Здесь находилась комната ещё больших размеров.
Выглядела она… устрашающе.
На стенах висели хлысты и плети, на столе рядком лежали какие-то ещё более зловещие инструменты.
Распорки, кресты для распятия и центровой столб – всё пугало до дрожи! Особенно, когда меня подвели и привязали к тому столбу.
Я пыталась извиваться, пыталась помешать бесчинству этой жуткой троицы, но всё было бесполезно.
Один из оборотней сначала связал мне ноги, затянув верёвкой щиколотки до синевы, а потом та же участь постигла руки.
Второй толкнул к столбу, затягивая новый виток верёвки.
Рванул ткань на спине, оголяя её.
Я оказалась прижата к столбу всем телом и щекой так крепко, что не могла даже шевельнуться.
Проклятия летели из моего рта без остановки. В другой день такое обилие грязной лексики здорово меня удивило бы… но не сегодня.
– Хватит! – рыкнул Клык вталкивая в мой рот какую-то грязную тряпку. – Потом ещё спасибо скажешь. Рэм… приступай!
Хасаки с головой шакала, который только что привязывал меня к столбу, со свистом развернул хлыст и встал за моей спиной.
Больше я ничего не видела.
Хотелось бы добавить: «и ничего не чувствовала», но это будет самая глупая ложь.
Первый удар был такой силы, что точно сбил бы меня с ног, если бы я не была привязана!
Даже через тряпку мой визг разлетелся во все концы комнаты.
Внутри всё взорвалось белесыми искрами.
Воздух вылетел из груди надрывным криком.
Я ещё не успела прийти в себя, как второй удар полоснул по спине, лопая кожу.
Удары сердца превратились в бой барабанов.
Я вжала голову в плечи, извиваясь в путах, как пойманная в силки птица.
Третий удар прожёг поясницу.
Крики сами вырвались из груди, оседая в горле ржавыми гвоздями.
«… старайся не кричать».
Я вцепилась зубами в щёку изнутри.
В рот хлынула горячая железная горечь.
Удар.
Ещё удар!
Они шли волнами. Я утопала в этом болезненном свисте, как в чёрной воде.
Не могла сосчитать, сколько раз плеть обрушилась на мою спину. Десять? Пятнадцать? Мышцы отказывались слушаться. Я превратилась в мокрую тряпку, повисшую на верёвках.
Сознание то проваливалось во тьму, то выныривало обратно, улавливая лишь обрывки реальности: тяжёлые шаги Клыка по каменному полу, влажный от крови запах собственной кожи и этот бесконечный гул в ушах – смесь моего собственного крика с биением сердца.
Боль была везде. Она больше не концентрировалась только на спине; она растекалась по венам, превращая тело в один сплошной пульсирующий нерв. Казалось, что каждый удар хлыста пробуждал не регенерацию, а какую-то древнюю память клеток. Они бунтовали, кричали о несправедливости, требуя вернуться домой, в мир, где самое страшное наказание за ошибку – это обиженная мама.