— Да чтоб тебя на клочки разорвало, Эммет! Какой еще черт?! Твой это сын, твой! Сколько раз тебе говорить?!
Но Эммет был не согласен.
— Он нисколько не похож на меня! Кто его настоящий отец?! Он хотя бы человек?!
— Ах ты гад!
От сильного взмаха ее тяжелой ладони Эммет качнулся и чуть не упал. Потирая челюсть, со злостью посмотрел, как женщина с мальчишкой скрылись в доме. Втянув голову в плечи и сжав кулаки, он ринулся следом. Аластриона услышала смачный звук пощечины, затем из дома выкатился Эммет. Он растянулся на земле и заплакал, глядя в небо и глотая слезы.
Аластриона вздохнула и пошла к Роэль, мирно обгладывающей придорожную траву. Лошадь покосилась на нее виноватым глазом и подогнула ноги, позволяя взобраться на спину.
Слова Олафа немного озадачили. Что за желтый огонь он увидел в ее глазах? И ведь действительно испугался, это было заметно по перекошенному лицу и дрожащему голосу. Странно это все. Может, действительно объелся бешеной ягоды, в изобилии растущей у болот? Говорят, она вызывает разные странные видения, а если съесть много — то и мучительную смерть.
Нет, смерти, тем более мучительной, сыну плотника она не желала: глупый мальчишка благородному рыцарю — не враг.
Свернув к реке, Аластриона увидела Грасса. Тот стоял, уперев руки в бока, и рассматривал мельницу. Ветерок был настолько слабым, что обтянутые парусиной крылья еле двигались. Грасс озадаченно почесал затылок, затем плюнул в траву и махнул рукой: и так сойдет!
— Грасс! — крикнула девочка, направляя лошадь к мельнице.
Грасс растянулся в широкой улыбке, подхватил лютню и провел по струнам. Аластрионе нравился этот музыкант, он ей понравился еще в момент первой встречи, два года назад. С тех пор Грасс нисколько не изменился: все те же хитрые карие глаза, широкая улыбка и приятный голос. Лютня и деревянный костыль тоже не претерпели никаких изменений.
Но больше всего нравились его песни о великих сражениях, о далеких боевых походах и подвигах отважных воинов всего мира. Аластриона была единственной в деревне, кто с удовольствием слушал его песни и рассказы. Остальные же, включая отца, считали его пьяницей и сказочником. Даже мельник Бранч, сам когда-то предложивший крышу над головой и работу, называл Грасса бездельником и балагуром. Но терпел, так как что-то подсказывало ему, что надо терпеть.
Грасс запел:
Я вам песню спою о том, как в бою!
Парам-парам!
Потерял я правую ногу свою!
Парам-парам!
Слон персидский свирепый, закрытый в броню,
Парам-парам!
Отдавил, собака, ногу мою!
У-у-у! У-у-у!
Отдавил ногу мою!
У-у-у! У-у-у!
Отдавил ногу мою!
Аластриона спрыгнула с лошади и уселась на камень.
Александр Великий, прославленный грек,
Парам-парам!
Разгромил войско Дария в миллион человек!
Парам-парам!
Мы сражались, как львы против персов-гиен,
Парам-парам!
Превратив Гавгамелы в удушливый тлен!
У-у-у! У-у-у!
Гавгамелы в труху!
У-у-у! У-у-у!
Гавгамелы в труху!
Он дернул струну и картинно поклонился, Аластриона захлопала. Это был своего рода ритуал: Грасс при каждой встрече начинал песню, а затем, уже рассказом, продолжал повествование. Таким образом девочка училась, расширяла познания о далеких чужих землях, где никогда не бывала, о великих людях, которых никогда не знала, и событиях, свидетелем которых никогда не была.