Ногу обмыли, я щедро протер спиртом кожу и вокруг, обложили чистой тканью с прорезью. Стрижак под маской обмяк, задышал глубже. Молодой врач начал считать пульс вслух, негромко и монотонно.
Первый разрез я повел по наружной стороне голени, между гребнем большеберцовой кости и малоберцовой, там, где под кожей прячется передняя группа мышц. Не от сустава до сустава, а отступив по нескольку сантиметров сверху и снизу. Скальпель шел по коже, и кожа расходилась туго, неохотно, до того была натянута. Под ней клетчатка, вся пропитанная кровью и мутной желтоватой жидкостью, отеком. Из мелких сосудов выступала темная, венозная кровь, не струей, а так, наплывала. А под клетчаткой открылась она. Фасция.
Белая, гладкая, блестящая, натянутая, как ремень на толстом брюхе. Надавил пальцем, она даже не прогнулась. Под этой пленкой мышцы задыхались уже часа четыре.
Я подвел скальпель и сделал в фасции короткий поперечный надрез.
Края тут же разошлись сами. И в щель полезла мышца, темно-красная, набрякшая. Не выпрыгнула, конечно, но за две-три секунды выперла наружу тугим валиком, вылезла из своего тесного мешка, будто только того и ждала.
Молодой, что считал пульс, осекся и отступил на полшага.
— Господи помилуй. Она сама лезет. Никогда не видел такого.
— Не сама. Давление ее выпихивает. Считайте пульс, не отвлекайтесь.
Я взял тупоконечные ножницы, завел под фасцию и распустил ее вдоль, почти во всю длину разреза, оберегая мышцу. Передний мешок раскрылся. Потом нашарил перегородку, что делит переднюю группу от наружной, и вскрыл вторую оболочку, где сидят малоберцовые мышцы.
— Вот два, — сказал я, причем больше себе. — Теперь задние.
Я вел по коже и по фасции, рассекая их, самих мышц касаясь только чтобы дать им расправиться. Голень после первых двух мешков чуть осела, стала помягче. Но стопа как была холодной, так и оставалась.
Мышцы в ране лежали разные. Одни темно-красные, набухшие, но живого цвета. Другие побагровее, потемнее. Кое-где мелкие кровоизлияния, крапинами. Я тронул пинцетом край мышцы. Она дрогнула, поджалась. Живая, отвечает. Ковырнул надрезом поглубже, выступила кровь. Красная.
— Сокращается, кровит. Живая мышца.
— А вон тот кусок, серый? — Старший хирург стоял теперь близко и смотрел уже совсем иначе, хотя изумления старался не показывать. — У самой кости.
— Этот пока не трону. Через сутки видно будет, оживет он или нет. Сейчас режу только то, что явно мертвое, а серое, сомнительное, оставлю до завтра. Раньше времени резать нельзя, ошибешься.
Убитая мышца выглядит иначе, ее ни с чем не спутаешь. Тусклая, серо-бурая, дряблая, не дергается на инструмент и крови не дает. Такую вон. А та, что просто затекла и посерела с краю, еще может очухаться. Ее не тронь, погляди через день-другой.
Дальше пошел на внутреннюю сторону. Второй разрез, позади внутреннего края большеберцовой кости.
— Снаружи-то разве мало было? — опять подал голос второй, уже с любопытством.
— Мало. Я же говорю, мешков четыре. Два передних открыл, а задние покуда закрыты, там самое главное и сидит.