Находясь в театре, я чувствовала себя в безопасности. В это время мне удавалось отключиться от всего. В Культурбунде я проводила максимум времени. Только когда наступал поздний вечер, мне приходило в голову, что нужно быстро вернуться домой до наступления комендантского часа для евреев.
Вскоре мне исполнилось восемнадцать лет, и я принадлежала к первому поколению еврейской молодежи, для которой почти не существовало удовольствий – по крайней мере, тех, которые разрешалось проводить публично. По ночам царил комендантский час. Почти каждый день вводились новые ограничения: посещение купален и парков, общественных мест – хотя это давно было «запрещено для евреев». Нам не разрешалось ходить на танцы и в бассейн. Целое поколение не могло прожить свою молодость во всей полноте.
В сентябре занавес упал в последний раз. «Графиня Марица» закончилась. Началась война.
Для нас эта война означала, прежде всего, что наш театр был закрыт. В небольшом зале, который нам выделили, было недостаточно места для оперных спектаклей с оркестром. С того момента можно было только ставить спектакли, устраивать чтения и кинопоказы, давать концерты камерной музыки. Пока вермахт входил в Польшу, мы репетировали «Укрощение строптивой». Небольшие роли распределили, когда я стояла где-то на заднем плане. И внезапно услышала свое имя.
– Марго!
– Да?
Я протиснулась вперед.
– У тебя красивые ноги, – сказал режиссер Фриц Фистен, – ты играешь пажа!
Так я получила свою первую настоящую роль, и прежде всего благодаря тому обстоятельству, что мои ноги хорошо смотрелись в обтягивающих брюках.
Нас становилось все меньше и меньше: актеров, техников сцены и публики.
Вместе с людьми постепенно исчезала и причина, по которой мы существовали. Почти ни дня не проходило без прощаний. Денег стало мало, поскольку Культурбунд финансировался за счет членских взносов, а члены ассоциации постепенно отправлялись в эмиграцию.
В начале 1940 года нас покинула и костюмерша. К этому моменту у нас уже не было средств на изготовление новых костюмов для каждой постановки, мы больше не получали ткани. Так что пришлось постоянно переделывать и приспосабливать заново костюмы из реквизита.
Художница по костюмам Ханна Литтен знала, что я квалифицированная портниха, и мне досталось второе место в Культурбунде. Днем я сидела за швейной машинкой в комнате с реквизитом между горами старых костюмов: шила, меняла, подгоняла. Что не успевала закончить, брала домой.
В этот период мне часто приходилось бывать в администрации Культурбунда и просить деньги, если понадобится рулон швейных ниток или банка булавок. Председатель правления Адольф Фридлендер контролировал каждый грош. Он мне не особенно нравился. Ему было чуть за тридцать, однако мне он казался гораздо старше. Господин Фридлендер был худощавым, почти тощим и носил очки. На его костюмах были самые резкие складки, какие я когда-либо видела, и каждый из его тонких приглаженных волос мышиного цвета дисциплинированно прилегал к узкой голове с помощью бриллиантина. Я считала его высокомерным и спесивым, ведь он, очевидно, считал ниже своего достоинства произносить в разговоре со мной больше слов, чем необходимо.