Смотреть, как Ливея держит её сына и улыбается.
Смотреть, как Радан подносит флакон к её губам.
Смотреть, как Севера кивает врачу.
— Это не больно, — тихо сказал Радан. — Ты просто заснёшь.
«Засну. Навсегда. А ты скажешь, что я умерла от магической горячки. Ты подпишешь акт. Ты сделаешь меня красивой легендой. Матерью наследника, которая не выдержала послеродового истощения. Ты будешь использовать мою смерть, как пример. Как доказательство, что Брачный закон работает. Как предупреждение для других девушек: если вы не сможете родить — вы умрёте. Если сможете — умрёте тоже».
Флакон коснулся её губ. Холодный. Тонкое стекло. Жидкость пахла металлом и мятой.
«Я не хочу умирать, — подумала она. — Я не хочу умирать. Я хочу встать. Я хочу бежать. Я хочу вырвать свой браслет и швырнуть его в лицо Мешарам. Я хочу открыть дверь в архив и вытащить все контракты. Я хочу показать им, что они сделали. Всем. Каждому. Императорскому Совету. Дворецкому. Народу на площади. Я хочу, чтобы они увидели, что Брачный закон — это не защита. Это оружие против женщин».
Жидкость потекла по горлу. Холодная. Терпкая. Она почувствовала, как тело начинает тяжелеть.
«Пожалуйста, — шепнула она внутри себя. — Пожалуйста, пусть кто-нибудь увидит. Пусть кто-нибудь придёт. Пусть кто-нибудь остановит это. Пожалуйста».
Никто не пришёл.
Аурен стоял у окна.
Ливея качала люльку.
Радан убирал флакон.
Севера гладила её по щеке и улыбалась.
И Ярина понимала, что умирает. Умирает так же тихо и незаметно, как жила. Как просила. Как терпела. Как верила.
«Почему я молчала? — спросила она себя в последний раз. — Почему я не закричала? Почему я не бросила этот гребанный флакон в стену? Почему я не сказала им всем, чтобы они горели в своей имперской лжи, пока у меня ещё был голос?»
Она не знала ответа. Или знала, но он был слишком позорным.
Потому что она хотела, чтобы её любили.
Потому что она верила, что если быть хорошей, её защитят.
Потому что она думала, что свет не может быть клеткой.
Потому что она думала, что если она будет достаточно терпеливой, достаточно благодарной, достаточно удобной, то однажды кто-то увидит в ней человека.
Никто не увидел. И не увидит.
Мир начал темнеть. Края зрения сжимались, как будто кто-то закрывал занавески. Боль уходила, но вместе с ней уходило всё остальное. Звуки становились далёкими. Голос Северы, почти ласковым.
— Ты отдохнёшь, дитя моё. Ты хорошо послужила.
«Я не хочу служить. Я хочу жить. Я хочу видеть, как ваш мир рушится. Я хочу…»
Медальон на её груди нагрелся.
Вот этого она не ожидала. Старый медальон из потемневшего золота и чёрного обсидиана. Который был у неё с детства. Тот, который она всегда считала просто семейной реликвией. Он лежал у неё на груди, холодный и молчаливый, всё это время. Она почти забыла о нём. Он был просто украшением. Просто памятью о Вельских. Просто старым металлом, который не имел значения.
Но теперь он нагрелся.
Ярина почувствовала, как кожа под медальоном начинает гореть. Бирюзовый камень в центре засветился. Тускло. Едва заметно. Но достаточно, чтобы Севера, всё ещё касавшаяся её лица, отпрянула.