— А это к чему? — спросил старший.
— К тому, что раздавленная мышца, когда оживает, всякую дрянь в кровь спускает. Дрянь эта по почкам бьет. Моча потемнеет, значит, почки встали, и тогда уже не нога забота, а вся жизнь. Потому и собирать.
Теперь плечо. После голени оно и вправду было пустяком. Я снял повязку, промыл борозду теплым соленым раствором, вычистил из нее клочья сукна и крошки земли, срезал ножницами размозженные, висящие лохмотья по краям. Один сосудик все капал, его я подхватил и перевязал. Зашивать наглухо не стал и тут, прикрыл марлей. Через день-другой, если нагноения не будет, края можно свести. Ерунда, пятнадцать минут работы. Но именно из-за этого Стрижак и не сумел упереться раненой рукой и выползти. Работай рука, глядишь, такого с ногой бы и не случилось.
Руку я подвесил ему на косынке.
— Все, Матвей Кузьмич. Обе ноги при тебе.
Потом он начал отходить от хлороформа, ворочать головой. Поймал меня мутным взглядом.
— Нога… цела?
— Цела пока. Резать не дал. Только ты не радуйся шибко, лежать тебе долго. В седло не скоро.
— А долго ли?
— Месяцы. Не недели. Отвоевался ты у меня надолго.
Он то ли усмехнулся, то ли поморщился, не разобрать, и закрыл глаза.
Старший хирург глядел на две раскрытые раны на голени, потом на пилу, что так и лежала без дела на второй доске.
— Думаете, что все-таки спасли ногу? — сказал он. — Так-то можно сказать, что распороли ее и оставили гнить на воздухе.
— Пока спас. Через два дня спросим у самой ноги, согласна она со мной или нет.
За окном уже серело. Провозились долго.
— Потом приду, повязку сниму, мышцы гляну. Что серое омертвело, вырежу, что ожило, оставлю. Отек спадет, тогда края помаленьку начнем сближать. Не разом, за несколько дней. А коли разойдутся сильно, придется кожу пересаживать, лоскутом. Долгая история. Но нога, думаю, будет.
Старший помолчал. Потом протянул руку.
— Березин. Николай Саввич. Старший врач при дивизионном лазарете. — Он усмехнулся в усы. — Никогда не думал, что зауряд-врач расскажет мне что-то новое, но однако. Ладно, посмотрим, что будет дальше. Пока, надо признать, любопытно, чем это кончится.
Я пожал руку. Спорить всю ночь и остаться при этом в нормальных отношениях, это дорогого стоило.
— До завтра, Николай Саввич.
Я накинул шинель и вышел. Светало. Мороз к утру еще придавил, снег под ногами визжал на каждом шагу. Деревня еще спала, только над кухнями поднимался дым да у коновязей возились дневальные.
По дороге к себе я думал про ногу. Ногу-то я, похоже, вытащил. Одну ногу, одному казаку. Ловко, ничего не скажешь. Но теперь мысли сами собой переключились на другое.
Через несколько дней вся эта прорва конницы двинется на Инкоу, и там будет не одна нога и не один казак. Там будут сотни раненых и убитых. Если правда все, что говорили ночью за коньяком, казаков положат на голом льду, как траву под косой. Проволока, пулеметы. И ляжет их столько, что мне их вовек не перештопать. А мертвых вообще штопать бесполезно. И главное, положат зря. Инкоу так не взять. В лоб такое не берется, тут и к бабке не ходи.