Annotation
Я — хирург, 40 лет, разведена, двое детей. Он — новый завотделением, младше на пять лет, считает меня «устаревшей». После экстренной операции он зажимает меня в раздевалке и требует доказать, что мои «старые методы» лучше.
Глава 1.
Глава 2.
Глава 3.
Глава 4.
Глава 5.
Глава 6.
Глава 7.
Глава 8.
Глава 9.
Глава 10.
Глава 11.
Глава 12.
Глава 13.
Глава 14.
Глава 15.
Глава 16.
Глава 17.
Глава 18.
Глава 19.
Глава 20
Глава 21.
Глава 22.
Глава 23.
Глава 24.
Глава 25.
Глава 26.
Глава 27.
Глава 28.
Глава 29.
Глава 1.
Без четверти семь утра в операционной пахло антисептиком и холодным металлом. Свет ламп над столом был безжалостно ровным — таким, что не оставалось теней, не оставалось мест, где можно было бы спрятать усталость или сомнение. Я люблю это время суток. Город за окнами ещё не проснулся, а я уже здесь, в единственном месте, где всё зависит только от моих рук.
— Зажим, — говорю я, не поднимая глаз.
Лена, стоявшая напротив, вкладывает инструмент в мою подставленную ладонь так привычно, что между нами не требуется ни секунды промедления. Пятнадцать лет работы бок о бок вырабатывают язык более точный, чем слова.
— Давление держится? — спрашиваю я.
— Сто пятнадцать на семьдесят, — отзывается анестезиолог из-за монитора. — Стабильно.
Пациент — мужчина пятидесяти трёх лет, разрыв селезёнки после аварии — поступил три часа назад в состоянии, которое дежурный хирург в приёмном покое назвал «пограничным». Я бы назвала иначе: у него есть шанс, просто небольшой. За пятнадцать лет я научилась отличать безнадёжность от трудности. Это разные вещи, хотя со стороны часто выглядят одинаково.
Работаю методично, почти не разговаривая — только короткие команды, только необходимые слова. В такие минуты собственное тело перестаёт ощущаться грузом: ни моих сорока лет, ни бессонной ночи накануне из-за того, что сын не мог уснуть, ни ноющей поясницы, которая в последнее время напоминает о себе всё чаще. Остаются только руки, глаза и чужая жизнь под ними, зависящая от того, насколько точным будет следующее движение.
— Кровотечение под контролем, — произношу я скорее для себя, чем для остальных. — Ушиваем.
В такие моменты я чувствую то, что не могу объяснить никому за пределами операционной: странную, почти физическую радость. Не восторг — восторг был бы неуместен над открытой брюшной полостью, — а спокойную, глубокую уверенность в том, что я делаю именно то, для чего создана. Азарт без суеты. Твёрдость без сомнений.
Через сорок минут я отступаю от стола, стягивая перчатки резким, привычным движением.
— Хорошо поработали, — говорю я команде. — Спасибо.
— Как всегда, Анна Викторовна, — усмехается Лена, снимая маску. — Ювелирная работа.
Я не отвечаю на комплимент — просто коротко киваю, уже думая о следующем пункте в списке дел на день. В дверях бросаю взгляд на часы: без десяти восемь. Через два часа планёрка. До этого нужно успеть заехать домой, проверить, встали ли дети, и хотя бы сделать вид, что утро в моей жизни выглядит так же, как у обычных людей.
Дверь квартиры открываю ключом, который вечно заедает в замке — руки, привыкшие к скальпелю, почему-то не справляются с этой простой механикой.