А этот дебил ее колбасой заманил и банку консервную привязал к хвосту. Она чуть не двинулась со страха. – Ну так за дело, получается, наваляли, – оценил я. Рядом с девахой сидела какая-то грымза – по виду не мать, типа училки или социального педагога. Тянула шею, подслушивала и сразу влезла с комментом: – Головой в унитаз засунули парня. В женском туалете. Я не удержался. Фыркнул. Спросил: – И за это в дурку?! – А я его еще потом заставила прощения у кисы просить, – легко призналась красотка. – И перевела всем – с ее языка, – что пощады не будет. Чисто по приколу. Я представил картину. Пожалуй, и сам мог бы такое замутить. М-да, раньше не думал, что за креатив в дурку запихивают. Спросил девчонку: – Тебя как звать? – Сюзи, – отозвалась она кокетливо. – Тогда я Фил. – Я правда Сюзанна. – Ну а я – правда Филипп. Мы улыбнулись друг другу. …Мадре вернулась, местный туалет обругала – «бумаги нет, вода только холодная и ржавая». Девушке-«кошке» (та присела на ее стул, но сейчас вскочила) приветливо улыбнулась. Спросила с интересом: – У вас глаза подведены – или татуаж? – Наколочка, – ухмыльнулась та. – Чтоб смывать не заставили. – Отличная работа, – похвалила мадре. – У меня ма – художник по гриму, – пояснил я. – Ой, круто! А вы чисто красите или можете любого грузина точь-в-точь под Сталина загримировать? – Сталина не пробовала. А Гитлер – да, есть в фильмотеке. – Эх, повезло тебе с маман! – сказала она с завистью. – Не то что моя. За межресничку на неделю без кэша оставила. И сейчас тоже. Когда из школы набрали, сказала, чтобы без нее разруливали, – пальнула злобным взглядом в сопровождающую. – За меня один только брат впрягается. Но у него сейчас мобила вне доступа. Сказать по правде, я и сам был рад, что мадре при мне. Пусть в последние годы она стала слишком правильной, вечно выносила мозг то за оценки, то за пивас, но в сложной ситуации без вопросов встала на мою сторону. Так что, когда позвали на консилиум, я изо всех сил старался ее не подставить. На новую порцию вопросов-провокаций отвечал однозначно: мысли свои не слышу, к людям с подозрением не отношусь, про самоубийство не помышляю. Богиню Хель часто вижу во сне, потому что скандинавской мифологией интересуюсь и много читал по теме. Когда снова к горгоне Медузе прицепились, заверил: – Да я прикалывался просто. Реально училка – дико вредная. И правда на Медузу похожа. Хотите, фотку покажу? Там в натуре легко представить, что у нее вместо волос змеи. Врачи (на сей раз было их четверо) отказались. Они пытались меня сбить всякими каверзами, но я стоял на своем как кремень: сроду со мной ничего стремного не происходило. А на приеме амбулаторном чисто рофлил: – В театральный готовлюсь, вот и понесло, когда столько зрителей увидел. Доктора кивали благожелательно, и я почти уверился: сейчас отпустят. Но тут самый главный (тот, что качок) вкрадчиво попросил: – Филипп, расскажите теперь про свое отношение к самоубийству. – Резко отрицательное, – отрезал я. – У нас другая информация.
Врач придвинулся к монитору и с выражением зачитал: «Перед одноклассниками Филипп Меркулов неоднократно выступал в роли „лишнего человека“; фактически утверждал, что не видит себе места в окружающей серой действительности; декларировал, что лучше погибнуть молодым на дуэли, чем влачить жалкое существование до старости». Понятно. Заключение школьной психологички. Я буркнул себе под нос: – Вот крыса. А доктор почти радостно продолжал: «Филипп неоднократно демонстрировал отсутствие инстинкта самосохранения. Так, однажды он заявил одноклассникам, что способен молча вытерпеть любую боль, и поспорил с товарищем, что не издаст ни звука, если тот потушит о его руку зажженную сигарету». Мадре побледнела. Шрам на предплечье она видела – я, конечно, наврал, что козел-одноклассник уронил бычок мне в рукав и я не успел его немедленно вытащить. Врач отвернулся от компьютера, строго спросил: – Зачем ты это делал? – Я мужчина. Хотел силу воли проверить. – Тебе нравилось испытывать боль? – подключилась еще одна докторица. – Конечно нет. Задача была убедиться, что действительно можно вытерпеть ее без нытья. «…Также Филипп – единственный в классе – принял участие в русской рулетке. Под проливным дождем спустился из окна третьего этажа по водосточной трубе и всем рассказывал, что было настолько скользко, что пару раз он едва не сорвался». Врач снова прервал чтение: – А в этот раз что проверял? – Ничего. С урока отстойного хотел свалить. А охранник не выпускал. – Почему тогда было не вылезти из окна первого этажа? – поинтересовался он деловито. – Понтовался. Перед девочками. «…В беседе по поводу его эскапады Филипп категорически заявил, что в принципе не дорожит жизнью и, если бы он сорвался, многие были бы только рады». Мадре кусала губы. Я на эмоциях воскликнул: – Да я нарочно ее бесил! Эта наша психолог – тупая курица! – А зачем ты обещал всех в школе перестрелять? – Да болтун я! Идиот! Не в смысле больной, а базар не умею фильтровать! Достала меня эта училка, вот и накидал лишнего на эмоциях. – Ты умеешь стрелять? – Нет – и учиться не хочу. – Однако охотничье ружье в семье имеется. – Ну и что? Лежит в сейфе, ключ маман всегда при себе держит. – Игорь Валерьевич в своем заключении настроен однозначно, – обернулась к качку тетка-доктор. – Считаю, мы тоже не можем взять на себя ответственность. Ни моральную, ни тем более юридическую. – Согласен, – кивнул Рэмбо в белом халате. И внушительно объявил: – Филипп, мы не можем тебя отпустить. Подпиши, пожалуйста, согласие на обследование. Сам подпиши. – Я настолько сильно похож на дурака? – Так будет лучше – в первую очередь для тебя! Полежишь недельку, пройдешь тесты – и уйдешь здоровым, без всяких учетов. Мы данные в диспансер по месту жительства не передаем. – Не буду я ничего подписывать! – Значит, госпитализируем недобровольно. Предупреждаю сразу: это гораздо хуже. На всю жизнь клеймо останется. Тебе скоро восемнадцать. Не отмоешься потом. И протягивает мне бумажку. Я кинул взгляд на мадре.