние и развеивались пеплом. Бац — и на их месте ничего. Бац-бац — и вся орда, еще недавно заполнявшая парк, сократилась до жалкой горстки.
Торвид попытался выставить щит, но вихрь пробил его, как бумагу, и ударил в грудь темного бога. Тот захрипел, выгнулся дугой, черный клинок выпал из его пальцев и истлел, не долетев до земли. По телу Торвида побежали трещины, из которых хлынул свет — холодный, мертвый, как свет умирающей звезды.
— Ты не посмеешь… — прохрипел Торвид, но его голос уже ломался, крошился, распадался на отдельные звуки.
— Уже посмел, — ответил Арувис.
Серебристый вихрь сжался в точку и взорвался беззвучной вспышкой, которая на миг выбелила всё вокруг: и пальмы, и пруд, и беседку, и мои руки, которыми я закрывала лицо. Когда я опустила ладони, на месте Торвида не было ничего. Только горстка пепла, которую тут же развеял ветер. И твари мрака, лишившись хозяина, завыли, забились в конвульсиях и одна за другой растаяли в тенях, из которых явились. Тишина. Только мое прерывистое дыхание, хруст оседающих веток и далекие крики — кажется, охрана наконец сообразила, что в парке что-то происходит.