Еще я хорошо учусь — в смысле, учился, щас нет, скоро буду снова.
Школ у нас в селе две. Сначала — трехлетка: читать, писать, считать, как звать Государя, что такое земщина, кто из нас такой урук.
Одни учатся год — имя свое пишешь, счет до ста знаешь, хватит.
Вторые — все три года, это если всерьез. Я как раз такой.
Есть такие, кто шесть — это если совсем тупой и по два раза на второй год.
Был еще один, типа уникум: девять лет в трехлетней школе. Походу, и дольше мог, только его сожрали десятым годом.
Скажешь, мы же сами и сожрали? Слышь, ты чо? У церкви, в двадцать!
Уруки-оркоеды бывают, я читал, но это не мы. Твари его сожрали, твари — а нечего было лезть на артельное поле. По пьяни, да еще и днём.
Артель наш… Да, блин, наш! Он, не она. Как так вышло, не знаю, может, батя скажет. Пока не говорит, только лыбится со значением.
Наш артель — это про все на свете. Жать масло, мочить тварей, можно наоборот. Что получается — толкать в земщине, там берут, и в скупку, и так, на руки. Масло — совсем хорошо, кровь-кишки-размотайку — средне, но тоже за деньги. Наши пашут все: кроме тех, кто старый, мелкий или помер. С того и живем.
Во, это мое родное село, гляди. Тут дорога, на ней асфальт. Так на каждой улице: опрятно выходит, урук же не свинья — хотя он такой, везде грязь найдет.
Вот столбы, провода — розетка в каждый дом, чо.
Вот ворота гаражей, в каждом дому свои. Где-то трактор, где-то грузовик… У Бакиров — нас, то есть — пока ничего. Старое продали, новое еще поди купи.
Село называется так: Кривозеро.
Не, озера у нас нет. Ручьи есть, речка, два больших пруда. Лужи еще, когда долго дождь,.
Нас тут живет тыща двести особей, и все — черные уруки. Мужики, бабы, дети. Это важно, это запомните, еще всплывет.
Короче, пока вспоминал — дошел до Кружка. Это который при церкви, где не насмерть.
— Пришел? — спросил меня Шомер.
— А то, — ответил я.
Шомер Ахар — это вроде смотрителя Кружка. Глядит, чтоб никто не убился насмерть. Он — урук древний, совсем седой, еле ходит. Помер бы давно, но ему лень — говорит, что о-щу-ща-ет от-вет-ствен-ность. Пусть ощущает, короче: Шомер — это как дорожный столб, зачем нужен — пойди пойми, но без него будет не то.
— С кем нонеча?
— Сегодня Сахсахан.
— Это который?
Типа, на селе сильно дофига Сахсаханов? Два, три… Все пять. Да, дофига.
— Цаядов сын, — уважительно ответил я.
— За бабу?
— За имя! Стрёмное у меня, говорит.
— А я ведь говорил Кашруду, как есть, говорил. Вот помню, ты только из мамки полез, а он сразу…
Это надолго — хорошо, если влезет в час.
Сказку эту я слышал раз десять, в подробностях. Каждый раз из десяти подробности были разные: не помнит нихрена, пень старый, но голову держит ровно.
Гордая осанка, седая башка, манера трещать без умолку — чисто птица звездоболт, водится на дальнем поле. Там еще штук пять всяких тварей, то есть не штук, а видов. Однако птичка эта — самая дикая, меньше чем втроем ее не берут.
Короче, Кружок я обошел, осмотрел. Нормально так: песок, опилки, по кромке — камешки. Вынул из песка пару битых стекол — типа, навел порядок. Самому же здесь драться.