Расспросы, охи и вздохи, сожаления по поводу страшного и при этом глупого поступка горестного поручика, фамилия которого почему-то показалась смешной одному из китайцев, нападение на наглеца жаждущего избить его Самсонова, потом заглаживание этого еще одного инцидента… Лишь через три часа Трубецкой, вызнав, наконец, где ночует певица, постучался в дверь ее каюты. Молчание. Он постучался еще раз, решительнее прежнего. Ему никто не ответил. Тем временем в кровати Лули все было в самом разгаре, и стук лишь на пару мгновений прервал течение реки наслаждений. — Тихо. Нас нет. Мы спим, — сказала певица со смехом. — Конечно, нас нет, это не мы, и эти «не мы» спят, и все это им только снится, — тоже смеясь, ответил Ронг. В дверь продолжали настойчиво стучаться. Наконец, когда надоело, русский полковник снова выругался в адрес Лопаткина, столь некстати решившего свести счеты со своей неудавшейся жизнью: — Мер-р-р-з-з-завец! Отдыхая от любовных дел, Тигрёнок с облегчением произнес: — Кажется, нас оставили в покое. — Я думаю, это тот русский по имени Борис, — сказала Лули. — Возомнил, что невероятно хорош собой и я захочу после одного бокала шампанского провести с ним ночь. — К тебе, наверное, часто пристают. — Случается. Ненавижу это! Особенно проклятые иностранцы. Считают — раз всем поет, значит, всем дает. Наши китайцы куда более скромны и воспитаны. А эти негодяи уверены, что каждая понравившаяся им китаянка готова… Не хочу даже говорить о них. Тошно. — А сколько у тебя было любовников? — Не ожидала от тебя такого бестактного вопроса. А скольких ты привлек своим обаянием, милый мальчик? — Я первый спросил. — Не так много, как ты можешь подумать. Не мало, но и не много. Я выбираю только тех, кто мне очень нравится. — Значит, я очень понравился? — Ты славный паренек. Такое определение подходит тебе лучше всего. Славный паренек. — Но я ведь еще и красив? — Это не главное в мужчине. Мужчина может быть даже уродлив, но иметь мужское очарование. Обаяние, перед которым не любая устоит. — Я хороший любовник? — Ты — молодец. Наша вторая ночь, а ты неутомим. Что? Снова? Ну, иди ко мне! * * * Двадцать второго июля 1921 года на шанхайской пристани собралось много народу, самого разношерстного — китайцы в национальных и европейских одеждах, англичане, французы, русские, даже немцы и голландцы. Все они махали руками, цветами и шляпами, встречая подплывающую «Речную красавицу». У борта парохода, повернутого в сторону пристани, среди прочих пассажиров стояли неподалеку друг от друга Мао Цзэдун, Хэ Шухэн, Мин Ли, Борис Трубецкой, Арнольд Гроссе, француженки Катрин и Николь. — Конфуций! Иди-ка вытаскивай своего дружка из объятий певицы, — сказал Мао. — Пожалуй, пора, — усмехнулся Мин и покинул палубу. Трубецкой, в отличие от вчерашнего злобно-веселого, теперь пребывал в мрачном расположении духа, злясь на певицу, а еще больше — на самоубийцу: — Нет, ну каков мерзавец Лопаткин! Так испортить вечер! — А Самсонов намеревается вставать или нет?
— недовольным голосом спросил Арнольд. — Пойду его будить. Свинство! Еще удивляемся, почему мы просрали большевикам! — выругался полковник и тоже покинул палубу. — Куда же вчера подевался наш милый китайчонок?… — сказала с грустью Николь. — Как думаешь, он все вчера про себя наврал или только частично? — спросила Катрин. Зная, где сейчас Ронг, Конфуций громко постучался в дверь каюты певицы. Именно в это же время мимо проходил Трубецкой. Он увидел, как распахнулась дверь каюты Лули, и оттуда выскочил растрепанный, но одетый Ронг. За его спиной на мгновение мелькнуло лицо красавицы-певицы. Трубецкой позеленел от злости, прошел мимо, скрипнул зубами — но в его усмешке вспыхнули и злоба, и восхищение: — Ах ты щенок!.. Сходя с трапа парохода, француженки оглядывались по сторонам — не появится ли вчерашний симпатичный китаец. Их встречали пожилой господин, одетый с иголочки, и довольно неряшливый слуга. — Здравствуй, папа! Катрин и Николь с двух сторон поцеловали представительного господина и, казалось, уже забыли о молодом китайце, но, усевшись в экипаж, стали вновь оглядываться. И вдруг увидели его. Спускаясь с трапа парохода, Ронг махал им приветливо, и они в ответ радостно помахали ему. — Кто это? — спросил отец. — Забавный паренек, — ответила Николь. — Между прочим, сын богатого владельца ресторана на Монмартре. Экипаж умчался с пристани, а Ронг в компании с Мао, Хэ и Мином, спустившись с трапа, пошел навстречу некрасивой тридцатилетней женщине по имени Ван Хуэйу, одетой, как и большинство китаянок на пристани, в нарядное летнее платье, длинное и легкое. — Здравствуйте, дорогая Ван! — почтительно обратился к ней Усатый Хэ. — Здравствуйте! — официальным тоном произнесла встречающая. — Мне поручено размещение гостей нашей научной конференции. Прошу в автомобиль. Четверка приехавших направилась в сопровождении встречающей к большому трипль-фаэтону. Невысокий крепенький водитель, типичный шанхаец, выскочил из-за руля, стал укладывать чемоданы гостей. — Здравствуйте! Как доплыли? Кушали сегодня? — спросил он. После приветствия спросить человека, кушал ли он сегодня, являлось традиционной формой вежливости. — Познакомьтесь, это Го Лиан, представитель Шанхайской организации, — сказала Ван Хуэйу. — Очень приятно, Го, — стали знакомиться приехавшие. — А ты кушал? — Кушал, большое спасибо, кушал. Когда гости уселись, трипль-фаэтон тронулся и покинул пристань — как раз в тот момент, когда с трапа парохода спускались Трубецкой, Арнольд и Самсонов. На пристани их встречали дипломат Дубов и подпоручик Григорьев, увидев которого, Самсонов, доселе хмурый, озарился радостью: — Григорьев! Ты! — Самсонов! Дружище! Их судьбы были схожи: они вместе отступали с Колчаком, делили горечь поражений. Оба слыли забияками и весельчаками. Старые приятели радостно и крепко обнялись, хлопая друг друга по плечам. — Ну, теперь, Шанхай, держись! — веселился Самсонов. — Приветствую тебя в китайском Париже. Так с недавних пор называют этот город, — радовался приятель.