Приехали в сумерках, почти затемно.
— Вот пути, — показал дядька, прямо не слезая с трактора. — За ними вокзал. Идти лучше через мост — переходной.
— А чо не напрямки? — не выдержал я. — Была еще охота лезть на верхотуру!
— Старших слушай, — батя выдал мне подзатыльник. Не больно, не обидно — для порядку. — Поезду похрен, охота кому или нет. Размотает: ноги здесь, руки там, башка уехала в Казнь.
Потом мы стали собираться.
— Ты чего не думай, — сказал мне напоследок дядька Ахт. — Трактор — он твой. Как был, так и остался. Я присмотрю и поработаю.
— Сам не чини, — попросил я. — Если чо, зови Уманэ, он тянет.
Дядька кивнул — мол, так и сделаю. Или нет.
Все сказано, половина сделана — мы обнялись с родичем и пошли через мост.
— Второй путь, — сказал отец. — Вторая платформа.
Платформа — это длинная цепочка бетонных плит промеж двух путей, и сверху еще фонари — почти не темно. Еще это как на рынке, но без прилавка: продают, кажись, тупо всё на свете.
Иногда вместо прилавка лавка — не магазин, типа сиденье. Иногда лавка кем-то занята: эту, скажем, оседлал пьяный снага.
— Ждем, — сказал отец. — Недолго.
Так и оказалось: старик у меня опытный.
— Скорый поезд Сверловск-Харьков прибыл на второй путь, — сказала громкая баба в вышине.
— Повтори, ска! — громко крикнул лавочный снага.
— Повторяю: скорый поезд Сверловск-Харьков…
Батя поглядел на вокзальные часы, потом открыл лопатник и глянул уже туда. Я увидел корешки билетов: розовые такие, картонные.
— Походу, наш, — решил Кашруд Бакир.
Паровоз вкатился на путь с опозданием минут на пять от обещанного — народ волновался, нам с батей было похрен. Все в вагоне будем, чо.
Мы даже пустили вперед какую-то челотетку с выводком тупых громких личинок и таким же мужем — и тупым, и визгливым, и похожим на червяка.
— Пусть лезут, — сказал батя. — Поезду полчаса стоять. Ща напор схлынет…
Напор схлынул. В вагон мы зашли последними.
— Лежанки, — заметил я. — Роскошно поедем.
— Это не роскошно, это так, плацкарт, — возразил отец. — Бывает еще купэ, и даже эсвэ…
Гадом буду, мой старик зажмурился. Жуткая рожа его стала такая мечтательная, что почти добрая!
— Бать, — подергал я его за рукав. — Хватит искать, мы уже в поезде.
— Что бы ты понимал, сопляк, — ответил он, — в настоящих поездах.
Знаете, чего я заметил? Что чем дальше от родного села, тем длиньше и умнее говорит мой отец. Сложно подумать, что будет, когда доедем до Казни!
— Наши места, — вдруг вспомнил отец, — пятое и седьмое. Нижние!
А сам посмотрел на меня эдак: цени, мол, щегол!
— Чоэта твои? — влезла челобаба. — Мы первые заняли!
Дура, ну. Спорить с черным уруком в закрытом вагоне? А если и открытом, черный урук же. С другой стороны, женщин батя не бьет, и я не бью, даже дур. С третьей стороны — есть же ейный муж!
Нашлась и четвертая сторона.
— Бабу уйми, — потребовал батя. — Это для начала. Дальше — зови провожая. Или я сам позову.
Провожай пришел почти сразу — не тот, который на выходе, какой-то второй.
— Кому орем? — спросил он, хотя никто пока не орал.
— Никому, — сурово ответил отец. — Вот, билеты. Гляди.