В середине апреля группа немецких и австрийских альпинистов на Центральном железнодорожном вокзале Мюнхена села в поезд, идущий на юг, – это был первый этап путешествия к Нанга-Парбат. И сам вокзал, восстановленный после войны, и все остальное в городе было одновременно и старым, и новым. Американские солдаты теперь встречались на улицах Мюнхена значительно реже, а граждане, родившиеся в Баварии и пережившие Третий рейх, отныне жили в Федеративной Республике Германии со столицей в Бонне. В Генуе альпинисты сели на пароход Victoria – не на старую посудину, которая перевозила восходителей в 1934 году к месту трагедии, а на красивый новый океанский лайнер, гордость компании Lloyd Triestino Line. По прибытии в Карачи участников ждал долгий переезд по жаре до Равалпинди. Но затем правительство Пакистана предложило отправиться им город Гилгит на самолете. В конце мая экспедиция установила базовый лагерь, но не у подножия Диамирского склона, который исследовали Генрих Харрер и Петер Ауфшнайтер в 1939 году, а снова у старого и печально известного Ракиотского склона горы. Экспедиция была хорошо организована: у альпинистов имелись рации, теплые ботинки на резиновой подошве и современные высотомеры, радиостанция в базовом лагере получала ежедневный прогноз погоды от Радио Равалпинди и транслировала музыку. Ханс Эртль, работавший оператором фильма Лени Рифеншталь «Олимпия» – кинематографической оды летним Олимпийским играм 1936 года в Берлине – взял с собой камеру Arriflex и целый сундук объективов. Командой альпинистов руководил 51-летний Петер Ашенбреннер, который вместе с Эрвином Шнайдером почти два десятилетия считался виновным в том, что бросил трех шерпов на Нанга-Парбат во время катастрофы 1934 года. Но человеком, все же добившимся успеха на немецкой Горе судьбы, стал двадцатидевятилетний австриец, уроженец Инсбрука с копной жестких каштановых волос и отсутствующим взглядом. Звали его Герман Буль. Альпинизм был смыслом его жизни. Начиная с четырнадцати лет Буль совершил много знаковых восхождений в Альпах, включая Северную стену Эйгера. Но именно на Нанга-Парбат он навсегда вписал свое имя в историю. 3 июля 1953 года начальник экспедиции приказал Булю спускаться в базовый лагерь, так как погода портилась. Но у того было свое видение восхождения. Он проигнорировал указание и отправился к вершине из пятого лагеря в одиночку. Приняв стимулятор, который во время войны использовался в ВВС люфтваффе и позднее был признан опасным, Буль смог продержаться на горе более сорока часов. Он не только успешно преодолел 1200 метров до вершины, но и пережил холодную ночевку на высоте восьми километров. Как и другие восходители в Гималаях, Буль ощутил таинственное присутствие другого альпиниста. «В эти часы крайнего напряжения у меня возникло необычайное чувство, что иду не один, – писал он. – Рядом был напарник, который заботился обо мне, присматривал за мной, страховал». Когда Буль спустился в пятый лагерь, он был настолько истощен, что не мог говорить.
Но Нанга-Парбат наконец пала. Свершение Буля, как заметил один писатель пару лет спустя, – «выдающееся достижение одиночки в долгой, но еще не законченной истории альпинизма». К сожалению, Буль недолго пожинал плоды своего достижения. Как позже отмечал легендарный итальянский альпинист Райнхольд Месснер, «такому сгустку энергии, каким являлся Буль, не была уготована долгая жизнь». Герман Буль разбился насмерть в Каракоруме менее чем через три года. * * * Американцы тоже не забыли про свою гору. Год за годом они пытались получить новое разрешение на К2. В последние дни существования Британской Индии время оказалось неподходящее – политическая ситуация в Кашмире стала слишком сложной. Затем последовали независимость Индии и Пакистана и страшная резня на этой почве, Индо-пакистанская война 1947 года и раздел Кашмира по Линии контроля. Но Чарли Хьюстон продолжал бороться, несмотря ни на что: писал письма, заводил знакомства в Госдепартаменте США. Отчасти это, конечно, было личным: он хотел завершить начатое на К2, прекрасно понимая, что давнее международное соперничество в Гималаях не закончилось. «Японцы определенно что-то замышляют этим летом, но не знаю, что и где, – писал Хьюстон своему другу в конце февраля 1952 года. – Британцы объявили об экспедиции на Чо-Ойю в качестве тренировочного восхождения перед экспедицией на Эверест 1953 года». Великая гималайская гонка продолжалась. Настойчивость Хьюстона наконец дала результат. В мае 1952 года он получил зеленый свет на возвращение на К2 следующим летом. Как и две предыдущие, третья американская экспедиция в Каракорум планировала штурмовать вершину К2 по ребру Абруцци. Но были и некоторые изменения. Шерпам не дали разрешение на въезд в Пакистан, и пришлось менять планы. Для доставки припасов в третий лагерь предполагалось использовать местных неопытных носильщиков из племени хунза, а дальше альпинистам пришлось заносить грузы наверх самостоятельно. Выше шестикилометровой отметки эмерсоновская философия пригодилась снова. То же касалось и снаряжения. Производители в США перестали играть вторую скрипку и начали выпускать высококачественное альпинистское снаряжение, не уступающее европейскому. Были и другие изменения. Изначально Хьюстон планировал набрать в состав бывших членов альпклубов Гарварда и Дартмута – элиты Восточного побережья, которая, как и сам Хьюстон, доминировала в американских довоенных экспедициях в Гималаи. Однако, когда Хьюстон и Боб Бейтс начали смотреть кандидатуры шести участников, состав экспедиции несколько «озападнился». Ди Моленар и Пит Шёнинг были из Сиэтла, а Боб Крейг – из Колорадо. Теперь сердце американского высотного альпинизма было не в альпинистских клубах Лиги плюща, а переместилось на Тихоокеанский Северо-Запад. И, в отличие от предыдущих экспедиций, подвиги которых освещались в газетах, фильмы, снятые альпинистами на К2, транслировались по телевидению. Сократилось и время подхода к горе.
