— Не всё в жизни сводится к серьёзности протоколов, Кира, — отвечает Максим с лёгкой, непринуждённой улыбкой, которую я до сих пор считала предназначенной исключительно для меня, и от этой мысли — глупой, детской, недостойной сорокалетней женщины — во мне вспыхивает что-то настолько неожиданное и острое, что я замираю в дверях, не сразу решаясь войти.
Кира смеётся снова, чуть громче, чем требует шутка, и я замечаю, как она изящным движением поправляет воротник халата — жест, отработанный настолько, что кажется почти хореографическим, — прежде чем задать очередной вопрос, явно продуманный заранее как способ продлить этот разговор.
— А правда, что в Германии резидентам разрешают консультировать пациентов уже с первого года обучения? — спрашивает она, наклоняясь чуть ближе к разложенным на столе бумагам, будто желая рассмотреть что-то важное, хотя её взгляд явно устремлён не столько на документы, сколько на самого Максима.
— Доброе утро, — говорю я наконец, входя в ординаторскую с нарочитой невозмутимостью.
Оба поворачиваются ко мне — Максим с обычным профессиональным приветствием, Кира же слегка вздрагивает, будто её застали за чем-то предосудительным, хотя, разумеется, ничего предосудительного в их разговоре формально нет.
— Анна Викторовна, — говорит Кира с преувеличенной вежливостью, которую молодые ординаторы демонстрируют перед старшими коллегами, за которой, впрочем, я безошибочно улавливаю лёгкий, почти незаметный вызов. — Максим Андреевич как раз рассказывал мне про свою стажировку в Германии. Невероятно интересно, как там устроена система резидентуры.
— Не сомневаюсь, — говорю я, чувствуя, как голос мой звучит суше, чем следовало бы, и тут же одёргиваю себя за эту неуместную резкость, столь непохожую на мою обычную профессиональную сдержанность.
Кира, не замечая — или, возможно, прекрасно замечая — моего состояния, поворачивается обратно к Максиму с той же лучезарной улыбкой.
— Может быть, как-нибудь расскажете подробнее? — спрашивает она, и в этом вопросе звучит откровенное, почти дерзкое приглашение, не оставляющее сомнений в истинном смысле сказанного. — Скажем, за чашкой кофе после смены?
Я чувствую, как внутри меня что-то натягивается до предела, будто струна, готовая вот-вот лопнуть, и с трудом сдерживаю желание немедленно вмешаться, напомнить об иерархии, о профессиональных границах, о десятке других формальных поводов, способных прервать этот флирт под благовидным предлогом.
— Возможно, — отвечает Максим неопределённо, и по его голосу я не могу с уверенностью сказать, воспринимает ли он это приглашение всерьёз или просто из вежливости не хочет обрывать разговор с молодой сотрудницей резким отказом.
Остаток утра я провожу в состоянии, которое сама затрудняюсь однозначно определить, — раздражение мешается с недоумением, недоумение с острой, почти физической ревностью, которую я не испытывала уже очень давно и которую сейчас категорически отказываюсь признавать перед самой собой.
— Ты чего такая мрачная? — спрашивает Лена, перехватывая меня в коридоре между обходами. — С утра вроде цвела, а теперь как грозовая туча.