Блейк отошел на пару шагов и замахнулся. Не вышло — нож, глухо ударившись рукояткой о стену, отлетел под стол. Кузнец в задумчивости почесал под бородой.
Снаружи послышались голоса.
Он вышел из кузницы и увидел жену, разговаривающую с незнакомцем, стоявшим по ту сторону низкой плетеной изгороди. На вид он был старше Блейка — лет сорок или около того. Гладковыбритое лицо, с хитрым прищуром карие глаза, короткие светлые волосы. Из-за левого плеча выглядывал изогнутый гриф лютни.
— Доброго здравия, хозяин! — поприветствовал он приятным бархатистым голосом.
— Кто ты? — недружелюбно спросил Блейк, подходя ближе.
— Меня зовут Грасс, я из Монмута.
— Из Монмута? — удивился кузнец, перегнулся через плетень и с сомнением взглянул на костыль, торчавший из-под закатанной правой штанины. — Далеко. Ты менестрель?
Путник сложил брови скорбным треугольником и вздохнул.
— Можно и так сказать. Могу спеть за миску бобовой похлебки и кружку эля. Две кружки эля.
Блейк отмахнулся в раздражении.
— Не до песен! Сельма, дай ему еды и кружку эля!
— Две, — невинно поправил гость.
Блейк скрипнул зубами от такой наглости и бросил жене:
— Две.
Вернувшись в кузницу, он поднял нож и снова попытался понять, как у маленькой девочки получилось загнать его так глубоко. Пожалуй, из всех странностей, которые он замечал за подрастающей дочерью, эта была самой необъяснимой. А странностей хватало: например, Аластриона очень редко плакала и капризничала, предпочитая выражать эмоции долгим и немигающим взглядом, от которого становилось не по себе. Все детские хвори обходили ее стороной, девочка вообще отличалась завидным здоровьем, и это тоже вызывало много вопросов. А еще она обладала крепкой хваткой: однажды вцепилась в его руку своими крошечными пальчиками и сжала так, что Блейку показалось, будто он в клещи попал.
Размышления прервал громкий смех снаружи. Блейк, напрочь позабывший о госте, выглянул и, к своему неудовольствию, увидел, что тот уже сидит в его дворе. Держа миску с похлебкой на согнутом левом колене, он с аппетитом жевал, умудряясь при этом рассказывать что-то веселое, а стоявшие рядом Сельма и Аластриона хохотали.
Блейк, почувствовав, как вскипает раздражение к бродяге, выкрикнул:
— Что там у вас за веселье?!
Дочь повернулась.
— А Грасса орел в свое гнездо утащил! Вот такой! — выкрикнула она звонким голосом и в восхищении широко расправила руки, давая понять, насколько орел был большим.
— Сказки!
— Не сказки! — твердо возразила дочь и отвернулась.
Гость смел остатки похлебки лепешкой, одарил окрестности смачной отрыжкой, чем вызвал очередной приступ смеха, и с благодарным кивком отдал пустую посуду Сельме.
— Не против, если я спою песнь?
— Против! — торопливо выкрикнул Блейк.
Но его протест остался незамеченным на фоне бурного согласия жены и дочери. Грасс промочил горло долгим глотком эля и взялся за лютню.
— Песнь о смельчаке и море! — торжественно объявил он и провел грязным ногтем по струнам.
Лютня звучала настолько волшебно, что птицы, щебетавшие вразнобой, разом затихли, не в силах соперничать с удивительной красоты мелодией. Да и пел Грасс так хорошо, что даже Блейк заслушался и, будучи начисто лишенным воображения, ясно представил, как шквальный ветер швыряет несчастное судно по высоким волнам, грозя перевернуть, разбить на части и отправить в черную пучину. Обломки мачт падают за борт, трюмы заполняются водой, а обрывки парусов уносятся в небо скорбными чайками. И крики, безумные, полные отчаяния и мольбы. И только один храбрец не растерялся — он берет лютню и начинает петь. Его громкий и сильный голос не могут заглушить ни вой ветра, ни треск корабельной обшивки, ни грохот волн. К обезумевшим от страха людям возвращается самообладание, они начинают рубить уцелевшие мачты и заделывать в трюмах бреши. А потом выглядывает солнце, море успокаивается, а шквальный ветер превращается в легкий свежий бриз. И над этим всем — чудесные звуки лютни.