Оба словно из рассказа Чехова — генерал толстый, чуть ли не семипудовый, с окладистой густой бородой, а консул — высокий и тонкий, с пышными усами, подвинченными кверху. Поздоровавшись со всеми прибывшими, коих он уже знал, генерал одышливо произнес: — Позвольте вам представить: Виктор Фёдорович Гроссе, генеральный консул Российской империи в Шанхае. — Здравствуйте, господа! — коротко поклонился консул. Все пожали ему руку, а Арнольд сказал: — Здравствуй, дядя. Если не ошибаюсь, вы с генералом Донским ровесники? — Мы одногодки. И даже оба родились в мае, — ответил Гроссе, подкручивая ус. — Отчего нам теперь и придется тут маяться! — засмеялся генерал, потряхивая пузом. — Позвольте, Виктор Фёдорович, представить вам полковника Трубецкого Бориса Николаевича. Отважнейший вояка, я не раз видел его в деле. Разговаривая и знакомясь, встречающие и приехавшие неспешно двигались по двору консульства. Самсонов и Григорьев, откланявшись, поспешили удалиться от офицеров выше их по званию. Трубецкой сообщал о невеселых новостях: — Дела на Дальнем Востоке из рук вон плохи. Скоро сюда хлынут толпы наших соратников, разбитых Красной армией. Отсюда, из-за стен «недвижного Китая», как назвал его Пушкин, мы начнем новый освободительный поход. — Вы полагаете?… — спросил консул с большой неуверенностью в голосе. — По крайней мере, хотелось бы так полагать, — услышав эту неуверенность, с иронией промолвил полковник. — Я… В это мгновение футбол ударил ему прямо в грудь, отскочил и наглой жабой медленно заскакал в сторону. Тотчас пролетел ветерок в виде легкой и озорной девушки, подхватил мячик и понесся дальше, успев лишь выпалить: — Пардон! — Ли! Несносная девчонка! Как не стыдно! — воскликнула стройная и привлекательная генеральша, подходя к гостям. — Здравствуйте, господа! — Позвольте представить: моя несравненная супруга Маргарита Петровна, — заговорил генерал. — Полковник Трубецкой. Ну а своего племянника ты сама знаешь. — С приездом, Арнольд! — А несносная девчонка — наша дочь Елизавета Александровна. Увы, пока еще во многом ребенок. — Ах, это «увы» довольно скоро проходит, — засмеялась Маргарита Петровна. — Как сказал Конфуций, жизнь наша стекает быстро, как струи дождя по окну. Ли! Прекрати бить футбол! Подойди к господам офицерам! — Ли? — удивился Трубецкой. — Е-ли-завета. Придумала, что теперь ее надо звать на китайский манер — Ли. А нам всем и понравилось. — Очень даже миленько — Ли. Ей подходит, — улыбнулся Арнольд. — К тому же у меня одна из дочерей тоже Елизавета, так чтоб не путать, — добавил Виктор Фёдорович. Девушка, наконец, подошла к компании с капризным видом ребенка, которого оторвали от игрушки. — Здравствуйте, господа офицеры! — Здравствуйте, очаровательная Ли! — промурлыкал Трубецкой тем же в точности тоном, как давеча на пароходе обращался к певице. — Все-таки не смогли справиться с большевиками? — неожиданно очень по-взрослому спросила генеральская дочка. — А все потому, что государя свергли. Такого хорошего. Керенскому присягали.
Все с раскрытыми ртами замерли от подобной бестактности, простительной разве что лишь юному неразумному существу. — Лиза!!! — отчаянно воскликнула Донская, пылая гневом. Генерал и консул почему-то посмотрели на Трубецкого. Он на мгновение растерялся, но тотчас захохотал: — Браво! Устами младенцев глаголет истина! Младенцев и ангелов. Хотя лично я Керенскому не присягал. — Ли до сих пор влюблена в покойного Николая Александровича, — извиняющимся тоном заговорил Донской. — Ведь он был восприемник при ее крещении. Ступай, дочка, а то еще чего наговоришь, — отпустил девушку генерал, и та не заставила себя упрашивать остаться. Она радостно убежала, а Донской вздохнул: — Когда государь отрекся от престола, она три ночи напролет плакала. — А когда его расстреляли, наверное, плакала неделю? — спросил Трубецкой, на что генеральша, не заметив иронии, тоже вздохнула: — Почти. Почти неделю. * * * В тот же вечер на сцене одного из шанхайских ночных клубов снова блистала несравненная певица Лули. Название этого клуба, расположенного вблизи порта, было почти списано с наименования парохода — «Ночная красавица». Когда в помещение клуба вошел Ронг, Лули пела щемящую и томную песню о том, как соловьиха влюбилась в сокола, и сколько бы ни были прекрасны песни окружающих ее соловьев, она все смотрит и смотрит в небо, ожидая, когда же по нему снова пролетит ее возлюбленный. Лули пела в сопровождении такого же оркестра, как на пароходе, только теперь добавился скрипач. В зале было накурено, за столиками сидели разношерстные компании — британские офицеры, французские торговцы, китайские коммерсанты, менее богатая публика тоже присутствовала. И всех их певице было противно видеть. Но вдруг вечер озарился радостью — вошел ее долгожданный речной паренек. Он направился к столику на одного человека в углу, присел за этот столик, заказал что-то официанту. Посмотрел на Лули и слегка помахал ей рукой. В эту их третью ночь певица решилась, наконец, узнать, кто он такой. Доселе она знала лишь, что его зовут Ронг Мяо и ему двадцать с небольшим. — Я студент, — сказал он, лежа на спине и отдыхая после любовной бури. — Мы приехали сюда со своим преподавателем на лингвистическую конференцию. — Значит, ты лингвист? И что же ты изучаешь? — Лингвистику, — засмеялся Ронг. — Я пока еще только осваиваю азы этой науки, а в будущем решу, чему именно посвящу свои изыскания. — Зато науку любви ты уже хорошо освоил, — сказала Лули, у которой давно не было такого хорошего любовника. — В каких университетах ты изучал ее? — Самый лучший университет — жизнь, — хвастливо заявил Тигрёнок. — Но есть и хорошие книги. Например, «Искусство любви» древнего римского поэта Публия Овидия Назона. Кстати, она у меня с собой. Французский перевод. Ты ведь понимаешь по-французски? — Да. — Могу принести тебе. — И почитаешь мне вслух? — Если захочешь, почитаю. — Ты славный малыш. — Я не малыш, я уже большой, — игриво отозвался Ронг, изображая, как эти слова произнес бы мальчик лет пяти.