Вскоре, однако, налетел новый порыв с шумом, словно от поезда, но по мере того, как светало, сила ветра продолжала идти на убыль, он больше не представлял серьезной проблемы. Вскоре зашипели примусы, растапливая снег для кофе, чая, какао и горячего лимонного напитка. Выяснилось, что Пемба заболел. Остальные пытались стряхнуть с себя сонливость и начали долгий, мучительный процесс: требовалось хоть что-то съесть и подготовиться к предстоящему дню. Чуть позже девяти утра Джордж Лоу, Альфред Грегори и Анг Ньима вышли из палаток. Каждый нес около восемнадцати килограммов груза, в основном баллоны с кислородом. Лоу лидировал и рубил ступени, в основном работая ледорубом, но некоторые выемки удавалось выбить ботинком. Все трое шли на кислороде. Примерно через час следом за ними отправились Тенцинг с Хиллари. Они тоже использовали искусственный кислород – аппараты открытого цикла. Постепенно штурмовая двойка стала сокращать расстояние до первой группы и вскоре миновала трещину, а также остатки палатки Тенцинга и Ламбера с прошлого года. «Одно из самых печальных зрелищ, которые довелось видеть», – писал Хиллари. Они преодолели отметку в 8700 метров, кислородные аппараты работали исправно. «Было очень приятно осознавать, что мы в хорошей форме и отлично себя чувствуем», – писал он. Следовало найти груз, который Джон Хант и Да Намгьял оставили двумя днями раньше. Внимательно осматривая гребень по мере подъема, альпинисты наконец обнаружили склад на крутом участке, покрытом небольшим слоем рыхлого снега. «Мы наткнулись на внушительную кучу из кислородных баллонов, палатки, еды и топлива – все это было необходимо для штурмового лагеря», – вспоминал Хиллари. Увиденное впечатляло. «Добавить все это к нашему грузу означало, что придется нести ношу гораздо тяжелее, чем считалось возможным на такой высоте, даже несмотря на кислород, – отмечал он. – Мы даже не знали, сможем ли тащить все это». Тем не менее они и разделили груз. Хиллари, который взял себе самый тяжелый предмет – шестикилограммовую палатку, – теперь нес более двадцати семи килограммов. У остальных рюкзаки весили более двадцати двух. Никто никогда не поднимал столь тяжелый груз на такой высоте. И все же они пошли. Вскоре подниматься стало невыносимо тяжело. Шаг за шагом альпинисты шли вверх по хребту. Спины ныли, икроножные мышцы горели. Требовалось пройти как можно выше, установить штурмовой новый лагерь достаточно высоко, чтобы у Хиллари и Тенцингу имелся реальный шанс взойти на вершину на следующий день. Но с каждой минутой силы таяли. Теперь, когда альпинисты останавливались, они падали, опираясь грудью на согнутые ноги, пульс тяжелой болью отдавался в висках, перед глазами шли круги. Пока не удавалось найти хоть сколько-нибудь подходящее место для палатки. Выступ, который Джордж Лоу заметил снизу, обманул ожидания. И они пошли дальше. Еще пять минут подъема. Отдых. Затем еще пять. Тенцинг помнил, что, кажется, где-то слева было место, достаточно большое для палатки. Но нет. Снова вверх.
Шаг за шагом. Пять минут. Отдых. Еще пять. Наконец около половины третьего дня Лоу издал приглушенный крик и указал вверх ледорубом. «Примерно в пятнадцати метрах выше виднелся многообещающий уступ, – вспоминал Хиллари. – Это, конечно, был далеко не плоский, но достаточно обширный и неплохо защищенный участок склона». Люди сняли рюкзаки и почти сразу Лоу, Грегори и Анг Ньима начали спуск, надеясь вернуться на Южное седло до того, как закончится кислород и наступит ночь. Тенцинг и Хиллари принялись молча работать – откалывать ледорубами твердый лед и камни. Но на высоте восьми с половиной километров все происходило будто в замедленной съемке. Два с половиной часа спустя удалось сделать относительно ровную площадку для двух человек. Еще через час, когда солнце стало клониться к западу, двойка альпинистов так же медленно поставила палатку и затащила внутрь все необходимое. «Далеко внизу виднелся Западный цирк, ночной мрак уже заполнял его, – писал Хиллари. – На Южном седле я едва различал группу крошечных палаток». Он попытался сделать несколько снимков, но вскоре сдался. Стенки их палатки внезапно ожили, окрасившись изнутри мерцающим теплым светом: Тенцинг разжег горелку. Они остались одни. * * * «Как ни странно, – вспоминал Хиллари, – для такой высоты мы были очень голодны. Из рюкзаков извлекли все наши деликатесы: сардины с галетами, финики – и стали готовить кружку за кружкой горячий лимонный напиток с сахаром. В качестве особого блюда я достал банку абрикосов. Когда Тенцинг открыл ее консервным ножом и перевернул, вместо фруктов и сока выпала глыба сплошного льда. Мы положили ее в кастрюльку и после некоторого времени на горелке абрикосы стали вполне съедобными, мы съели все, не спеша и наслаждаясь вкусом». Хиллари беспокоился, хватит ли кислорода на следующий день, поэтому перевел подачу на «ночной режим» – они дышали кислородом с девяти до одиннадцати вечера, а затем с часу до трех ночи. Пробуждение в одиннадцать было не из приятных: альпинисты замерзли, поэтому Тенцинг принялся снова разжигать горелку и топить снег. В час ночи, снова начав вдыхать живительный газ, они заснули. «Боги милостивы к нам, – подумал Тенцинг. – Джомолунгма благосклонна к нам». Ветер снаружи стих. Единственным звуком в наступившей тишине было их дыхание. 29 мая 1953 года. Штурмовой лагерь, Эверест, 8500 метров. В четыре утра Хиллари откинул полог палатки, и они с Тенцингом выглянули наружу. Утро выдалось холодным – минус 27 градусов, – но ясным. «Утренний свет уже окрашивал небо, на фоне которого отчетливо вырисовывались ледяные вершины, простирающиеся вдоль всего горизонта», – вспоминал Хиллари. Тенцинг толкнул его локтем и указал вниз, на темное пятнышко гораздо ниже и дальше ледопада. «Тьянгбоче», – сказал он. Монахи уже начали читать утренние молитвы, и восходители надеялись, что помолятся и за них. Однако стоило заняться земными делами – растопить снег для чая, приготовить еду. Хиллари накануне вечером, сняв ботинки, забыл положить их в спальник.
