Но и это не все. Немного очнувшись, Ульянка побрела к своим воротам. Теперь, когда в доме жили, замки уже не запирались, и валялись они, со связкой ключей вместе, где-то на полке, в большом треснутом горшке. Войдя в избу, она застала там свет пары свечей. Лукьян сидел на лавке: точил топор, разбирал еще какую-то снасть. Ни часа без дела, вот же молодец.
При звуке открывшейся двери он поднял голову.
– Ты чего такая смурная, Улюшка? С матерью повздорила?
– Нет, нет! – слабо отмахнулась Ульянка, пытаясь собраться с мыслями.
Сняла и повесила на крюк у двери полушубок, размотала с головы теплый уличный платок, повязала поверх повоя тонкий, домашний. У нее в голове словно образовалось разом две могучие реки, и каждая текла в свою сторону. Где правда, где морок? Это же Лукьян, ее муж любимый, красавец, удалец. Всегда ей рад, слова худого не скажет. Но она видела его лицо, искаженное лютой злобой. В зеркале. Когда он подошел слишком близко. Подошел и вынул…
– Лукаша! А где твоя сабля?
Лукьян снова поднял голову и уставился на жену напротив него на лавке.
– Сабля? Зачем тебе? С кем воевать собралась?
– Ни с кем, – растерянно ответила Ульянка. – Просто… подумала… Уж сколько живем, а я ее ни разу не видела.
– Да чего ее смотреть! Она испорчена, воевать не годится. Перековывать надо. Думал к кузнецу снести.
– Что же в ней испорчено? Покажи, сделай милость.
– Конец у нее обломан.
– Покажи!
Лукьян отложил топор, встал, пошарил на полатях и вынул запыленную саблю: в облезлых ножнах, на рваных ремнях. Вытащил клинок – верхний конец его был обломан на длину ладони.
– Где же этот кусок? – слабым голосом спросила Ульянка.
А сама сжала левой рукой правую – с давно зажившим розовым шрамом через ладонь. Что-то в душе говорило ей: молчи, не допытывайся, не выйдет добра. Но сильнее был другой голос: вспомнив, как чудно началось ее знакомство с мужем, она уже не могла остановиться, пока не разведает все до конца. Кто же он, ее Лукьян? Откуда пришел на ее дорожку? Она пыталась вспомнить о нем что-то настоящее, но он никогда не рассказывал ни о детстве, ни о родных, ни о предках, ни даже из каких он краев.
– Не знаю. – Лукьян, не глядя на нее, осматривал щербатый клинок. – Застрял, что ли, где-то?
Ульянка встала, подошла к полке. Засунула руку в горшок, извлекла связку ключей. Наклонилась к сундуку, отперла замок. Стала вынимать бабкино тряпье. Лукьян, не ожидая от этого для себя ничего любопытного, стал подтачивать саблю, как перед тем топор.
Добравшись до дна, Ульянка увидела завернутое в плотно зеркало, похожее на книгу с теремцом на верхнем краю. Поверх него лежал обломок сабельного клинка.
Лицо Лукьяна в зеркале, искаженное злобой, гневный огонь в глазах встали перед ней, как наяву. Ошарашенная недоумением и страхом, не в силах просто отойти, оставив тайну почивать, Ульянка вынула обломок и повернулась к мужу.
– Не вот этот ли?
Лукьян снова поднял на нее глаза, потом его взгляд скользнул вниз – к обломку в ее руках.
Его красивое лицо на миг застыло, потом исказилось злобой. В знакомых чертах так ясно проглянуло иное, чуждое, жуткое существо, что Ульянка разом оледенела.