– Не скучайте, – бросила я с порога.
– Угу, – отозвался Кирилл, не поднимая глаз.
Дверь закрылась, и я выдохнула. Можно расслабиться и прекратить притворяться хотя бы на несколько часов.
Галерея на Мойке впечатлила: высокие потолки, кирпичные стены, мягкий рассеянный свет. Народу немного около тридцати, может, сорока человек. Люди с бокалами в руках бродили между фотографиями, негромко переговариваясь.
Я взяла фужер у входа и пошла вдоль стены.
Фотографии были чёрно-белые, как в буклете. Но здесь, в большом формате, они производили совсем другое впечатление. Руки пекаря, покрытые мукой. Морщинистое лицо рыбака с сетью на плече. Женщина у ткацкого станка, освещённая косым светом из окна.
Каждый снимок, как история. Каждое лицо – целая жизнь.
Я остановилась у изображения со стариком. Он замер у огромной печи, держа в руках длинную деревянную лопату с хлебом. Глаза усталые, но добрые, натруженные, в мозолях и ожогах руки с выступающими серыми реками вен.
Ашот. Он напомнил мне его.
Горло перехватило. Я стояла перед этой фотографией и не могла отвести глаз. Вот он человек, всю жизнь делавший что-то простое и важное. Дядя Ашот кормил людей по очень доступной цене, буквально приютил меня, никому не нужную сироту.
– Это Георгий Иванович, – раздался голос рядом. – Семьдесят два года. Печёт хлеб с четырнадцати лет. Говорит, что остановится, только когда руки откажут.
Я обернулась. Илья стоял в полушаге от меня, тоже смотрел на фотографию.
– Вы пришли, – заметил он очевидное, и я услышала проскользнувшие в его слова тёплые нотки.
– Пришла.
Он не улыбался, но в глазах было что-то тёплое.
– Я рад.
– Я тоже, – призналась честно.
Мы стояли рядом, глядя на старика-пекаря. Молчали. И это молчание было уютным, как старый, доставшийся от бабушки плед.
– Расскажите о нём, – попросила я. – О фотографе.
– Андрей? – Илья повернул ко мне голову. – Мы знакомы двадцать лет. Он тогда был студентом, снимал свадьбы и корпоративы за копейки. А в свободное время ездил по деревням, искал таких вот… – он кивнул на фотографию, – мастеров. Людей, которые что-то делают руками.
– Почему?
– Говорит, это исчезающий мир и уверен, что через поколение ничего от него не останется. Всё заменят машины и конвейеры, – Илья помолчал. – Он хочет сохранить хотя бы такую память о ремесленниках.
Я снова посмотрела на старика. Через поколение. Машины и конвейеры. Как тот цех в Шушарах, из-за которого я умерла в другой жизни.
– Пойдёмте, – мужчина мягко тронул меня за локоть. – Познакомлю вас с автором этих картин.
Андрей оказался невысоким мужчиной с полуседой бородой и цепким взглядом карих глаз. Он стоял в окружении небольшой группы людей, что-то объяснял, размахивая руками.
– Андрюха, – окликнул его Илья, – прошу прощения, можно тебя на минуту?
Фотограф обернулся, расплылся в улыбке:
– Разумовский! Пришёл всё-таки!
– Обещал же.
Они коротко, по-мужски обнялись. Потом Андрей перевёл взгляд на меня:
– Неужели у тебя, наконец-то, появилась девушка? Да ещё такая красавица?
– Мы просто знакомые, – отрицательно качнул головой Илья, я же не знала, куда себя деть от смущения. – Любовь, – представили меня, – Андрей, мой старый друг. Любовь…